Текст книги "Искатель, 2006 №1"
Автор книги: Гарольд Мазур
Соавторы: Песах Амнуэль
сообщить о нарушении
Текущая страница: 3 (всего у книги 13 страниц)
Несмотря на то что в комнате было скорее тепло, нежели прохладно, старик и девочка не снимали своих зимних нарядов, но при этом по их виду никак нельзя было сказать, что они испытывают от них хоть малейшее неудобство. Соседство с жуткими страшилами, казалось, тоже нисколько их не смущало. И старик и девочка смотрели на диковинных соседей не только без всякого страха, но даже и без особого интереса.
Снова прозвенел колокольчик, и давешний голос перечислил номера очередных счастливчиков. Крылатые гиганты сверились с зажатыми в огромных кулаках бирками и, согнувшись в три погибели, нырнули в отворившуюся дверь. Зеленые чертики попрыгали со стула и нестройной толпой поскакали следом.
Старик проворчал себе под нос что-то вроде «бюрократы» и, стащив шапку и рукавицы, сунул то и другое в стоявший у его ног объемистый мешок.
– Не жарко? – спросил он, повернувшись к девочке. Та молча покачала головой.
Снова наступило тягостное ожидание. Девочка поболтала ногами, потом потянулась к мешку и, достав из него пару мягких игрушек, пристроила их себе на колени. Дед покосился на нее и усмехнулся в бороду – ребенок, что с нее возьмешь. Их товарищи по ожиданию не обратили на действия девочки ровным счетом никакого внимания. Она сравнила игрушки и сунула одну обратно в мешок, оставив себе белого плюшевого зайчика.
Игрушка была на удивление искусно сделана. Вроде и не слишком похожая на настоящего зайца, она была ну точно как живая. Веселая мордочка, блестящие лукавые глазки, кокетливо согнутые ушки – все так и лучилось добрым озорством и кипучей шаловливой энергией. Казалось, вот-вот игрушка зашевелится и, спрыгнув с колен девочки, поскачет по полу. Девочка поднесла зайчика к лицу и, улыбнувшись, слегка щелкнула его пальцем по уху. Выражение заячьей мордочки неуловимо изменилось. Теперь со стороны казалось, что игрушка недовольно хмурится. Девочка тихонько засмеялась и погладила зайчика по пушистой голове…
Полчаса минуло в молчании, нарушаемом лишь скрежетом зубов нервных щетинистых субъектов. Потом – звон колокольчика и очередные номера. Нервные личности гурьбой рванулись к входу. Последний из них не утерпел и, опустившись перед порогом на четвереньки, прыгнул в дверной проем по-собачьи. Следом, вихляясь и стуча костями, в туман нырнули мертвецы. Последними комнату покидали бледные нелюбители света. Один из них оглянулся и, смерив старика и девочку недобрым взглядом, презрительно усмехнулся.
– Вали, вали, кровосос, – беззлобно буркнул старик. – Не оглядывайся.
«Кровосос» дернул плечом и растворился в тумане. Дверь закрылась. Старик и девочка остались вдвоем. Старик поднялся и, заложив руки за спину, прошелся туда-сюда по комнате, выглянул в окно, потом вернулся на свой стул. Девочка тяжело, не по-детски вздохнула.
Коротко звякнул колокольчик, и знакомый голос произнес:
– На сегодня все. Идите домой.
– Безобразие! – пророкотал старик и в сердцах хватил себя кулаком по колену.
– Тише, дедушка! – девочка дернула его за рукав. – Что ж поделаешь, дядю Клауса тоже вон не пустили!
– Безобразие, – чуть тише повторил старик. – Да что они тут о себе возомнили? Бюрократы! Эй, кто там?! – гаркнул он, обращаясь к потолку. – А ну выдь к народу, поговорить надо!
Через минуту в дальнем углу комнаты открылась крошечная незаметная дверка и оттуда вышел бородатый гномик. Внешне он был очень похож на гневливого деда, только одет полегче – в красные порты, белую рубаху, подпоясанную шнурком, да аккуратные лапоточки, – и ростом был первому едва до колена. Не спеша прошествовав через комнату, гномик остановился перед дедом и, по-хозяйски сложив ручки на груди, осведомился:
– Ну, чего шумим? – Голос был тот самый, что объявлял номера, разрешенные на выход.
– А того и шумим! – грозно нахмурился дед. – Почему меня не пускают? Развели тут бюрократию! Бирок этих напридумывали, точно мы вещи в гардеробе! – Он со злостью швырнул на пол берестяной кружочек с номером.
Гномик укоризненно покачал головой, подобрал бирку и сунул ее за пазуху.
– Каждый год одно и то же, – вздохнул он. – Ну когда ж ты угомонишься? Бирки – это для порядку, потому как имена ваши выговаривать – язык сломаешь. И, к слову, вещам в гардеробе бирок не выдают.
– А почему меня не пускают? – гнул свое старик.
Гномик ловко запрыгнул на соседний со стариком стул, сел, свесил ножки.
– Потому что тебя там не ждут.
– Да как не ждут! – возмутился дед. – Упырей, вурдалаков, нежить злобную – их, значит, ждут, а меня нет!
– А тебя нет, – печально подтвердил гномик.
– Так ведь праздник же! Не может же быть, чтобы все обо мне забыли!
– Забыть не забыли, а ждать не ждут, – отрезал невозмутимый гномик.
– Ясное дело! – Старик снова возвысил голос: – Как же им ждать-то, если я за последние двести лет и десяти раз в Большом Мире не был!
Девочка осторожно подергала его за рукав.
– Ты кислое-то с пресным не мешай, – посоветовал гномик. – Причину со следствием не путай. Кричишь вот, а зря. Мы ж тебя потому не пускаем, что о тебе же и заботимся! При том уровне ожидания, который для тебя зафиксирован, у тебя нет никаких шансов материализоваться в Большом Мире. – Произнося заумные слова, гномик слегка раздулся от гордости. – Выпусти мы тебя, и останетесь вы с внучкой на веки вечные духами бесплотными, сиречь привидениями. И вернуться даже не сможете. Тебе оно надо?
– «Матерно лизаться», – передразнил дед. – Тьфу! Нахватались ученых словечек…
– Мало нахватались, – вздохнул ничуть не обидевшийся гномик. – Думали, вовек житье наше не изменится, а жизнь-то вона как вперед ушла! Уж, пожалуй, и не догнать теперь…
– А я все равно не верю, – упрямо тряхнул головой дед. – Не верю, чтобы под Новый Год да меня в Большом Мире не ждали!
– Зря не веришь, – помолчав, тихо произнес гномик. – Одно и то же каждый год тебе твержу, а ты сам как дите неразумное – все чуда ждешь. А чуда-то не будет. Другими люди стали, с прежними не сравнять. Не верят они в то, во что раньше верили. Их теперь чудеса не радуют, пугают только. Раньше-то как было? Человек в мире, который вокруг него, загадку видел. Тайну, которую вовек умом не постичь, сколько ни старайся. Раньше Мир для людей живым был. Со своей душой, со своими прихотями, причудами, желаниями, людям не понятными. Оттого и было в нем много такого, чего нынче и в сказках не сыщешь. А человек-то у Мира в гостях был и о том, чтоб супротив его воли пойти да указывать ему начать, даже и помыслить не мог. А теперь что? Люди себя хозяевами возомнили! Сами законы пишут, по которым Природе существовать должно. Мир окружающий для них теперь механизма бездушная и ничего более, живым они его более не считают. Так он для них больше и не живой. Мир-то, он ведь к каждому той стороной поворачивается, которую от него ждут. Чего увидеть захочешь, то и увидишь. – Гномик посмотрел на деда. Тот сидел, свесив голову на грудь, и поверх бороды угрюмо смотрел в пол. – А мы-то с тобой от того, от старого, Живого Мира остались. Вот так-то…
– Так ведь и упыри с вурдалаками из того же мира, – заметил старик. – Почему ж их-то не держите? По мне, так лучше никого, чем такую нежить к людям пускать. А вы тут для них целый вокзал устроили!
– Ну чего зря языком молоть? – поморщился гномик. – Не хуже меня ведь знаешь, что Ближний Круг только до тех пор и существует, пока хоть кто-то отсюда в Большой Мир выходит да обратно возвращается! А иначе зачем мы нужны? А «вокзал» мы им устроили, потому как по одиночке никто из нас в Большой Мир проникнуть уже не в состоянии. Сила у нас уж не та. Сам про то ведаешь, а иначе сидел бы ты тут! Только сообча еще и могут нашенские обитатели Грань переступить…
– Так почему бы тогда и меня не… того… – осторожно предложил дед. – Сообча-то.
– Тьфу ты нуты! – рассердился гномик. – Ну, вытолкнем мы тебя сообча, а дальше что? Говорю ж тебе: про-явиться-то в Большом Мире ты все равно не сможешь. Потому как НЕ ЖДУТ тебя там!
– Не понимаю я… – вздохнул, помолчав, дед. – Страхов ночных, смерти лютой – ждут. А добра да радости, выходит, нет? Почему так-то?
– Сам не понимаю, – признался гномик. – Хотя соображения кое-какие есть… Думается мне, что люди над миром хоть и хозяйничают, а про себя мыслишку держат, что властвование их, оно не на веки вечные. Что однажды повернется к ним Мир недоброй стороной да властвование это и прекратит. И придется им ответ держать за спесь свою и своеволие. Боятся они, а кто боится, тот сам к себе зло и притягивает.
– А может, и не так все, а проще гораздо, – продолжил гномик, заметив, как дед скептически хмыкнул в усы. – Через всезнание свое мнимое да своеволие безнаказанное разучились люди удивляться да радоваться. Очерствели души людские, коростой покрылись. И через коросту эту мало что из окружающего Мира пробиться может. И скучно душам людским под этой коростой, хотят они в Мир выглянуть – а не могут, не умеют уже. И ждут они, когда снаружи хоть что-нибудь пробьется. Да вот беда – чудеса добрые да радостные достучаться до души человеческой уже не в силах, а вот страх лазейку еще находит. Страх-то, он ведь всегда посильнее был. Так, может, потому люди так и любят себя пугать, что хоть через страх связь свою с окружающим Миром чувствуют, и помогает этот страх им хоть на время живыми себя ощутить…
– Но ведь дети же там, – дед перешел на просящий тон. – Они-то как же без сказок, без чудес добрых?
– А у них теперь другие чудеса. Нынешнее дитятко как услышит «Дед Мороз», так о чем подумает? О тебе? Да как бы не так! О картинке в телевизоре оно подумает, вот о чем! Кто из детей-то нынешних слышал, как вьюга воет, как дождь шумит? Не слышат они, как листочки шелестят, как птички поют, как ручеек звенит… и ведь не делось все это никуда, а только неинтересным для них стало. У них ведь теперь все мысли о телевизорах, о компьютерах да о «музыке» своей. Бум-бум, бум-бум, бум-бум… – Гномик поморщился как от зубной боли. – И в подарок им теперь не игрушка плюшевая нужна, – девочка прикрыла зайчика ладошкой, – …и не книжка интересная, а игра електронная, телефон с сотами али что навроде того.
– Так что же, это скоро здесь вместо нас покемоны да телепузики с напланетянами сидеть будут? – с горечью в голосе поинтересовался Дед Мороз.
Гномик посмотрел на него с веселым интересом.
– Интересуешься, значит, тем, что в Большом Мире творится? Тоже, я гляжу, словечек нахватался!
Дед покосился на внучку и угрюмо насупился.
– Нет, телепузики здесь сидеть не будут. Потому как у них свой мир имеется вир-ту-аль-ный, – по слогам выговорил гномик. – И наш им без надобности. Да и Боль-шой-то им не шибко нужен. Коли дальше так пойдет, как сейчас, так скоро телепузики эти и без людей прекрасно обойдутся. В отличие от нас…
– Так что ж делать-то теперь? – сокрушенно вопросил дед.
– Жить да радоваться, – вздохнул гномик. – Про тебя-то люди еще вспоминают, и память эта тебя в теле держит. А здесь, в Ближнем Круге, если подумать, не так уж и плохо. Травка зеленеет, солнышко светит. Хоть и не ярко, но все же. Мы вот с тобой сидим, разговоры разговариваем, кричишь ты на меня, а подумал бы, каково сейчас феям да эльфам лесным, фавнам всяким да кентаврам с русалками! А лешие? А кикиморы? А скольких еще перечислить можно! Они-то, почитай, уж все в Дальнем Круге. И давно. И возврат им вряд ли будет. Да что говорить, я сам-то, наверное, последний домовой здесь и остался! А ведь в Дальнем Круге не побеседуешь и на солнышке не погреешься. Нету там солнышка!
Дед Мороз строго глянул на гномика и сделал ему знак, указав глазами на притихшую внучку. Домовой в ответ лишь махнул крошечной ладошкой: она, мол, и без нас давно уже все знает. Дед помолчал, потом хлопнул себя ладонями по коленям, крякнув, поднялся со стула и подхватил свой мешок.
– Ладно, не будем тебя попусту отдел отвлекать. Ты уж извини, если что не так.
– Да чего уж…
– Пойдем, внучка, чего тут зазря просиживать.
Девочка задержалась немного, протянула плюшевого зайца домовому.
– Вот возьми, дедушка, д ля деток твоих иль для внучков.
Домовой обеими руками взял игрушку.
– Спасибо тебе, Снегурочка.
– Можно мы на будущий год опять придем? – тихо спросила девочка.
– Да приходите, конечно! Кто ж вам запрещает.
Девочка нерешительно потупилась, потом искоса стрельнула глазами на гномика.
– Скажи, дедушка домовой, а в Дальнем Круге… там страшно?
– Не был я там, милая, – чуть помедлив, ответил домовой. – Не знаю…
Девочка молча кивнула и пошла вслед за дедом. Домовой дождался, пока за ней закроется дверь, и горько усмехнулся:
– Но скоро узнаю. Да только рассказать тебе, девонька, уже не смогу. – Он посмотрел зайцу в глаза. – И нету у меня ни деток, ни внучков. Один я остался…
Гномик спрыгнул со стула и, прижимая к груди дареную игрушку, понуро побрел к своей дверке…
Валентина, затаив дыхание, отвернула последний уголок ткани и с облегчением вздохнула. У нее на ладони лежал маленький плюшевый медвежонок. Потертая «шкурка» медвежонка выцвела от времени, на животе красовалось большое чернильное пятно, и все же игрушка не выглядела старой или заброшенной. Глазки-бусинки, точно живые, с укором смотрели на Валентину. Казалось, медвежонок вот-вот моргнет и скажет: «Что ж ты, девочка Валя, совсем про меня забыла?»
Валентина удивленно покачала головой и пробормотала себе под нос:
– Все такой же. И откуда взялся? Ведь не было его здесь, точно помню. А я уж думала, ты совсем потерялся, – шепотом попеняла она игрушке. – Ну да ладно. Кстати вернулся. Будешь внучке подарочком.
Валентина подула медвежонку на мордочку, и сослепу ей показалось, что игрушка недовольно сощурила глазки. Услышав за спиной шаги внучки, Валентина быстро набросила на медвежонка тряпицу.
– Бабушка, а Дед Мороз придет?
Валентина посмотрела на сверток в руке и, улыбнувшись каким-то своим мыслям, кивнула:
– Придет, Оленька, обязательно придет…
Павел АМНУЭЛЬ
ВЕТВИ
повесть
– Басс, – сказала Памела, заглянув в комнату, где муж смотрел, как на экране компьютера бьются созданные им полчаса назад рыцари неизвестной страны. – Басс, – повторила Памела, потому что Себастьян не отрывал взгляда от не очень удачной компьютерной анимации, – ты можешь меня выслушать?
Себастьян Флетчер повернулся к жене.
– Я тебя всегда внимательно слушаю, моя милая, – сказал он, улыбаясь, но улыбка не обманула Памелу. Муж вторую неделю бился над пятиминутным клипом, придумывая положения, движения, выражения лиц персонажей – он был недоволен собой, и шеф его тоже был недоволен, а то, что заказчика показанные отрывки вполне устроили, ничего не значило: и Себастьян, и Мэтью Грин, его начальник, прекрасно понимали, что работа только начинается, и потребуется еще не одна неделя, прежде чем, глядя на движения персонажей, можно будет сказать сакраментальное: «И вот хорошо весьма».
– Я нашла синяк на спине Элен, чуть ниже левой лопатки, – сказала Памела.
Себастьян нажатием клавиши остановил изображение, битва превратилась в неподвижную картинку, батальное полотно, нарисованное торопливой рукой не очень старательного художника.
– А… другие? – спросил Себастьян.
– Тот, что появился в понедельник, совсем исчез, – сказала Памела, – а позавчерашний еще виден, но, когда я нажимаю, уже почти не болит – во всяком случае, Элен не жалуется. Но этот, новый…
– Я тебе говорил, Пам, нужно было сразу обратиться к врачу, – сердито сказал Себастьян. – Может, это какая-то болезнь крови, и мы теряем время…
– А если нет? – устало проговорила Памела. Разговор этот происходил не впервые, и новых аргументов у нее не было, она сама ужасно боялась, но так и не могла оценить – чего больше: того, что у девочки может оказаться редкая болезнь крови (конечно, редкая, разве у многих детей вдруг обнаруживаются на теле кровоподтеки?), или того, что Элен кто-то бьет в детском саду, а миссис Бакли может подумать… О Господи!
– Пам, – сказал Себастьян, – завтра я сам отвезу Элен в детский сад и поговорю с…
– Нет! – вскричала Памела. – Помнишь, что она сказала, когда у Элен пропал пакет с завтраком? «У нас этого произойти не могло, вы должны, миссис Флетчер, лучше следить за девочкой…»
– Я прекрасно помню, что сказала эта дура, – с досадой отозвался Себастьян. – У них в саду никогда не бывает происшествий. Но если кто-то бьет нашу Элен, то только там, других вариантов нет.
– А если это болезнь?
– Пам, – решительно сказал Себастьян, – давай все-таки покажем Элен миссис Балмонт. Она пошлет девочку на анализ крови…
– И если это не болезнь, Басс, ты можешь себе представить, что начнут говорить о нас в городе?
– Существует врачебная тайна… – начал Себастьян и замолчал под свирепым взглядом жены.
– Так, – сказал он. – Давай что-то решать, Пам. Или – или. Или мы показываем Элен врачу, или я разговариваю с миссис Бакли.
Оба решения были плохими.
– А если… – проговорила Памела, глядя мужу в глаза и заставляя его не отводить взгляд. – Если ты поговоришь с Фионой? Она могла бы проделать все анализы так, что никто…
– Пам! – воскликнул пораженный Себастьян. – Ты хочешь, чтобы я…
– Другого выхода нет, не правда ли, дорогой?
Памела сказала это со странной интонацией – одновременного осуждения, прощения, необходимости и единственности предложенного выхода.
Года три назад у Себастьяна случился небольшой роман с доктором Фионой Беннетт, небольшой в том смысле, что не очень длительный, не очень бурный и, к счастью для семьи, благополучно закончившийся. Неизвестно, правда, что могло бы произойти, будь у Памелы другой характер. Однажды она застала мужа с этой женщиной – ничего предосудительного, они сидели на скамейке в больничном парке, у Басса были тогда проблемы с легкими – слишком много курил, – доктор Беннетт назначила ему курс физиотерапии и убедила бросить курить, чего Памеле не удалось за годы семейной жизни. Памела заехала в больницу после работы, шла к главному корпусу по боковой аллее, где больше тени, и увидела… Мирная беседа, но у Басса так сияло лицо… Памела повернулась и ушла, и вечером ничего не сказала мужу, хотя слова вертелись на языке разные, в том числе такие, каких Памела никогда в жизни не произносила вслух.
Всю ночь она лежала без сна и думала, а утром сказала: «Если у нас не будет ребенка, мы долго не продержимся».
Так они оказались связаны одной нитью – их приемная дочь Элен и доктор Беннетт, которая, скорее всего, ничего не знала о давнем утреннем разговоре.
– Пожалуй, – пробормотал Себастьян, – это действительно выход. Правда, я уже столько времени не видел мисс Беннетт…
Памела промолчала. Она не была уверена в том, что муж говорит правду, но и в том, что он лжет, у нее не было ни малейшей уверенности.
– Договорились, – сказал Себастьян, запуская программу анимации, – завтра же позвоню. Уверяю тебя, дорогая, это, скорее всего, ерунда, о которой не стоит беспокоиться.
Сам он так не думал.
Элен появилась в их жизни чуть больше года назад – немного грустный, хрупкий, нежный и очень отзывчивый ребенок. Памела и Себастьян были женаты седьмой год, любили друг друга еще со школы, оба не сомневались, что поженятся, как только получат аттестаты, но все оказалось сложнее: у Пам умер отец, а Басс поступил в компьютерный колледж, днем учился, а вечерами приходилось подрабатывать, и только ночи и уик-энды, да и то не всегда, оставались для встреч с его любимой Памелой. Они не то чтобы охладели друг к другу в те годы, но стали понимать: любовь – самое ценное, что есть в их жизни, но состоит жизнь на самом деле из мелочей, и если с ними не справиться…
Поженились они, когда Себастьян устроился в фирму «Орион» и сделал свой первый мультимедийный клип. Памела работала в супермаркете кассиршей, уставала, конечно, но, в общем, не больше мужа, и все было в порядке, когда выяснилось – на четвертом году семейной Жизни, – что детей у них быть не может. Странным образом ни Памела, ни Себастьян не были виновны в этой, как сказали им врачи, генетической аномалии – и у Пам, и у Басса с любым другим партнером все прекрасно получилось бы, но вот друг с другом… Какие-то гены оказались рецессивными, а результат… И ничего нельзя было поделать, разве что развестись и начинать жизнь сначала.
«Есть два выхода, – сказал им врач, с которым они консультировались в клинике святого Чарлза. – Первый: донорская сперма от другого мужчины…»
«Нет!» – одновременно воскликнули Памела и Себастьян, и доктор, не сбавляя темпа, перешел ко второму варианту:
«Тогда вам остается одно: взять на воспитание ребенка, лучше в младенческом возрасте, чтобы ощущения материнства и отцовства могли формироваться наиболее естественным образом…»
Так они и поступили. Правда, прежде чем в их доме появилась Элен, прошло еще чуть больше года. Время было нервным, иногда обоим казалось, что напрасно они ввязались в эту историю, но, когда Памела увидела среди сидевших рядком на маленьких стульчиках русских детишек странную тихую девочку со светлыми косичками и удивительно пронзительным умоляющим взглядом огромных черных глаз, все ее сомнения не то чтобы рассеялись – Памеле показалось, что их никогда и не было, они с Басом мечтали о такой дочери. И разве не знаком судьбы было то, что именно в этом заволжском городишке со странным, только в России и возможным названием Римско-Корса-ковск, которое и выговорить невозможно, не приняв предварительно по-русски «сто грамм на грудь», оказалась девочка, которую Памела уже много раз видела в своих снах – именно ее, Памела не сомневалась в этом, именно такую, светленькую, с косичками и огромными черными глазами?
Оформление документов оказалось процедурой предельно забюрократизованной, пройти этот путь самостоятельно Памела и Себастьян никогда не сумели бы. Слава Богу, все взяла на себя русская посредническая фирма, и хотя Басс был уверен, что большая часть заплаченных ими денег ушла на взятки чиновникам и какие-то не очень, возможно, законные юридические процедуры, но сделано все было – надо отдать должное – достаточно быстро. За девочкой, которую в России звали Еленой Петровной Ершовой, Себастьян ездил один, без жены, готовившей дом к приему ребенка.
Он привез с собой подарки – как же без них? – и, когда Леночку привели в кабинет директрисы детского дома, до тошноты приторной Ларисы Авдеевны, Себастьян достал из пакета огромного белого доброго Годзиллу с черными глазами, такими же, как у Лены, только стеклянными, пустыми и холодными. Девочка, никогда в жизни не видевшая таких дорогих игрушек, не удостоила подарок даже взглядом, она прошла через всю комнату, глядя только на Себастьяна, уткнулась носом ему в колени, обняла за ноги и сказала: «Папа».
Себастьян знал к тому времени немало русских слов – две сотни наверняка, – но сразу все забыл, он только и смог взять девочку на руки, прижать к себе и почувствовать, как быстро бьется ее сердце…
«Леночка очень привязчивая, – то ли с неодобрением, то ли со скрытым намеком сказала директриса. – Вы уж ее любите, не обижайте, а то ведь…»
Когда Себастьян вернулся с Элен в Хадсон, Памела ждала их на вокзале, муж нес девочку на руках, потому что она уснула по дороге из Нью-Йорка. Он передал ребенка жене, и Элен – Себастьян стал называть ее на свой манер, как только они пересекли границу России, – не проснувшись, обняла Памелу за шею, потерлась о нее носом и что-то пробормотала.
«Мне послышалось, – спросила Памела, – или она назвала меня мамой?»
«А как ей еще тебя называть, милая?» – улыбнулся Себастьян и полез обратно в вагон – за вещами.
Себастьяну нужно было время, чтобы подготовиться к разговору: Фиону он не видел почти три года, расстались они тогда без сожаления, оба были уверены, что больше не увидятся – им стали не нужны эти встречи, и с какими словами обратиться сейчас к бывшей любовнице, Себастьян не знал, всякое слово могло оказаться деструктивным, разговора не получится, и к какому врачу тогда обращаться, он не имел ни малейшего представления.
Утром по дороге на работу Себастьян отвез Элен в детский сад, убедился, что синяк под лопаткой невозможно заметить, если не снять с девочки обтягивающего платьица, и в фирме, уже сидя за компьютером, продолжал думать о том, что скажет Фионе, и поймет ли она его правильно.
В одиннадцать будто что-то подтолкнуло его изнутри, Себастьян набрал номер телефона, который, как оказалось, прекрасно помнил, и, услышав знакомое «Это доктор Беннетт», произнес:
– Фиона, это Себастьян, извини, что я тебя беспокою…
– Господи, Басс! – отозвалась доктор Беннетт с такой откровенной радостью, что Себастьяну стало не по себе: неужели он ошибся, неужели их встречи были для Фионы гораздо важнее, чем она старалась изобразить? – Басс, я так рада тебя слышать!
И сразу, без перехода, очень серьезным, даже отчужденным голосом:
– Извини, я сейчас занята, перезвоню тебе, как только освобожусь.
Трубку Фиона положила, не дожидаясь ответа.
Себастьяну пришлось два часа – до самого обеда – мучить себя вопросом: позвонит или нет? И что делать, если не позвонит?
Звонок раздался ровно в час, и на этот раз голос у Фионы был в меру приветлив, в меру заинтересован и в меру отстранен:
– У тебя ко мне дело, верно?
– Д-да, – отозвался Себастьян, – именно дело. Фиона, понимаешь, у нас с Пам…
– Давай, – прервала его доктор Беннетт, – встретимся в кафе «Джорди», это напротив клиники, у меня будет сорок минут времени, и ты все объяснишь.
– Когда…
– Я там буду через пять минут.
– Я не успею раньше чем за…
– Ты все еще в «Орионе»? Значит, двадцати минут тебе достаточно.
Себастьян не сказал бы, что за прошедшие годы Фиона сильно похорошела. Она стала строже, она иначе теперь смотрела, она вообще стала другим человеком, к которому невозможно было применить прежние понятия о красоте. Все, что думал раньше Себастьян о Фионе, не имело отношения к этой женщине, уверенной в себе, смотревшей на него скорее с медицинским любопытством, нежели с женским интересом. «Но ведь она действительно была рада меня услышать», – сказал себе Себастьян и подумал, что, возможно, сильно ошибся.
Они заняли столик у окна, Фиона только кивнула официанту, и он сразу принес обоим по стакану апельсинового сока, яичницу с беконом и черный кофе с лимонной долькой.
– Я здесь каждый день обедаю, – сказала Фиона, – мои вкусы хорошо известны… Рассказывай, не теряй времени. Что случилось? С тобой или с Памелой?
Чтобы рассказать с самого начала историю об удочерении девочки из России, Себастьяну понадобилось больше времени, чем он рассчитывал, и когда он лишь подошел к сути разговора, часы показали два, Фиона слегка покачала головой, пришлось прекратить дозволенные речи.
– Ты торопишься, – огорченно сказал Себастьян, – а я еще не добрался до главного.
– Главное ты уже сказал, – мягко произнесла Фиона. – Главное: вы с Памелой счастливы друг с другом и с этой девочкой. Остальное менее существенно.
– Тебе нужно идти?
– Неважно. Рассказывай, что случилось с Элен. Наверняка не с вами. Итак?
– Недели полторы назад Пам обнаружила на левой руке Элен довольно большой кровоподтек. Мы спросили ее: «Кто-то ударил тебя в детском саду?» – «Нет», – ответила она, и мы не стали допытываться. Через пару дней синяк пожелтел, как положено, и исчез. А на следующий день вечером я увидел кровоподтек у Элен на ноге, там, где сама она заметить его не могла. И на этот раз девочка утверждала, что ни в саду, ни на улице никто ее пальцем не тронул. Этот синяк через несколько дней прошел так же, как и первый. А вчера появился третий – под левой лопаткой, – и мы с Пам решили…
– Да, я понимаю, – задумчиво сказала Фиона. – Если Элен никто не бил, то это может быть болезнью крови. Нужно обратиться к врачу, а вы боитесь это сделать, потому что анализы могут оказаться хорошими. Если Элен здорова, значит, кто-то ее все-таки ударил, и врач обязан сообщить об этом в полицию…
Себастьян кивал головой, он не хотел слышать того, что говорила Фиона, он и Памела думали об этом дни и ночи, он надеялся, что Фиона сделает иной вывод, она всегда находила неординарные решения, почему сейчас мысль ее двигалась по той же колее, из которой не выбраться?
– А если учесть, что не так давно осудили уже вторую женщину, убившую приемного ребенка из России, – продолжала Фиона, не замечая волнения Себастьяна, – то легко представить, чем все это может обернуться для вас с Памелой.
Себастьян молчал.
– Ты хочешь, чтобы я сделала анализ крови неофициально, в лаборатории клиники? – спросила Фиона после непродолжительного молчания.
Себастьян кивнул.
– Ты надеешься, что девочка здорова, верно? Если анализ это подтвердит…
– Пожалуйста, – взмолился Себастьян. – Давай не будем обсуждать, что произойдет потом. Я хочу знать, что с Элен!
– Завтра в семь тридцать, – сказала Фиона, – подъезжайте к шестым воротам кампуса. Я вас встречу. Основной анализ будет готов к вечеру, для детального понадобится около недели… Извини, Басс, мне действительно пора.
– Я знал, что ты не откажешь, – пробормотал Себастьян, помогая Фионе надеть плащ.
– Пожалуйста, – поморщилась Фиона, – только без сантиментов.
Доктор Беннетт позвонила Себастьяну на мобильный телефон, когда он показывал менеджеру практически уже готовый клип компьютерной игры «Цивилизация стасиса». Ответить Себастьян не мог и взволновался так, что скомкал объяснение идеи финала, на вопросы отвечал не думая и, похоже, завалил презентацию.
– Учтите наши замечания, Флетчер, – сказал Мэтью Грин, генеральный менеджер фирмы, – и покажите клип завтра. Идея хорошая, но, кажется, вы сами не очень понимаете все ее достоинства.
Достоинства собственной идеи Себастьян понимал прекрасно, но сейчас думал о другом и, выйдя из кабинета, сразу набрал номер Фионы.
– Что?.. – начал он, забыв поздороваться.
– Ничего, – сообщила Фиона, – кровь нормальная. Я, конечно, проведу полный анализ, но девять шансов из десяти, что и он ничего не покажет. Девочка здорова.
– Не понимаю, – пробормотал Себастьян. – А не может ли это быть болезнью не крови, а кожи? Слишком чувствительная, например. Достаточно тронуть…
– Ты сам сказал, что никогда прежде у девочки не было кровоподтеков, верно? – с хорошо слышимым раздражением в голосе сказала Фиона. – Или вы с Памелой к ней за весь год ни разу не прикасались?
Себастьян вспомнил, с какой страстью тискала Памела девочку при каждом удобном случае, и вынужден был признать, что Фиона, конечно, права: если бы у Элен оказалась слишком нежная кожа, синяки должны были появиться еще год назад.
Может, они и появлялись, а он не замечал? Нет, исключено, уж Памела непременно обратила бы внимание, купая Элен.
– Почему ты молчишь? – спросила Фиона.
