Текст книги "Искатель, 2006 №1"

Автор книги: Гарольд Мазур

Соавторы: Песах Амнуэль
сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 13 страниц)

Ручка не нашлась. Неделю спустя Себастьян купил новую и держал ее теперь в пластиковом «флакончике», прилепленном к боковой поверхности экрана.

– Все эти мелочи, – говорил Форестер, – к которым мы настолько привыкли, что не обращаем внимания… Это проявления Мультиверса в нашем мире. Попросту говоря, множество миров…

– Параллельные миры, – пробормотал Себастьян.

– Что? – переспросил физик. – Ах, это… Нет. Похоже, но не то. Параллельные миры самостоятельны и самодостаточны, попасть в них можно разве что на страницах фантастических романов, а я говорю о физически едином мироздании – Мультиверсе, – состоящем из бесконечного, по идее, множества вселенных. Не параллельных миров, отнюдь! Все миры Мультиверса возникают друг из друга, проникают друг в друга, да, собственно, и не существуют друг без друга. Каждое наше решение, каждый наш сознательный или бессознательный выбор рождает новую вселенную, потому что, если вы выбираете – уволиться с работы или остаться, несмотря на плохие отношения с шефом, – то исполняются на самом деле оба варианта, и если вам кажется, что вы решили уйти, то решение остаться принимает ваш двойник в том мире, который возник, когда вы приняли решение. В современной физике это уже стало общепринятой идеей, как в свое время общепринятой стала идея постоянства скорости света, хотя общество об этом еще не знало, а те, кто знал, считали идею невероятно глупой. Теперь смотрите, – продолжал Форестер. – Мультиверс гораздо богаче наших прежних о нем представлений. Эверетт писал о ветвлении волновых функций. Гелл-Манн – о том, что ветвятся не только квантовые процессы, но и все, что происходит в мире. Русский физик Менский – о том, что наша свободная воля определяет, в каком из бесконечного множества ветвей Мультиверса мы окажемся в следующее мгновение. А я… В своем докторате я хотел доказать, что ветвление не создает независимых вселенных, все миры связаны друг с другом через горловины – через тот объект или процесс, чье первичное ветвление и создало эти многочисленные вселенные…

– Черт, – пробормотал Форестер, бросив взгляд на отрешенное лицо Памелы и на Себастьяна, внимательно прислушивавшегося к звукам, доносившимся снаружи: ему казалось, будто к дому подъехал грузовик, и оттуда что-то сваливали на землю – то ли бетонные блоки, то ли осадные устройства, чтобы журналисты могли выбить дверь и ворваться на частную территорию, охраняемую законом. – Черт, – повторил физик, – Себастьян, я вас умоляю… Ваша жена… Но вы-то должны меня выслушать, иначе… Вы хотите увидеть свою дочь?

– Да, – сказал Себастьян. – Но Элен нет, она на наших глазах…

– Я об этом и говорю! – воскликнул Форестер. – Как сказать, чтобы до вас дошло наконец? Вы, я, ваша жена, Фиона, Элен, президент Буш, губернатор Шварценеггер, индеец чероки, любой человек, любой, понимаете, и любое существо, даже если оно не обладает разумом… Каждый объект Мультиверса многомерен, каждый существует в бесконечном числе вселенных, и только это обстоятельство позволяет Мультиверсу проявлять себя как единое, пусть и бесконечно сложное образование. Понимаете? Вы, Себастьян, существуете не только здесь, сейчас, в этой комнате, из которой вы так стремитесь выйти, чтобы попасть в лапы журналистов. Вы существуете во множестве миров, которые когда-то по вашей же воле и выбору ответвились от нашего. Вы существуете – вы, а не ваш двойник! – и в этом мире, и в том, где вчера утром решили не пойти на работу, а в нашем пошли, и в том мире, где в прошлом году вы с Памелой поехали отдыхать на Майорку, а в нашем мире решили не ехать и остались дома… Эти многочисленные Себастьяны – вы, все они в вас. Не как потенциальные возможности – то, что могло произойти, но не случилось, потому что вы выбрали иной путь. Они существуют на самом деле, все они – это вы, они в вас – не психологически, а физически, реально, вы их – себя! – ощущаете, не осознавая этого, но все они участвуют в принятии решений, и – вот что главное, Себастьян! – время в разных мирах может течь по-разному, и если здесь вам… сколько?

– Тридцать два, – пробормотал Себастьян, честно пытаясь понять то, о чем толковал Форестер, но понимая только, что ничто из сказанного не задерживается в сознании, не то время выбрал физик для объяснений, действовать нужно, а не разговаривать…

– Тридцать два, – повторил Форестер. – А в другом мире вам может быть уже семьдесят. В третьем – девятнадцать, и не потому, что время там идет вспять, а потому, что развилка произошла, когда вам было, скажем, семь лет, здесь прошла четверть века, а там – только двенадцать лет… И все это вы, единое существо, единая суть. Понимаете?

– Да, – неожиданно для самого себя сказал Себастьян. Может, он действительно все понял, не осознав этого. Вопрос возник, как ему показалось, сам по себе, и он спросил, не потратив ни секунды на раздумья: – Но Годзилла не мог быть Элен ни в каком возрасте! О чем вы говорите, Дин? Это существо…

– Элен, – кивнул Форестер, – тоже Элен, уверяю вас. Иначе просто не может быть.

– Но…

– Погодите, послушайте! Вы не знаете, какое решение могла принять девочка… Какой выбор. Остаться с вами или уйти в придуманный мир… Вы купили ей эту игрушку. Когда?

– В прошлом году, – сказал Себастьян. – Плюшевый Годзилла, он ей так нравился, но зимой из него посыпались опилки, пришлось выбросить, Элен сама положила игрушку в мешок и отнесла в мусорный бак. Не хотите же вы сказать…

– Хочу, – твердо произнес Форестер. – Когда-то Элен серьезно думала (у детей это всегда серьезно, да что я вам говорю, вы это лучше меня знаете!): остаться ей с вами или уйти в тот мир, где живет настоящий Годзилла, который ее любит, или самой превратиться в Годзиллу, стать сильной, как он, умной, как он…

– Но это невозможно!

– Возможно. Это – выбор. С физической точки зрения не имеет никакого значения – выбираете вы между чаем и кофе или между возможностью вырасти обычным человеком или монстром с шестью лапами. Все варианты осуществляются, различны только величины вероятностей. Скажем, миры, в одном из которых вы выбираете чашку кофе, а в другом – стакан чая, осуществляются с равными вероятностями – пятьдесят на пятьдесят. Миры же, в одном из которых вы продолжаете свою жизнь человека, а в другом становитесь Годзиллой, имеют разные вероятности образоваться: не могу сейчас сказать точно, но шансы, понятно, очень отличаются. С вероятностью ноль целых и девять тысяч девятьсот девяносто девять десятитысячных возникает мир, в котором вы – тот же человек, каким были, но с вероятностью одна десятитысячная рождается мир, где вы – Годзилла, такой, каким вы себя вообразили. Понимаете?

– Нет, – сказал Себастьян. – Как может возникнуть такой мир?

– А как может возникнуть целый мир, в котором вы всего лишь выпили чай вместо того, чтобы напиться кофе? Нет принципиальной разницы, и даже вероятности для вас лично значения не имеют – пусть с ничтожной вероятностью, но такой мир отщепляется от нашего и, значит, существует реально, и вы, будучи Годзиллой, являетесь его частью; вы его ощущаете, не осознавая этого, но порой видите во сне, потому что информация в ваш мозг все равно поступает…

– Элен часто снились сны, в которых она была Годзиллой, – вспомнил Себастьян. – Она пугалась, иногда плакала…

– Вот видите! – воскликнул Форестер. – Сны высвобождают физические связи между мирами Мультиверса.

– Как вы попали в дом? – неожиданно спросил Себастьян. – Все заперто. Снаружи репортеры. Если вы скажете, что воспользовались этим вашим Мультиверсом…

– Вообще-то, – потерев переносицу, произнес Форестер, – в дом меня впустили вы. Я позвонил, вы долго не хотели открывать, не знаю почему… Но потом все-таки впустили, и я могу себе представить, как вы сейчас удивляетесь – куда спрятался этот физик…

– Послушайте, Дин, – устало сказал Себастьян, – вы прекрасно знаете, что не звонили, я вам не открывал…

– Вы уверены?

– Послушайте…

Себастьян запнулся, потому что в мыслях возникла картинка… воспоминание… дежа вю… что-то такое, что не могло храниться в его памяти, но и появиться из ничего не могло тоже – в дверь звонили долго, Себастьян не выдержал трезвона и пошел открывать, оставив Памелу в постели, она наконец уснула, а он держал ее за руку и думал о том, как жить дальше… Он подошел к двери и посмотрел в глазок, снаружи стоял Форестер, какой-то он был… не тот, но что именно в его облике казалось Себастьяну непривычным, он сначала не понял, открыл дверь, впустил физика в прихожую и только после этого, осознав произошедшую перемену, спросил…

Что он спросил?

Себастьян потер рукой лоб и растерянно посмотрел на Форестера. Тот кивнул, хотя и не мог, конечно, знать о том, что промелькнуло в памяти Себастьяна.

– Вспомнили? – сочувственно спросил физик.

– Нет… То есть я помню, что этого не могло…

– Но я ведь вошел, верно?

– Должно быть, я схожу с ума… – пробормотал Себастьян.

– Ради Бога! – воскликнул Форестер. – Возьмите себя в руки! Когда с вами случается дежа вю, вы говорите себе: «Я схожу с ума»? Это явления одной физической природы. Просто дежа вю случаются так часто, что для них давно придумали приемлемое объяснение. Даже не объяснение, а название.

– Дежа вю – ложная…

– О'кей! Замечательно! Ложная память. Называйте как хотите. Я пришел сюда из вашей ложной памяти, в некотором смысле это так и есть, не стану спорить. Когда-нибудь, в более пристойной обстановке, мы… Послушайте, что там происходит?

Звуки, доносившиеся снаружи, изменились. Если раньше это были отдельные возгласы журналистов, то теперь к ним прибавились долгие звонки в дверь и визг, будто заработала циркулярная пила.

– Им надоело ждать? – спросил Себастьян. – У меня в кабинете есть ружье…

– Только этого не хватало! – замахал руками Форестер. – Еще убьете кого-нибудь!

– Не убью, – покачал головой Себастьян. – Ружье не заряжено. И патронов у меня нет.

– Тем более. Надо уходить – вот что.

– Уходить? Как? Журналисты наверняка и у черного хода.

– Конечно. В этой Вселенной. Но есть другие.

– И как мы там окажемся? – насмешливо спросил Себастьян. – Надо что-то выпить? Или у вас есть какая-то машинка в кармане? Я не умею путешествовать по параллельным мирам.

– Нет никаких параллельных миров!

– Вы сами только что…

– Значит, вы ничего не поняли. Послушайте, Себастьян, я мог бы вам сказать, что делать, если бы имел ваш частотный спектр, но у меня его нет, значит, только вы сами…

– Басс, – подала наконец голос Памела, – Басс, пожалуйста, посмотри, что… Они сломают дверь… Позвони в полицию, так дальше невозможно.

– Да, – сказал Себастьян и пошел в гостиную. Форестер, похоже, поплелся за ним, потому что голос его Себастьян продолжал слышать за спиной, он не оглядывался, все, сказанное физиком, может быть, и имело смысл, но не могло помочь, не могло помочь, не могло…

Что-то заело в мозгу, мысль бежала по кругу, повторяясь, как заезженная виниловая пластинка с голосом Карузо, которую любил слушать отец на старом, шестидесятых годов, проигрывателе. Не могло помочь… Не могло…

Себастьяну казалось, что он уже раз десять или даже пятнадцать выходил в гостиную, опять оказывался в коридоре и опять выходил, всякий раз повторяя одни и те же слова, а физик что-то бубнил сзади, его не было видно, и повернуть голову Себастьян не мог, тело не слушалось, тело входило в гостиную, входило в гостиную…

И вошло. Будто переключили тумблер, голос Форестера умолк, Себастьян влетел в комнату и первое, что увидел: прильнувшие к оконным стеклам лица журналистов – один взобрался уже на узкий карниз, его поддерживали двое, и он, направив в комнату телекамеру, пытался показать зрителям крупный план. Увидев вошедшего Себастьяна, оператор направил камеру на него, и Себастьян инстинктивно прикрыл лицо ладонями; в дверь продолжали трезвонить, а звуки циркулярной пилы оказались завыванием полицейской сирены – машина стояла на улице, перегородив проезжую часть.

– Откройте, Флетчер! – крикнули из-за двери. Голос был знакомый. Холидей? Наверно. – Откройте, мне нужно передать повестку! Я не войду, успокойтесь!

– Не открывай, – прошептала Памела, вцепившись Себастьяну в локоть. – Они все ворвутся…

– Где Форестер? – спросил Себастьян. – Ты шла за ним, должна была видеть.

– Форестер? Не знаю, он пошел за тобой, когда ты…

– Он был в коридоре.

– Не было, – сказала Памела.

Себастьян обернулся. В коридорчике спрятаться негде, а дверь черного хода заперта. И опять странное ощущение дежа вю посетило Себастьяна – будто он видел все это, и не только видел, но и сам каким-то образом ушел из этого дома через… просто ушел… взял жену за руку…

– Флетчер, вы откроете наконец? – воззвал из-за двери Холидей.

Себастьян сделал шаг – он привык подчиняться представителям власти. Памела потянула его за локоть – она подчиняться не привыкла. Что-то мог бы подсказать Форестер, но в нужный момент он почему-то решил исчезнуть, и, как бы он это ни сделал, последовать его примеру Себастьян не мог, хотя, возможно, надо было попытаться, это наверняка просто, ведь исчезал и появлялся физик с такой легкостью, будто процесс был не только простым, но и доставлял удовольствие. Нужно сказать слово – как в восточной сказке? Или достаточно подумать – не просто так, а какую-то определенную мысль? Или ничего делать не нужно, все происходит само по известным Форестеру, но совершенно непонятным Себастьяну физическим законам, не зависящим от сознания человека?

Что он говорил о частотном спектре?

– О'кей, – громко сказал из-за двери сержант. – Я кладу повестку в ваш почтовый ящик. У меня два десятка свидетелей. Это покажут в программах новостей, и свидетелей будет миллионов десять. Потом не говорите, что не получили повестку! Всего хорошего, мистер Флетчер!

Кто-то крикнул: «Повторите, пожалуйста! Плохой свет, не видно!», сержант сказал в ответ что-то смешное, раздался взрыв здорового журналистского хохота, а потом все стихло, будто упало на землю плотное одеяло и впитало все звуки. На самом деле всего лишь смолкла циркулярная пила: полицейская машина скрылась за углом.

– Пам, – сказал Себастьян, – нам нужно отсюда уходить.

– Да, – сказала Памела, продолжая держать мужа за руку. – Да. Как?

– Кажется, я знаю. Кое-что вспомнил. Пойдем.

Он повел Памелу в кабинет. Не включая свет, опустил штору на окне, стало темно, но Себастьян включил компьютер, и в свете монитора увидел сидящего в кресле у журнального столика человека. Памела вскрикнула и отшатнулась, а мужчина приподнялся и сказал вежливо:

– Жду вас уже семь минут. Могли бы поторопиться.

– Послушайте, Дин, – возмутился Себастьян, – вы напугали Памелу!

– И вас тоже, – хмыкнул Форестер. – Я не хотел. Я еще плохо управляю своими частотами, некоторые вообще не успел исследовать; еще повезло, что один из меня оказался в достаточно близкой по параметрам вселенной…

– Вы не боитесь здесь разговаривать? – враждебно спросила Памела. – Не так давно вы утверждали, что снаружи все слышно через эти… акустические аппараты.

– Да? – удивился Форестер. – В принципе, вы правы, но разве есть в вашей квартире комната без окон?

– Вы сами… – начала Памела, но Себастьян не дал жене закончить фразу.

– Как вам удается перемещаться вместе с одеждой? – спросил он. – Из одной ветви Мультиверса в другую переходит физическое тело, а одежда – это…

– Господи, о чем вы… – сказал Форестер. – Вам это кто-нибудь потом объяснит, сейчас нет времени.

– Кто-нибудь из…

– Себастьян, – перебил физик, – камера, которую я вам дал, все еще в рабочем состоянии?

– Да, конечно, – пожал плечами Себастьян.

– И программа инсталлирована?

– Да, но…

– Пожалуйста, встаньте так, чтобы попасть в объектив, – сказал Форестер и пересел в кресло перед клавиатурой. Найдя на экране нужную иконку, он быстро произвел какие-то манипуляции, Себастьян не успел разглядеть последовательность набранных команд, Памела все еще держала его за руку, и он обнял жену, предполагая, что произойдет, точнее – что может произойти, если он хотя бы приблизительно понял слова Форестера. Он поцеловал Памелу в лоб и наклонился, чтобы поцеловать в губы, не выпуская из поля зрения экран компьютера, частично заслоненный плечом физика, там мелькали строчки, темные неподвижные изображения, два силуэта на сером фоне.

– Здесь слишком темно, чтобы камера с такой малой выдержкой могла… – сказал он.

– Достаточно, – отозвался Форестер. – Ваш частотный спектр прост, да и у вашей жены не отличается разнообразием.

– Спасибо, – пробормотал Себастьян и неожиданно для себя спросил: – Это… не больно?

– Больно? – Форестер не обернулся, но даже в полумраке видно было, как дернулись его плечи. – Черт его знает, не имею ни малейшего представления.

– Но ведь вы сами… – сказал Себастьян, еще крепче прижимая к себе Памелу.

– Вот! – воскликнул Форестер. – То, что нужно.

Что именно оказалось ему нужно, Себастьян не понял, на экране оставалась все та же тень, может быть, с чуть изменившимися очертаниями, трудно было определить отличие, но оно существовало, и одно это обстоятельство заставило Себастьяна захотеть, чтобы ничего у Форестера не получилось, это было инстинктивное ощущение, но такое сильное, что Себастьян оттолкнул Памелу, прыгнул, вытянув руки, услышал приглушенный женский крик, почувствовал, как ноги опустились на что-то мягкое, вспыхнул яркий свет, не электрическое освещение, а нормальный свет дня, льющийся из открытого настежь окна, за которым не было ни журналистов, ни полицейской машины. Улица тоже изменилась, через дорогу вместо коттеджа Патриксонов стояла коробка из бетона и стекла, сколько в ней было этажей, Себастьян не видел, наверняка больше десяти, и стекла отражали множеством бликов яркий закатный свет солнца.

– Пам! – крикнул он и обернулся, чтобы помочь жене, которая, конечно же, какие могли быть сомнения, последовала за ним, но Памелы не было, комната пуста, компьютер выключен, кресло стояло не на обычном месте, а было сдвинуто к дивану, на котором сидел – нога на ногу – Форестер и изучающим взглядом смотрел на Себастьяна.

– Пам – это ваша жена? – спросил он.

– Где она?

– Думаю, – спокойно отозвался физик, – она в спальне, судя по звукам. Слышите?

Себастьян услышал: Памела действительно что-то делала в спальне, громко напевая песню о трех пиратах, похитивших красавицу-индианку и не сумевших поделить добычу. Это была любимая песня Памелы, но так громко она никогда не пела: ни слуха, ни голоса у нее не было, получалось фальшиво, – но песня звучала все громче, и Себастьян, направившись в спальню, наткнулся в гостиной на почему-то стоявший поперек комнаты длинный низкий стол, покрытый цветастой клеенкой, которую Памела никогда не позволила бы постелить куда бы то ни было по причине очевидной безвкусицы аляповатых изображений.

– Пам! – Себастьян остановился на пороге спальни, потому что не мог представить, чтобы увиденное имело отношение к реальности. На Памеле был широкий халат с набивными огромными цветами, как-то Себастьян увидел такой в магазине Торчеров и показал Пам, посмотри, какая красота, а в ответ ему была прочитана лекция о хорошем вкусе и о том, что никакая женщина, уважающая себя и свою вторую половину, никогда и ни за что не нацепит на себя эту уникальную гадость. Сейчас в этой гадости Памела занималась делом, какое терпеть не могла прежде, поручая его мужу, – мытьем оконных стекол. Стоя на подоконнике, она добралась уже до верхней фрамуги, нижние стекла стали такими прозрачными, что их не видно было вовсе, и казалось, что окно распахнуто настежь.

– Пам, – растерянно повторил Себастьян.

Памела перестала петь, оглянулась и сказала:

– Басс, я уже заканчиваю, ты пока предложи своему другу аперитив, бокалы в мойке, протри их полотенцем, хорошо?

Господи, подумал Себастьян, что же это происходит на свете? Чтобы Памела позволила кому-то, особенно мужу, дотронуться до ее любимых бокалов? И чтобы она бросила бокалы в мойку, где они легко могли побиться?

– Хорошо, – сказал Себастьян, закрыл дверь (пение тотчас возобновилось), подошел к пересевшему на диван Форестеру, сел рядом и потребовал:

– Аперитив я вам не дам. Что происходит, черт побери? Если вы скажете, что всякий раз мы попадаем в параллельное пространство…

Форестер перестал болтать ногой и сказал:

– Параллельных пространств не существует, с чего вы взяли?

– Да? А что тогда? Послушайте, – Себастьяну пришла в голову неожиданная идея, и он немедленно изложил ее своему собеседнику, – я-то себя помню, а вы? Ваше имя Дин Форестер, верно?

Физик поднял брови:

– Конечно.

– И вы помните, как минуту назад сидели за этим компьютером и говорили о простоте моего частотного спектра? А за окном толпа журналистов пыталась расслышать каждое наше слово?

Форестер нахмурился и потер лоб характерным жестом.

– Ну… Возможно.

– Что значит – возможно? Да или нет? Если вы не тот Дин Форестер, с которым я… И если Памела…

– Тот, конечно, успокойтесь, – физик положил ладонь на колено Себастьяна. – Во всех мирах Мультиверса личность сохраняется, потому что это одна и та же физическая структура, и, кажется, я вам это уже успел объяснить.

– Нет! Не успели! Женщина в спальне – моя жена? Она ведет себя совсем не так, как…

– Ваша жена, конечно, – удивленно произнес физик. – Послушайте, Себастьян, я понимаю, как вы нервничаете. Журналисты, говорите вы? Наверно, они здесь были около часа назад, но разошлись, потому что ничего интересного не происходило.

– И почему я… – произнес Себастьян прежде, чем успел испугаться. Он только сейчас обратил внимание на то, что на нем не его серый твидовый костюм и белая рубашка, в которых он был с утра, а нелепая длинная кофта, то ли шерстяная, то ли из другого, похожего на шерсть материала, а вместо брюк на ногах было нечто вроде широких зеленых кальсон, и туфли тоже были не его, но очень удобные, нигде не жало, и, видимо, поэтому он так долго не обращал внимания на свою одежду.

И еще…

Себастьян поднес к глазам ладони и испугался так, что сердце сорвалось с полки, на которой лежало, и ухнуло в пустоту, и падало, падало, и ничто не могло его остановить, оно остановится само, перестанет биться, но тогда остановится все, и жизнь остановится тоже, и, возможно, он станет наконец самим собой, вернется в ту минуту, когда Памела впервые показала ему странный кровоподтек на плече Элен, а он…

– Эй, – сказал Форестер, – что с вами?

– Я… – Себастьян протянул физику свои руки – морщинистые руки много пожившего человека. – Почему…

– А, – улыбнулся Форестер. – Вам шестьдесят три, верно?

– Тридцать два, – поправил Себастьян, продолжая рассматривать свои пальцы.

– Вот оно что, – задумчиво произнес физик. – Понимаю. Вам страшно? Успокойтесь, дорогой Себастьян. Если вы посидите спокойно, пока ваша жена заканчивает уборку, если вы закроете глаза и попробуете вспомнить, я уверен, что у вас это получится. Я говорил вам, что у вас очень простые частотные характеристики? Значит, должно получиться. Спокойно. Все хорошо. Закройте глаза…

Гипноз. Голос Форестера не то чтобы усыплял, сна у Себастьяна не было ни в одном глазу, напротив, с каждым словом физика он ощущал все возрастающую бодрость, перестало болеть колено, мучившее его который год, и привычная боль в правом боку тоже отпустила или он перестал ее замечать, но ее и раньше не было, а потом она появилась, и ему казалось, что была всегда, давно, много лет… сколько же… неважно; он чувствовал себя прекрасно, однако, пытаясь вспомнить, видел лишь серый туман, будто у него совсем не было прошлого, но он же был когда-то ребенком, он был…

Себастьян попытался раздвинуть руками плотную стену тумана, он начал различать тени, расположенные позади серого занавеса, еще небольшое усилие…

…Он вспомнил себя в пятом классе, как они с Эдвином пролезли в дыру в заборе и оказались на военной базе, там стояли длинные черные машины на гусеничном ходу, боевой робот сразу повернул в их сторону широкий раструб излучателя, что-то ярко заблестело и…

…Он вспомнил, как в пятом классе они с Мартином полезли зимой в Гудзон купаться, вода оказалась ледяная, непригодная не только для плавания, но вообще для жизни, и Мартин сразу пошел ко дну, он прекрасно плавал, но ногу свело судорогой, и Себастьян забыл о себе, вода показалась ему теплой, даже горячей, он тащил друга, а тот упирался, хотел, видимо, утонуть, и Себастьян не понимал, почему бы ему не исполнить это желание, если человек хочет, но он все-таки вытащил Мартина из воды и…

…Он вспомнил, как в пятом классе они с Джой вышли из школы позже всех, потому что, спрятавшись за портьерой в классе, целовались и тискали друг друга, в школьном дворе уже никого не было, и он испугался – не за себя, а за девочку, – и, конечно, сразу началось: один зеленый появился из дальних ворот, другой, без головы и, кажется, без одного щупальца, – спускался по стене с третьего этажа, он закричал, прикрыл Джой своим телом, а зеленые захохотали и…

…Он вспомнил, как в пятом классе они с Крисом хотели купить в лавке Монти бутылку вермута, но старик сильно на них накричал, а потом позвонил родителям, и отец…

…И еще он вспомнил, как в пятом классе они с… И еще… В пятом классе средней школы… начального колледжа… переходной группы…

День был один и тот же. И даже час.

Разными были воспоминания. Разными были друзья. Подруги. Школы. Небо и облака.

Разными были миры.

Сколько жизней он прожил в свои тридцать два года?

Тридцать два? Почему тридцать два? Сейчас ему шестьдесят три, а в тридцать два он был…

Он развелся с Джой… вернулся со станции на Хароне, разбитый, но живой, и дал себе слово… начал работать в компьютерной фирме «Вериго», где ему сразу положили зарплату… мирно прозябал, раздавая сегретто в ресторанах Флориды… разбился в челноке, когда летел из Бостона в Монтевидео и полгода лежал в гипсе, когда его жена… у их с Памелой приемной дочери Элен вдруг обнаружился на плече кровоподтек, и его знакомая, врач Фиона…

– Стоп! – сказал незнакомый голос, такой высокий, что можно было подумать, будто говорит маленький ребенок, хотя Себастьян точно знал, что это голос мужчины средних лет, которого звали… нет, голос незнакомый… а мужчину звали…

– Вы меня слышите, Себастьян? Вы меня слышите? Вы слышите меня? – бубнил Форестер над самым его ухом, и Себастьян открыл глаза, не вполне понимая, где находится, что случилось и почему нужно сто раз повторять одно и то же, он прекрасно слышит, не надо…

– Не надо, – сказал Себастьян.

Он сидел в глубоком кожаном кресле, положив руки на подлокотники, а перед ним на краешке стола сидел Форестер, вертел в руке плюшевую игрушку – маленького монстра Годзиллу, – болтал ногой и смотрел на Себастьяна так, как смотрел бы на шкалу прибора, показывающего напряжение, или на экран компьютера с оцифрованными результатами последнего эксперимента по корреляции эвететтовских склеек…

– Что такое эвереттовские склейки? – спросил Себастьян.

Форестер перестал болтать ногой.

– Что? – спросил он. – Откуда вам известно о склейках? Вы что-нибудь о них читали? Вроде бы я в своих объяснениях до этого еще не добрался…

– Не знаю. – Себастьян потер переносицу. – Вы так на меня смотрели…

Форестер пожал плечами.

И тут Себастьян вспомнил.

– Господи! – Он вскочил на ноги и с трудом удержал равновесие. Форестер толкнул его в грудь, и Себастьян упал в кресло, чувствуя, что тонет, не он, а эта кожаная лодка, в которой он оказался, неудержимо тонет в океане, качаясь и набирая воду…

– Где? – вскричал Себастьян. – Памела? Элен? Полиция? Репортеры?

– Вот, – спокойно произнес Форестер. – Пожалуй, на этот раз все-таки я правильно выбрал частоту. Давайте проверим?

– Что?

– Мы с вами говорили – с вами и вашей женой – в маленькой комнате в вашем доме в Хадсоне? Потом вышли в гостиную, за окном собралась толпа репортеров, на улице стояла полицейская машина, в дверь позвонил сержант, сказал, что принес повестку…

– Да, но…

– Да? Точно?

– Да. А потом я пошел с Пам к себе в кабинет, там были вы…

– Наконец-то! Как вы меня напугали, я думал, что не смогу синхронизовать…

– Где Пам?

– Почему вы не спрашиваете, где вы сами?

– Я вижу… Это ваша лаборатория в университете. Как я…

– Да, это лаборатория. Я привез вас сюда из вашего дома, но вы этого, естественно, не помните, потому что это было на другой ветви Мультиверса.

– Другой ветви…

– Послушайте, Себастьян, вы должны четко понимать, что происходит, иначе у нас ничего не получится. Когда я теряю частоту, выйти на ту ветвь, которая нужна, очень трудно… Я даже не уверен, что вообще возможно, но сделаю, конечно, все, что от меня зависит.

– Где Пам?

– С ней все в порядке, уверяю вас. И с вашей дочерью тоже.

– Элен! Она жива? Вам известно о…

– Себастьян, вы дадите мне возможность объяснить? Повторяю: если вы не поймете, то и сделать ничего не сможете, а сейчас многое зависит именно от вас. Я могу лишь найти частоту – если повезет, конечно, – а свой выбор каждый должен делать сам. Понимаете?

– Нет, – сказал Себастьян, неожиданно успокоившись. Памела жива. Элен, если Форестер не врет (зачем ему врать?), жива тоже. Все остальное не имеет значения. Вот только…

– Где у вас туалет? – спросил Себастьян.

– Извините, – смущенно сказал физик, – я провожу вас. Сюда, пожалуйста. Эй, послушайте, вы не станете делать глупости? Вылезать в окно или вешаться на собственном поясе?

– Нет, – сказал Себастьян.

Потом ему захотелось пить, и Форестер налил в пластиковые стаканчики какого-то сока, после которого Себастьян захотел есть, но он не стал об этом говорить и опустился в кресло, дав себе слово не открывать рта, пока физик не объяснит то, что считает нужным объяснить, а сам он не поймет то, что сможет понять, хотя и непонятно, как от его понимания чего бы то ни было могла зависеть (или физик просто играл словами, а дело окажется совсем в другом?) судьба Пам и Элен.

Форестер уселся на край стола и сказал задумчиво:

– Я вам, вероятно, уже рассказывал о Мультиверсе? Да, это мы оба помним, мы были в той маленькой комнате… Разрывы начались уже потом. Существует, вообще говоря, бесконечное число вселенных – похожих на нашу и совершенно других. И каждое мгновение возникает бесконечное число новых вселенных, потому что в каждой из них каждое мгновение происходит бесконечное число квантовых процессов, когда волновая функция раздваивается и оба решения реализуются как…

– Послушайте, – сказал Себастьян, – я профан в вашей квантовой физике, и если вы не можете говорить без этих…

– Извините… – пробормотал Форестер. – Я привык объяснять студентам…

– А я уже забыл, когда в последний раз слушал лекцию. Так что давайте…