Текст книги "Собрание сочинений в пяти томах. Том 4. Пьесы и радиопьесы"

Автор книги: Фридрих Дюрренматт

сообщить о нарушении

Текущая страница: 24 (всего у книги 28 страниц)

Мария. Но, господин Страницкий…

Страницкий. Больше я для вас не господин Страницкий. Называйте меня Адольф Иосиф. Потому что вы – моя невеста.

Мария(робко). Адольф Иосиф.

Страницкий. Теперь я закажу себе ноги, не государственные, а в частной мастерской, такие же великолепные, как кресло, на котором сидит Меве. И радио будет вмонтировано чуть выше левого колена, а на подошвах маленькие выдвижные колесики с моторчиком, чтобы просто катить, когда нет охоты идти.

Мария. Страницкий…

Страницкий. А вас, Мария, будут называть госпожой министершей.

Мария. Но я вовсе не хочу этого, Страницкий, мне это совсем не нужно, и Антон не хочет – он не говорит ни слова и качает головой. Только б ты был у меня, а ноги сделаем государственные. Ты же еще совсем не знаешь, что Меве от тебя хочет, а разве из нас кто-нибудь разбирается в национальных героях! Адольф Иосиф, я буду работать, обещаю тебе, на тебя и на Антона, и я буду твоей женой, меня ведь совсем не смущает, что у тебя нет ног.

Страницкий. О работе не может быть и речи. С трикотажным концерном покончено. Ты будешь госпожой министершей, и все тут. А у Антона будут такие же красивые медицинские сестры, как у Меве, включая и герцогиню Тойфелен. У меня тоже есть своя гордость.

Голоса. Страницкий! Страницкий! Да здравствует Страницкий!

Страницкий. Это господин Корбмахер снизу и господин Флейшер с третьего этажа, бородач и фрейлейн Луиза.

Корбмахер. Страницкий, господин из газеты сказал моей жене, что вы приглашены к Меве. Весь дом уже знает об этом. Поздравляю!

Флейшер. Надеюсь, что вы скажете Национальному герою, как живется нам, маленьким людям? Это теперь ваша прямая обязанность, дружище!

Корбмахер. И как плохо платят на парфюмерной фабрике!

Фрейлейн Луиза. И как плохо платят благородные господа!

Господин с окладистой бородой. Как подорожала водка!

Страницкий. Я стажу Меве все. Моя речь будет передаваться по радио, можете послушать! Люди! Жители улицы Моцарта! Настал великий патриотический миг! Болезнь вразумила нашего Национального героя, героя Финстервальда и Сан-Плинплина, он понял, что те, кто наверху, и те, кто внизу, богатые и бедные, должны объединить свои усилия. Поэтому он и позвал к себе меня, инвалида Страницкого, чтобы посоветоваться со мной.

Все. Слушайте! Слушайте!

Страницкий. Предстоят важные преобразования.

Все. Браво.

Страницкий. Давайте поэтому встретим грядущие дни радостно.

Господин с окладистой бородой. Выпьем сливянки!

Корбмахер. Бургундского!

Флейшер. Будем есть курицу!

Фрейлейн Луиза. Торты!

Страницкий. Я плачу за все!

Мария(боязливо). Страницкий! Мой Страницкий! Только бы все хорошо кончилось!

Диктор. И вот настал долгожданный день. Футболист достойно подготовился. Исчезли дырявые матрасы, мы ведь их помним, шаткий столик, старая кружка. Вместо этою появились два дивана, купленные в кредит, мягкое кресло – в кредит, стол в стиле конца века и радио – тоже в кредит, уж не говоря о вине, фруктах и всем прочем, что было заготовлено к празднику – тоже, разумеется, в кредит. Ровно в половине десятого появился Вайтблейк на «бьюике». Собралась почти вся улица Моцарта. С криками «ура!» погрузили безногого в машину. На нем была старая солдатская форма.

Толпа. Ура, ура Страницкому!

Диктор. Рядом с ним, в синем морском мундире, сидел слепой. И они ехали по улицам нашей столицы, мимо собора Святого Себастьяна. Обрамленные черным огромные портреты Национального героя со всех сторон строго взирали на «бьюик», на перекрестках бойко раскупалось. «Я стражду» Меве. Колоссальное дело. «Лайф» предложил за право перевода два миллиона долларов. Без пяти десять машина завернула в парк при Вифлеемской клинике. Главный врач Модерцан поджидал их у входа в госпиталь. Безногого посадили на тележку, и водолаз покатил ее впереди себя. Герцогиня фон Тойфелен, показывавшая инвалидам дорогу, плакала. Процессия достигла большого холла. На камине в дорогих рамках стояли портреты Елизаветы, ее величества королевы Англии, с наследником на коленях, и американского президента, а между ними золотой крест, подаренный нунцием, с надписью: «Страдай за нас». Национальный герой сидел в американском кресле. Увидев двух инвалидов, он отложил в сторону «Фауста» и улыбнулся, хотя и несколько более болезненно, чем всегда, своей знаменитой косой улыбкой. У его ног сражались два молодых льва, подарок безутешного императора Абиссинии. На заднем плане стояли почетные медицинские сестры, врачи и ассистенты, а также некоторые члены кабинета. Царила тишина, торжественная тишина. Почти бесшумно работали кинооператоры, фотографы и звукооператоры. И вот Й.-П. Вайтблейк заговорил.

Вайтблейк. Ваше превосходительство, я имею честь представить вам двух простых людей из народа. Господин Страницкий.

Страницкий. Страницкий. Адольф Иосиф Страницкий.

Вайтблейк. Страницкий и господин Антон.

Национальный герой. Два защитника родины. Я рад. Были под Финстервальдом? Где ранены, в Сан-Плинплине?

Страницкий. В Узбекистане, господин Меве, а Антон – в устье Иравади.

Приглушенный смех.

Вайтблейк(шепотом). «Ваше превосходительство», Страницкий, «ваше превосходительство». Национальному герою нужно говорить «ваше превосходительство».

Национальный герой. Но, молодой друг, зачем же этому честному человеку называть меня «ваше превосходительство»!? Мы ведь товарищи.

Все. Браво! Да здравствует наш Национальный герой!

Голос сзади. Какая человечность!

Приглушенные аплодисменты.

Национальный герой. Защитники нашей родины потеряли глаза и ноги, а у меня проказа. В конечном итоге всем вам приходится страдать.

Приглушенные аплодисменты.

Для нас троих это значит: держать выше голову и, сжав зубы, исполнять свой долг перед отечеством.

Страницкий. Господин Меве, вы говорили от всей души. Поэтому давайте перейдем к истинной цели нашей встречи.

Вайтблейк(в замешательстве). Но, милейший…

Страницкий. Господин Национальный герой. Мы сидим друг против друга в специальных больничных креслах – вы, знаменитый герой Сан-Плинплина и Финстервальда, премьер-министр нашей страны, прокаженный до самых костей, и я, бывший футболист, бесполезный обрубок.

Вайтблейк. Но, милый…

Страницкий. Таковы факты, и тут ничего не изменишь. Но, господин Национальный герой, мы смотрим фактам в глаза, это нужно сразу отметить, ибо вы позвали меня, а я откликнулся на ваш зов. Теперь вы с нами, с тысячами живущих в нашей стране безруких, безногих или слепых. С гордостью принимаем мы вас в наши необозримые ряды.

Вайтблейк. Но, мой…

Страницкий. Господин Национальный герой! В эту незабываемую минуту на нас смотрит народ. В истории наступил поворотный момент. За вашей спиной власть, учреждения, пресса, армия, за моей – бессилие, бедность, голод. Ваше имя на устах у всех, мое имя забыто. И все же мы не противостоим друг другу, мы существуем один для другого.

Вайтблейк. Но…

Страницкий. Никто не вернет вам обратно ваш палец, никто не вернет мне моих ног. Забудем же об этих частях нашего тела, ну их, и пустим в ход головы. В них теперь нуждается наш народ. Мы не можем избавиться от наших страданий, но можем устранить их причину. В Абиссинии вы посетили бедную хижину. В нашей стране тоже есть такие. Давайте позаботимся о том, чтобы их не было больше нигде. Меня изуродовала война. Так пусть не будет больше войн. Мы оба зависим от помощи наших сограждан. Такая же помощь должна быть оказана всем нуждающимся. Фонд Меве для всех, господин Национальный герой. Того, чего не добились поколения здоровых людей – спортсменов, вегетарианцев и трезвенников, – должны добиться мы – хворые, калеки, изрубленные!

Вайтблейк. Но, мой…

Страницкий. Вместе мы образуем правительство, господин Национальный герой. Это дело безотлагательное, я знаю. Себя я предлагаю в ваше распоряжение в качестве министра полиции. Я охотно приношу эту жертву. Я готов одновременно принять на себя обязанности и министра внутренних дел. А также и внешних, если вы того пожелаете. Антон возглавит финансы и церковь. Никогда еще ни одно правительство, господин Национальный герой, не формировалось в столь благоприятных условиях.

Вайтблейк. Но, мой мил…

Страницкий. Вы тронуты, господин Национальный герой. Из этого я заключаю, что вы – согласны. Я вижу это по вашему лицу, по тому, как беспокойно вы двигаетесь в своем американском кресле. Но терпение. Завтра мы увидимся снова. Сегодняшний день, господин Национальный герой, я хочу провести со своими друзьями, простыми людьми с улицы Моцарта.

Вайтблейк. Но, мой милейший…

Национальный герой(смущенно). Был рад. Желаю такому бравому солдату нашей родины всего лучшего.

Страницкий. Завтра, господин Национальный герой, я предложу вам свою программу правительства и прошу вас, чтобы меня и Антона привел к присяге архиепископ в соборе Святого Себастьяна, как того требует наша старая, достойная уважения традиция.

Вайтблейк. Но, мой милейший…

Национальный герой(слабо). Рад. Был рад. Еще Гёте… Чрезвычайно рад. Портреты, герцогиня фон Тойфелен, портреты, хорошо?

Диктор. Так проходила встреча безногого футболиста и нашего Национального героя. Печальный конец рассказать недолго. Едва герцогиня фон Тойфелен вручила обоим по портрету Меве с собственноручными его подписями, как обоих уже вывели от измученного Меве, которого Модерцан уложил в постель. На одном портрете Национальный герой страдал под Финстервальдом, а на другом не сдавался под Сан-Плинплином. Футболист торжествовал. Настороженного молчания окружающих лиц он не заметил. Он уже видел себя министром. Улица Моцарта, куда его и Антона доставил «бьюик», встретила их с восторгом. На чердаке началось безумное пиршество, продолжавшееся весь день. Все вместе ждали вечерних последних известий по радио. К фрейлейн Луизе и господину с окладистой бородой, к Корбмахеру и Флейшеру, к фрейлейн Марии, испуганно обнимавшей Страницкого, присоединились господин Зевейн и господин Бас. У первого были куплены два дивана, стол в стиле конца века и мягкие кресла, у второго – радиоприемник, на котором теперь красовались оба собственноручно подписанных портрета Бальдура фон Меве. Доверие бывшего футболиста к Национальному герою было безгранично.

Господин с окладистой бородой. Ничего, кроме водки, целый день я пью одну водку во славу политики. Да здравствует водка!

Флейшер. Да здравствует окорок!

Зевейн. Пулярка!

Корбмахер. Мозельское!

Бас. Бургундское!

Фрейлейн Луиза. Торты!

Флейшер. Скоро начнется. Через три минуты «Эхо недели»!

Страницкий(взволнованно). Моя любимая невеста, Мария, мой друг Антон, дорогие друзья! Не забудем же о человеке, которому мы обязаны нашим счастьем, – о Бальдуре фон Меве. Конечно, никто не сомневается в том, что он не струсил под Финстервальдом и вел себя как герой под Сан-Плинплином, но свое подлинное величие он проявил сегодня утром в десять. Я верил в него, но над моей верой смеялись. Однако Меве оправдал мои надежды. Теперь я могу верить в него и впредь, и вы со мной тоже. Мы современники истинного Национального героя, человека, осмелившегося совершить переворот в политике. А для этого, дорогие друзья, необходимо мужество. Да здравствует наш Бальдур фон Меве!

Все. Да здравствует Меве!

Флейшер. Сначала идет сообщение о погоде.

Страницкий. Мы пробились, дорогие друзья! Еще одна ночь в каморке, и фрейлейн Мария, Антон и я переедем в наши апартаменты в «Четырех временах года». Но мы никогда не забудем, откуда мы. Это мы вам торжественно обещаем.

Все. Торжественно обещаем.

Они чокаются.

Флейшер. Теперь сообщение об уровне воды.

Страницкий. Мир изменится, дорогие друзья. Господин Корбмахер уничтожит бедность, а господин Зевейн упразднит армию.

Все. Мы упраздним все.

Страницкий. Господин с бородой возглавит банки.

Все. Он всем нам откроет кредиты.

Страницкий. Господин Флейшер – железные дороги.

Все. Мы будем ездить бесплатно.

Страницкий. А фрейлейн Луизе мы отдадим домик в стиле рококо во французском парке, с персидскими коврами и кроватками из вишневого дерева, с роскошными креслами и занавесками из брюссельских кружев, с китайскими вазами и фигурками из мейсенского фарфора, с золотыми и серебряными приборами и плюшевыми кушетками.

Все. А мы все будем наведываться к ней.

Фрейлейн Луиза. Наступит рай.

Все. Рай для маленьких людей.

Корбмахер. Считалось, что это будет через сто тысяч недель.

Все. Рай.

Зевейн. Он полз к нам медленно, как вечность.

Все. Рай.

Господин с окладистой бородой. И вдруг он разверз перед нами свои беспредельные дали.

Бас. И не когда-нибудь, когда рак свистнет, а прямо сегодня.

Все. Рай для маленьких людей.

Флейшер(взволнованно). Вот он!

Страницкий. Так давайте послушаем сообщение о моем назначении министром полиции.

Все. Ура!

Страницкий. Министром внутренних и внешних дел.

Все. Ура!

Страницкий. И то, что Антон возглавит церковь и финансы.

Все. Ура!

Празднество достигло своего апогея.

Женский голос по радио. «Эхо недели» передает: В гостях у Национального героя. Передачу ведет Й.-П. Вайтблейк.

Господин с окладистой бородой. Спокойствие!

Фрейлейн Луиза. Сделайте погромче.

Корбмахер. Тихо!

Вайтблейк(по радио). Дорогие радиослушатели, сегодня мы с нашим микрофоном находимся в Вифлеемской клинике. Мы присутствуем при торжественном акте. Но это не один из тех высоких государственных актов, которые столь часто, будь то подписание мира под Кенигеном или договора в Питанге, требовали благословения нашего Национального героя. Это акт любви к ближнему. Бальдур фон Меве принимает двух простых людей из народа, двух сограждан, особенно тяжело страдающих под пятой времени, двух инвалидов. В то же время этот прием чрезвычайно показателен для нашего Национального героя, потому что кто же, как не он, наш трагически занемогший Национальный герой, знает, что такое сострадание. И поэтому он беседовал с этими простыми солдатами, изувеченными в дальних землях, в духе сердечного – Бальдур фон Меве сам употребил это слово – товарищества.

Национальный герой(по радио). Мы ведь товарищи.

Голоса(по радио). Браво! Да здравствует наш Национальный герой!

Национальный герой(по радио). Защитники нашей родины потеряли глаза и ноги, а у меня проказа. В конечном итоге всем нам приходится страдать.

Приглушенные аплодисменты.

Для нас троих это значит: держать выше голову и, сжав зубы, исполнять свой долг перед отечествам.

Страницкий(по радио). Господин Меве, вы говорили от всей души.

Страницкий(гордо). Это я говорю.

Вайтблейк(по радио). Что может быть показательней для глубокой любви, которую питает народ к своему Национальному герою, чем такие слова простого инвалида. Поэтому этот непритязательный прием глубоко взволновал всех. Ведь они увидели в Национальном герое человека, заботящегося и о них, несмотря на болезнь, от которой замирает сердце. Один за всех и все за одного. Никогда еще это изречение не доказывало свою истинность очевиднее, чем в это утро в Вифлеемской клинике. В заключение оба инвалида с горящими глазами приняли в дар фотографии нашего Национального героя, добрый, мужественный, отмеченный страданием голос которого вы сейчас еще раз услышите.

Национальный герой(по радио). Рад. Еще Гёте… Чрезвычайно рад. Портреты, герцогиня фон Тойфелен, портреты, хорошо?

Женский голос по радио. «Эхо недели» передавало запись маленького праздника в Вифлеемской клинике. Передачу вел Й.-П. Вайтблейк. Мы переходим теперь к вопросу о расширении рынка для убойного скота. Серьезный разговор между директором боен Вейсбушем и советником…

Флейшер(возмущенно). А где же речь?

Корбмахер. Надувательство!

Фрейлейн Луиза(пронзительно). Страницкий все наврал!

Господин с окладистой бородой. Все вздор!

Флейшер. А кто заплатит за окорок?

Фрейлейн Луиза. За торты?

Корбмахер. За пулярку и шампанское?

Господин с окладистой бородой. За водку?

Зевейн. За мебель?

Бас. За радиоаппаратуру?

Все. Обманщик! Мошенник!

Страшный шум.

Диктор. Когда надежды инвалида разбились вдребезги, поднялся ужасный кавардак. Господин Корбмахер – к сожалению, мы должны упомянуть об этом – разбил о голову бывшего футболиста сан-плинплинский портрет Меве, Флейшер – финстервальдский. Господин с окладистой бородой бил Страницкого бутылкой из-под шампанского, Зевейн и Бас – креслами, пока наконец слепой не отшвырнул их всех в сторону. Великан подхватил безногого на руки, как ребенка, промчался с ним пять этажей вниз по знакомой лестнице и исчез в темноте ночи, оставив далеко позади не поспевавшую за ними плачущую Марию.

Мария (в отчаянии). Я же хочу стать твоей женой, Адольф Иосиф. Тебе совсем не нужно быть министром. Я хочу работать для тебя, я хочу заботиться о тебе. Страницкий, мой Страницкий!

Продавец. Значки Общества Меве, покупайте значки Меве!

Страницкий. Все правильно, Антон. Ты спас меня, как герой. Дальше, дальше! Какой я был дурак, хотел стать министром! Ну, теперь я опять безногий футболист. Прямо, все время прямо! Всю улицу Моцарта, мимо парфюмерной фабрики Губера, в сторону трикотажного концерна.

 
Меня давно лишила
Обеих ног война.
Но вот раздулся палец
Героя Плинплина.
Тут я обрел надежду,
Что кончится беда,
Что войн не будет в мире
И горя никогда.
 

Продавец. Памятные значки Общества Меве! Покупайте значки Общества Меве!

Страницкий.

 
Сочувствие, однако,
Бывает двух родов:
В роскошном одеянье
И в платье бедняков.
Роскошная одежда
Была не для меня.
Покинула надежда
Меня средь бела дня.
 

Разносчик газет. «Эпоха»! Национальный герой принял двух инвалидов! «Эпоха»!

Антон.

 
Мои глаза видали
Утопшие суда.
Вам увидать такое
Не снилось никогда.
В потоках Иравади
Остался я без глаз.
Вот так я искупался
В волнах последний раз.
 

Продавец. Памятные значки Общества Меве! Покупайте значки Меве!

Антон.

 
Вовеки не исчезнут
Из памяти моей
Кораллы, и медузы,
И мачты кораблей.
И все ж людская черствость
Страшнее всяких бед.
Кто этого не понял —
Того несчастней нет.
 

Мария(издалека). Страницкий! Мой Страницкий!

Диктор. Так они и шли. И исчезли в ночи нашего города. Когда пришло утро, из канала вытащили тележку. Безногий направил слепого к их общей гибели. Тела обоих не были обнаружены, канал, наверно, уже унес их в море.

Благодаря этому обстоятельству и состоялось последнее свидание инвалидов с нашим Национальным героем. В мае следующего года Меве возвращался в столицу после длительного пребывания на Ривьере. Он выглядел вполне здоровым, розовощеким и полнотелым, так как Модерцану удалось с помощью американского препарата если не полностью устранить, то, во всяком случае, приостановить проказу. И вот когда торжественная процессия, приветствуемая ликующим населением, вступила на мост, пересекавший канал около собора Святого Себастьяна, вновь показались оба инвалида. Несомые прибоем, они появились со стороны моря; два чудовищно раздутых водой трупа, футболист на спине у слепого, кораллы и водоросли в обесцветившихся волосах, морские звезды и раковины в глазницах. Так вплыли они, освещенные красноватым вечерним светом, в наш город, и безногий как будто грозил своим поднятым кулаком Национальному герою. Потом они погрузились в поток. Напрасно полиция до поздней ночи пыталась шестами и палками положить конец скандальному происшествию. Отлив, видимо, унес призраки обратно в океан. Вот, дамы и господа, и конец истории инвалида Страницкого.

Вечер поздней осенью

^{Abendstunde im Spätherbst}

Голоса

Автор

Посетитель

Секретарь

Молодая дама

Вторая молодая дама

Директор гостиницы

Автор[41]41
  Монолог может служить и для описания сцены (при передаче по радио и как разъяснение при чтении). – Прим, автора.


[Закрыть]. Дамы и господа! Для начала считаю своим долгом описать вам место действия этой несколько необычной, но, клянусь, правдивой истории. Хотя рассказывать правдивые истории не совсем безопасно: может подвернуться кто-нибудь из полиции или даже сам прокурор, пускай и не при исполнении служебных обязанностей. Однако в какой-то мере я могу позволить себе откровенность, так как убежден, что они не сочтут мою правдивую историю достоверной. По крайней мере официально. Но, положа руку на сердце, и прокурор и полицейский, конечно, знают, что я рассказываю только правдивые истории. Итак, прошу внимания.

Представьте себе салон в номере шикарной гостиницы. Цена разбойничья. Обстановка современная, располагающая к длительному пребыванию. Согласны? Слева от вас… (Вам нужно лишь закрыть глаза, и тогда вы ясно увидите помещение, только будьте смелее. Как все люди, вы обладаете воображением, даже если в этом и сомневаетесь.

Итак, слева от вас сдвинутые вместе столы. Может быть, вас интересует рабочее место писателя? Пожалуйста, подойдите ближе. Вы разочарованы? Допускаю, что так может выглядеть рабочее место и не столь знаменитых писателей. Беспорядочно разбросанные бумаги, пишущая машинка, рукописи вперемешку с гранками, испещренными разноцветными поправками, шариковые ручки, резинки, большие ножницы, клей. Кинжал, попавший сюда… гм-м… (автор замялся) по недосмотру. Позади этой мешанины импровизированный бар – коньяк, виски, абсент, красное вино и т. д. Это тоже не говорит о величии, достоинствах и гениальности писателя, о котором идет речь. Да, не говорит ни в пользу, ни во вред. Впрочем, успокойтесь: направо в комнате царит порядок, лучше сказать, относительный порядок, если… нда-а… эти принадлежности дамского туалета сунуть в угол, а этот револьвер спрягать в ящик. Кресла большие, мягкие, удобные, новейшей конструкции. Повсюду лежат книги, на стенах фотографии, портреты, кого бы вы думали? Ну, это вы узнаете. Но самое красивое – задний план: большая открытая дверь на балкон, чарующий вид, соответствующий цене номера. Светлое озеро, которое всего несколько недель назад было покрыто белыми парусами, темно-синяя равнина, а позади – леса, холмы, предгорья. Небо вечернее. Пляж тоже пустынен. Повсюду цвета поздней осени, оргия желтого и красного. Однако на теннисных кортах еще кипит жизнь. Раздается стук пинг-понга. Слышите? Вернемся в нашу комнату. Рассмотрим обоих действующих лиц нашей пьесы. Начнем с меня. Вы не ослышались: к великому моему сожалению, я одно из главных действующих лиц. Я приложу все усилия, чтобы не очень вас напугать. Вот я осторожно перехожу в салон из спальни. Видимо, я был здесь чем-то занят, но чем именно – это никого не касается. Хотя об этом и напишет целый рад вечерних и иллюстрированных газет. И чего только не пишут обо мне: что я опустился, запутался, веду себя неприлично… Не буду этого отрицать. Об остальном говорит мое имя. Да, вы не ослышались: меня зовут Максимилиан Фридрих Корбес, романист, лауреат Нобелевской премии и пр. и пр. Вглядитесь: толстый, загорелый, небритый. Голова большая, лысая. Мои отличительные черты: жестокость, готовность на все, пьянство. Как видите, я честно передаю общее мнение, которое обо мне сложилось. Возможно, что это мнение соответствует действительности. Возможно, что я создан именно таким, каким только что сам себя изобразил и каким вы, дамы и господа, видите меня в еженедельных кинообозрениях и иллюстрированных изданиях. Во всяком случае, шведская королева во время вручения мне вышеупомянутой премии нашла, что я именно таким и выгляжу, хотя я тогда был во фраке. Правда, я нечаянно пролил стакан бордо на вечернее платье ее величества. Но разве кто-нибудь знает другого, разве кто-нибудь знает самого себя? Не надо питать иллюзий. Я по крайней мере знаю себя только поверхностно. И ничего удивительного. Возможность узнать самого себя выпадает нечасто. Мне однажды представилась такая возможность, когда я летел с ледяной вершины Килиманджаро в пропасть. И в другой раз, когда о мою голову разбилась знаменитая готическая мадонна… гм-м… вы, конечно, знаете, какую я имею в виду – не ту, которая стоит направо в комнате, а другую. Был и еще случай, но о нем вы сами услышите и, надеюсь, получите большое удовольствие. Теперь еще несколько слов о моем туалете. И тут я прошу прощения, особенно удам. На мне пижамные брюки и халат нараспашку. Голая грудь, заросшая седыми волосами, наполовину открыта. Об этом мне не следует умалчивать. В руке – пустой стакан. Я направляюсь к бару, но останавливаюсь, заметив посетителя, который почему-то оказался в моем рабочем кабинете. Выглядит он так: маленький, щуплый, напоминает старого страхового агента, с папкой под мышкой, типичный буржуа. Говорить о нем подробнее не стоит, хотя бы потому, что после окончания нашей истории он исчезнет самым естественным образом и не будет больше представлять никакого интереса. Но хватит. Посетитель начинает говорить.

Посетитель(застенчиво). Я счастлив видеть всемирно известного и всеми чтимого писателя Максимилиана Фридриха Корбеса.

Автор(грубо). Какого черта, что вы делаете в моем кабинете?

Посетитель. Меня сюда привел ваш секретарь. Я жду уже больше часа.

Автор(после паузы, несколько мягче). Кто вы такой?

Посетитель. Моя фамилия Гофер, Фюрхтеготт Гофер.

Автор (недоверчиво). Я вас откуда-то знаю. (Видимо, что-то вдруг сообразил.) Вы, вероятно, тот человек, который бомбардирует меня письмами.

Посетитель. Верно. С тех пор как вы приехали в Изельхеебад, я каждое утро хожу сюда, но швейцар меня не пускает, говорит, нет дома. Наконец я подстерег вашего секретаря. Очень строгий молодой человек.

Автор. Студент богословского факультета, беден как церковная мышь. Зарабатывает на обучение.

Посетитель. После долгих усилий мне удалось его убедить, что эта встреча представляет огромный интерес для нас обоих, уважаемый маэстро…

Автор. Корбес. Без маэстро можно обойтись.

Посетитель. Уважаемый господин Корбес.

Автор. Раз уж вы стоите возле бара, передайте мне виски. Бутылка слева.

Посетитель. Пожалуйста.

Автор. Спасибо. (Наливает себе.) Может, и вам стаканчик?

Посетитель. Лучше не надо.

Автор. Абсент? Кампари? Или что-нибудь другое?

Посетитель. Ничего.

Автор(недоверчиво). Трезвенник?

Посетитель. Соблюдаю осторожность. Передо мной ведь гигант духа. И я чувствую себя примерно так, как святой Георгий перед битвой с драконом.

Автор. Католик?

Посетитель. Протестант.

Автор. У меня жажда.

Посетитель. Вы должны себя беречь.

Автор(грубо). Не смейте давать мне советы.

Посетитель. Я ваш земляк, господин Корбес. Нельзя ли мне подробнее ознакомиться с помещением, в котором работает такой великий художник?

Автор. Просто писатель.

Посетитель. Писатель за работой? Повсюду книги, рукописи. Можно посмотреть фотографии на стене? Фолкнер. С собственноручной надписью: «Моему милому Корбесу». Томас Манн: «Достойному восхищения Корбесу – трепещущий Томас». Хемингуэй: «Моему лучшему другу Корбесу – его Эрнст». Генри Миллер: «Моему духовному брату Корбесу. Только в любви и убийстве мы еще остаемся сами собой». Какая перспектива из окна! Прекрасный вид на озеро, на горы вдали, на изменчивые облака. Как раз заходит солнце. Красное. Могущественное.

Автор(подозрительно). Вы, видимо, пишете?

Посетитель. Я читаю. Знаю наизусть все ваши романы.

Автор. По профессии учитель?

Посетитель. Бухгалтер. Фирмы «Экслин и Трост» из Эннетвиля близ Хорка. На пенсии.

Автор. Садитесь.

Посетитель. Покорно благодарю. Я немного робею перед этими сверхсовременными стульями. Роскошные апартаменты.

Автор. И цена соответствующая.

Посетитель. Представляю себе! Изельхеебад – дорогой курорт. Для меня это просто разорение, хотя я живу крайне скромно в пансионе «Вид на озеро». (Вздыхает.) В Адельбодене было дешевле.

Автор. В Адельбодене?

Посетитель. В Адельбодене.

Автор. Я тоже был в Адельбодене.

Посетитель. Вы в отеле «Вильдштрубель», а я в доме отдыха для престарелых. Мы встречались несколько раз, у канатной дороги в Энгстгшгенальп и в парке Баден-Бадена.

Автор. В Баден-Бадене вы тоже были?

Посетитель. Тоже.

Автор. Тогда же, когда и я?

Посетитель. Да, в христианском приюте «Силоа».

Автор(нетерпеливо). Мое время строго ограничено. Я должен работать, как раб, господин…

Посетитель. Фюрхтеготт Гофер.

Автор. Господин Фюрхтеготт Гофер. Мой образ жизни обходится мне в сотни тысяч. Я могу уделить вам только четверть часа. Скажите покороче, что вам нужно.

Посетитель. Я пришел с совершенно определенной целью.

Автор(встает). Вы хотите денег? У меня нет лишних денег ни для кого. Есть огромное количество людей, непричастных к литературе, которых можно доить, не трогая людей моей профессии. К тому же Нобелевскую премию я уже прокутил. Разрешите пожелать вам всего хорошего…

Посетитель(встает). Уважаемый маэстро…

Автор. Корбес.

Посетитель. Уважаемый господин Корбес…

Автор. Вон!

Посетитель(в отчаянии). Вы неправильно меня поняли. Меня сюда привела не корысть. (Решительно.) С тех пор как я вышел на пенсию, я занимаюсь розыском уголовных преступников.

Автор. Ах так… Тогда другое дело. Сядем. Это уже легче. Вы, значит, работаете теперь в полиции?

Посетитель. Нет, уважаемый…

Автор. Корбес.

Посетитель. Уважаемый господин Корбес. Я стал частным сыщиком. Еще когда я был бухгалтером, мне приходилось кое-что разнюхивать, и небезуспешно. Я проводил ревизии, и со мной считались. Мне даже удалось упрятать в тюрьму за растрату приходского кассира из Эннетвиля. И вот на склоне лет, имея небольшие сбережения и похоронив свою бездетную супругу, я решил всецело отдаться своей страсти. Благодаря чтению ваших книг.

Автор. Моих книг?

Посетитель. Ваших бессмертных произведений. Они распалили мое воображение. Я читал их лихорадочно, захваченный теми грандиозными преступлениями, которые вы описываете. Став сыщиком, я уподобился тому богослову, который был восхищен хитроумием сатаны и понимал, что всякое действие вызывает противодействие. И вот, о Боже, я сижу рядом с нобелевским лауреатом, и солнце заходит за гору Хютли, а вы пьете виски…

Автор. У вас лирическая натура, дорогой Фюрхтеготт Гофер.

Посетитель. Это от чтения ваших романов.

Автор. Тогда сожалею. Вы плохо одеты. Очевидно, вы не очень преуспеваете на новом поприще.

Посетитель. Да, мой путь не усеян розами.

Автор. Здешний министр юстиции мой друг. Мне стоит только ему намекнуть… Какую область криминалистики вы избрали? Шпионаж? Супружеские измены? Торговлю наркотиками? Живым товаром?

Посетитель. Литературу.

Автор(встает, строго). Тогда я снова должен указать вам на дверь.

Посетитель(встает). Уважаемый господин Корбес!

Автор. Вы стали критиком?

Посетитель. Позвольте вам объяснить…

Автор. Вон!

Посетитель(в отчаянии). Но я исследовал ваши произведения только с точки зрения уголовной.

Автор. Ах, так. Тогда можете остаться. Давайте сядем.

Посетитель. Позволю себе…

Автор. Меня толковали с точки зрения психоаналитической, католической, протестантской, экзистенциалистской, буддийской, марксистской, но никогда еще не трактовали так, как это пытаетесь сделать вы.

Посетитель. Я должен разъяснить вам еще кое-что, уважаемый маэстро.

Автор. Корбес!

Посетитель. Уважаемый господин Корбес. Я подходил к вашим книгам с заранее имевшимся у меня подозрением. Все, что существует в фантазии, то есть в ваших романах, должно существовать и в действительности, потому что, по-моему, невозможно изобрести то, чего в природе нет.