Текст книги "Собрание сочинений в пяти томах. Том 4. Пьесы и радиопьесы"
Автор книги: Фридрих Дюрренматт
Жанр:
Драматургия
сообщить о нарушении
Текущая страница: 19 (всего у книги 28 страниц)
Писатель. Прописные истины! Ничего, кроме прописных истин!
Палач. Сударь, сегодня на карту поставлены самые что ни на есть прописные истины.
Молчание.
Писатель. Сигарета докурена.
Палач. Хотите еще одну?
Писатель. Нет, хватит.
Палач. Шнапсу?
Писатель. Тоже не хочу.
Палач. Ну, так как?
Писатель. Закрой окно. Появился первый трамвай.
Палач. Окно закрыто, сударь.
Писатель. Я хотел поговорить со своим убийцей о возвышенном, а вышло, что палач раскрыл мне глаза на элементарное. Я боролся за лучшую жизнь на земле, за то, чтобы человека не использовали как вьючное животное, чтобы его не заставляли в поте лица добывать хлеб богачам. Я боролся за свободу, за то, чтобы мы были не только хитрыми, как змеи, но и нежными, как голуби, за то, наконец, чтобы люди не подыхали в своих хижинах, не падали замертво на каменистой пашне и не испускали дух в твоих кровавых руках. Я боролся, чтобы искоренить страх, чтобы исчез недостойный человека ужас перед твоим ремеслом, палач. Это была борьба за элементарные вещи. Только в печальные времена надо бороться за то, что разумеется само собой. Но когда наступает урочный час и твоя мощная фигура неведомо откуда появляется в комнате, – тогда снова можно быть смиренным, тогда на карту ставится не элементарное, а нечто совсем другое: прощение грехов наших, мир нашей души. Наша дальнейшая судьба решается уже без нас, мы над ней больше не властны. Мы честно сражались, и нас не в чем упрекнуть, хотя мы и потерпели поражение. То, что мы совершили, не пропало даром. Борьбу продолжат другие, ее подхватят в другом месте, в любое время. Погаси лампу, палач, первые лучи рассвета не дадут тебе промахнуться.
Палач. Как вам будет угодно, сударь.
Писатель. Мне так угодно.
Палач. Вы встаете.
Писатель. Больше мне нечего сказать. Час пробил. Доставай кинжал.
Палач. Вам хорошо в моих руках, сударь?
Писатель. Лучше некуда. Кончай.
Процесс из-за тени осла
Der Prozess um des Esels Schatten
Голоса
Струтион – зубной врач
Антракс – погонщик ослов
Кробила – его жена
Филиппид – городской судья
Мильтиад – асессор
Фисигнат – адвокат Струтиона
Полифон – адвокат Антракса
Пелида – модистка, возлюбленная Мастакса
Мастакс – кузнец-оружейник, брат Тифида
Тифид – капитан пиратского судна
Ирида – его невеста
Стробил – старший жрец, покровитель Антракса
Телезия – танцовщица
Агатирс – верховный жрец, покровитель Струтиона
Председатель Общества защиты животных
Председатель Общества иностранного туризма
Директор акционерного общества «Мрамор»
Агитатор
Гипсибоад – председатель сената
Пфриме – цеховой мастер
Фукидид – директор Оружейного акционерного общества
1-й человек – посланец партии Тени
2-й человек – посланец партии Осла
Караульный
Осел
Пиропс – брандмейстер
Полифем – фельдфебель
Персей – фельдфебель
Нищий
Книготорговец
Глашатай
Торговка
1-й судья
2-й судья
3-й судья
4-й судья
5-й судья
У Виланда позаимствованы части диалога и речь Мильтиада, переведенная из косвенной в прямую.
Песню Тифида написал Берт Брехт.
Струтион. Я – Струтион, зубной врач. С меня начинается это проклятое дело. Оно меня полностью разорило. Полностью, повторяю. Дом, практика, брак, имущество – все полетело в тартарары. И при этом я не виновен, совершенно не виновен! Я сделал только одну ошибку, признаюсь: я родился в Мегаре и перебрался в это дрянное фракийское местечко Абдеру. Кто же это переселяется в Абдеру, спросите вы меня? Я тоже спрашиваю себя. Абдера – это катастрофа. Десять тысяч жителей – умолчим о них. Тысяча плохо построенных глинобитных домов – теперь большая часть их сгорела. Грязные улочки, окруженные одними болотами, где полно лягушек, – не будем о них говорить, у меня от лягушек голова кругом идет. Короче говоря, глухая провинция. Храмов – два. В одном поклоняются Латоне, богине, которая когда-то превращала крестьян в лягушек, в другом – Ясону, этому полубогу, который якобы убил двух могучих быков, – тоже типично. И вот здесь-то я зубной врач. Но я не хочу больше говорить об этом. Я хочу рассказать о том, как я однажды утром – прошлым летом – должен был срочно поехать в Геранию, в трех днях пути отсюда: у директора тамошнего Общества по импорту рабов заболел левый верхний зуб мудрости. С тех пор я проклинаю зубы мудрости. Итак, я отправляюсь в путь. Перед этим я поел – немного холодной индюшатины и одно яйцо. Ну и выпил стаканчик красного, не отрицаю. Моя ослица, на которой я обычно езжу, накануне вечером произвела на свет осленка. Пришлось мне с самого утра пойти на базар, который, как всегда, кишит нищими, глашатаями и торговцами, к одному погонщику ослов, чтобы взять себе осла напрокат.
Слышны его шаги.
Нищий. Подайте милостыньку, господин Струтион, маленькую, хорошенькую милостыньку!
Торговка. Сливы! Свежие сливы, первые сливы!
Глашатай. Афиняне высадились в Сицилии! Перелом в Пелопоннесской войне[33]33
Пелопоннесская война (431–404 до н. э.) – крупнейшая в истории Древней Греции война между Афинами и Спартой, закончившаяся поражением Афин.
[Закрыть].
Антракс. А я – Антракс, погонщик ослов. На базаре ко мне подошел господин зубной врач Струтион. Теперь и меня упрекают в том, что случился пожар. Какая чушь! Это я-то, истинный патриот, – ведь я всегда говорю: Абдера превыше всего, Фракия превыше всего! Конечно, он не был мне симпатичен, этот зубодер, – подкатился ко мне на базаре, как бочонок, который подтолкнули, – ничего удивительного, он же из Мегары, там они изобрели плоскостопие! Видели вы когда-нибудь кого-нибудь из Мегары, кто был бы вам симпатичен? Нет, конечно. Я тоже не видел. И вином от него пахло, и не стаканчиком красного, а целой бутылкой. Так и разило! Вы представляете себе, какое это может произвести впечатление на простого человека, который круглый год, как я, питается одной просяной кашей с чесноком. И к тому же этого зубного врача из Греции еще ни разу не видели в храме – дремучий безбожник: даже ванна, говорят, есть у него в доме, у этого язычника!
Струтион. Итак, я беру себе напрокат осла у погонщика Антракса, чтобы доехать до Попополиса, первой остановки на пути в Геранию. Неплохого осла, должен сказать, хорошо ухоженного и даже вычищенного. Я сажусь, погонщик идет сзади. Еду по грязным улочкам, мимо ратуши, мимо театра, мимо спортивного зала, через нижние городские ворота, потом через верхние, и вот мы уже в болотах.
Слышно кваканье лягушек, стук копыт осла, шаги Антракса.
Антракс. Я бегу рядом с ними обоими. Рядом с ослом и рядом с зубным врачом, сидящим на осле. А я – пешком, как всегда. Священные лягушки квакают, тоже как всегда. Я бью поклоны: в сторону востока, в сторону запада, в сторону севера и в сторону юга. Зубной врач и не шелохнется. Такой безбожник, такой язычник! Мы оставляем за собой священные болота и приближаемся к большой равнине.
Струтион(стонет). О-о, проклятье! Какая безумная жара! Равнина между Абдерой и Геранией славится жарой.
В народе ее называют равниной солнечных ударов. И я еду, еду, еду. Иногда осел останавливается, затем бежит дальше, затем опять останавливается – а за нами погонщик, от которого воняет чесноком. Я еду. Солнце поднимается все выше. Я еду. Целый час. Ни деревца, ни кустика, ничего, только равнина, только выжженная трава и сверчки, тучи сверчков. Такая равнина может быть только во Фракии. У меня начинает кружиться голова, солнце – словно огненное колесо, обжигающее на ходу осла и человека. Наконец я уже перестаю что-либо соображать. Я слезаю с осла и сажусь в его тени. И тут на меня воззрился этот парень, а потом произошло нечто невероятное. Я не верил своим ушам.
Антракс. Эй, господин, чего это вы? Что это значит?
Струтион. Какое тебе дело? Я присел ненадолго в тени осла. Солнце так печет, я прямо теряю сознание.
Антракс. Нет, добрейший господин, об этом не было уговору! Я дал вам напрокат осла, а о тени вы ничего не говорили.
Струтион. Ты что, с ума спятил? Тень сопутствует ослу, это само собой разумеется. Я взял напрокат обоих, когда взял осла.
Антракс. Клянусь священными лягушками! Это совсем само собой не разумеется. Осел – одно, а его тень – другое. Вы взяли у меня напрокат осла за десять медяков. Если вы хотели взять вдобавок напрокат и тень, вы должны были об этом сказать. Короче говоря, господин, вставайте и езжайте дальше или заплатите мне за тень, что обойдется не так уж дорого.
Струтион. Как? Я заплатал за осла, а теперь должен еще платить за его тень? Будь я сам трижды осел, если я это сделаю! Осел мой на весь день, и я буду сидеть в его тени сколько мне вздумается, можешь быть спокоен!
Антракс. Вы это серьезно?
Струтион. Совершенно серьезно.
Антракс. Тогда пусть господин сразу же возвращается в Абдеру, прямо в городской суд. А там увидим, кто из нас прав. Да будут священные лягушки милостивы ко мне и к моему ослу, и тогда мы посмотрим, как вы заберете у меня против воли тень моего осла!
Струтион. Ну что я мог поделать? И для этого, переехал из Мегары в Абдеру! Такое может случиться только во Фракии. Сначала мне очень хотелось избить этого погонщика, но потом я поглядел на него: детина метр девяносто и вдвое шире своего осла. Мне ничего другого не оставалось, как бросить зуб мудрости на произвол судьбы и вернуться в Абдеру, к городскому судье Филиппиду.
Филиппид. Нехорошо. И оба они вернулись ко мне, к городскому судье Филиппиду. Я сижу в здании суда – было около одиннадцати часов – и уже издали слышу их крики.
Струтион. Обманщик! Ты погубил мою практику!
Антракс. Кровопийца! Вы хотите меня, бедного парня, раздеть догола!
Филиппид. Ну, думаю я, кричите, кричите, на то я и городской судья. Уже двадцать лет. Ну, думаю я, пусть они только придут сюда, когда кругом не будут шнырять адвокаты, и все кончится у меня полным миром. Я всегда за мировую. Каждый, кто так кричит, кажется мне правым. Когда ко мне приходит богач вместе с вором, я сначала выслушиваю богача. Разумеется, богач прав. Что твое, то твое. Красть нельзя. Потом я выслушиваю вора. Ну, думаю я, он тоже прав, голодать нельзя. Человеку нужен хлеб. Таким образом получается, что и богатый прав, и бедный тоже прав. Должен ли я стать на чью-то сторону? Потому-то я и стою за мировую, чтобы каждый был прав. Это говорю я, городской судья Абдеры. Мир должен быть у всех. Без мира ничего не выйдет. Ну, думаю я, вот уже идут оба крикуна. Это зубной врач Струтион и погонщик ослов Антракс. Я их обоих знаю. В Абдере каждый знает каждого. Сначала я смотрю на зубного врача, потом на погонщика ослов, потом опять на зубного врача. Кто, собственно, из вас истец?
Струтион. Я подаю в суд на погонщика ослов, потому что он нарушил наш договор.
Антракс. Ая подаю в суд на зубного врача, потому что он хочет пользоваться тенью, которую не брал напрокат.
Филиппид. Стало быть, у нас два истца. А где ответчик? Странное дело… Ну, расскажите мне все еще раз, со всеми подробностями – только по очереди, пожалуйста, невозможно что-либо понять, когда оба орут в один голос.
Струтион. Глубокоуважаемый господин городской судья! Я, зубной врач Струтион, взял напрокат у этого погонщика одного осла на один день. Правда, о тени осла мы не договаривались. Но слыханное ли это дело, чтобы при таком найме надо было оговаривать тень? Ведь это, клянусь Геркулесом, не первый осел, которого дают напрокат в Абдере.
Филиппид. Зубной врач прав.
Струтион. Осел и его тень даются напрокат вместе, господин городской судья; почему, собственно, тот, кто взял напрокат осла, не имеет права и на его тень?
Филиппид. Верно. А ты, погонщик ослов, на что жалуешься?
Антракс. О, ваша милость, я всего лишь простой человек, но все мои пять чувств подсказывают мне, что я не должен оставлять моего осла попусту стоять на солнце, чтобы кто-то мог усесться в его тени. Я дал господину осла напрокат, и он заплатил мне вперед половину, это я признаю. Но осел – одно, а его тень – другое.
Филиппид. Тоже верно.
Антракс. Если ему нужна тень, пусть заплатит половину, что платит за самого осла – ведь я много не запрашиваю, – и прошу вас защитить мои права.
Филиппид. Лучше всего, если вы договоритесь по-хорошему. Ты, честный Антракс, должен дать напрокат тень вместе с ослом, потому что она всего лишь тень; а вы, господин Струтион, добавьте ему три медяка, и обе стороны будут довольны. Нет ничего лучше мира.
Струтион. Я не дам этому вшивому погонщику больше ни одного медяка! У меня тоже есть свои права!
Антракс. А у меня – свои.
Филиппид. Ну, думаю я, вот они опять кричат. Что ж, пусть кричат, нельзя вмешиваться в дела, которые уладятся сами собой. Я утираю пот – они продолжают кричать, я сморкаюсь – они все кричат. И вдруг оба умолкают сразу. Мертвая тишина. Где же осел, спрашиваю я?
Антракс. На улице, у дверей, ваша милость.
Филиппид. Пусть его введут сюда. Вот она идет, серая, грустная, неуклюжая скотинка, остановилась, поднимает уши, заревела, смотрит сначала на погонщика, потом на зубного врача, наконец на меня, трясет головой и, покорившись, опускает ее. Ну, думаю, тебя я могу понять, от людской глупости можно зареветь. А погонщик опять начинает кричать.
Антракс. Посмотрите сами, господин городской судья, разве тень моего прекрасного, статного осла не стоит пяти медяков, особенно в такой жаркий день, как сегодня? Я ведь не запрашиваю Бог знает сколько.
Филиппид. Стало быть, ты настаиваешь, чтобы тебе заплатили пять медяков за тень?
Антракс. Клянусь священными лягушками! Я не отступлюсь! Никаких отговорок!
Филиппид. Ну, хорошо. Тогда я должен назначить день, когда состоится суд. Отведи осла во двор, пристав. До решения суда он останется у нас.
Антракс. Как же это так, ваша милость?
Филиппид. Иначе нельзя. Правосудие беспощадно. Этот осел – предмет судебного разбирательства, он должен оставаться здесь.
Антракс. Но ведь я им живу!
Филиппид. Вот видишь, погонщик, что получается, если не хочешь мира, а мир – это самое важное. Когда идет война с Македонией, ты тоже не можешь заниматься своим ремеслом, ты должен сдать осла в армию, а если ты хочешь вести тяжбу, ты должен сдать его в суд. Ну, идешь на уступки? Теперь зубной врач Струтион. Вы дадите погонщику ослов четыре медяка, чтобы доказать свое великодушие, а ты, погонщик, возьмешь их. И продолжайте ваш путь в Геранию как можно скорее, иначе бедняга погибнет там от зубной боли.
Струтион. Н-не знаю.
Антракс. Но, господин городской судья…
Филиппид. Ну, думаю я, скоро они у меня смягчатся, я продолжаю настаивать, уговариваю их, привожу один довод за другим, они уже готовы уступить, чешут затылки – и тут, к сожалению, появляются адвокаты Фисигнат и Полифон, два коршуна, довольно похожие друг на друга – в желтых мантиях и с длинными шеями.
Фисигнат. Вы слышали, да? «Тут, к сожалению, появляются адвокаты» – я, Фисигнат, и Полифон, мой коллега. «К сожалению» – так нашли нужным выразиться. Я не хочу заступаться за Полифона, мне непонятно, как можно быть членом коллегии адвокатов Абдеры и становиться на сторону погонщика ослов, – повторяю, мне это непонятно, – но быть на стороне зубного врача Струтиона – мой священный долг. О чем, собственно, шла речь на процессе, который закончился столь ужасным образом? Всего лишь о правосудии, и ни о чем больше! Меня упрекают в том, что я взялся вести процесс из алчности. Разве дело в деньгах, а не в самом правосудии? Нет, это был процесс против вечной самонадеянности, постоянно пытающейся обойти четко определенные права и добиться, в своих темных целях, беззакония.
Полифон. На этом процессе шла речь о самом правосудии, тут Фисигнат прав. Но теперь я, Полифон, должен спросить: что же такое правосудие? Конечно, Фисигнат учился в Афинах, в Сиракузах, в Микенах, а я только в Пелле, согласен; и все же я считаю, что правосудие не столько знание, сколько живое чувство, не так ли? Да, мне приписывали всевозможные мотивы, побудившие меня взяться за это дело. Один известный публицист даже написал, что мне приглянулся осел – он якобы показался мне прекрасным, хорошо упитанным животным. Низкая клевета! Ведь в чем, собственно, подлинная причина? Не в чем ином, как в том факте, что из самого народа, из его гущи, из уст одного из самых малых сих возник новый правовой принцип – из голода, из грязи, из нужды. Новый правовой принцип, повторяю, ибо почему все эти неимущие не должны иметь права на тень? Разве мы, те, кто свободен от предрассудков, не обязаны попытаться принять это за голос самого правосудия? Поэтому я оставил осла по требованию городского судьи Филиппида в здании суда и пошел с Антраксом на базарную площадь, под солнцем, которое все еще палило.
Торговка. Абрикосы, свежие абрикосы, первые абрикосы!
Глашатай. Афиняне обвиняют своего адмирала Алкивиада![34]34
Алкивиад (ок. 450–404 до н. э.) – афинский стратег в период Пелопоннесской войны.
[Закрыть]. Сенсация в Пелопоннесской войне!
Торговка. Персидская шерсть, самая лучшая персидская шерсть!
Полифон. Выше голову, Антракс! Хотя твой осел интернирован, но в общей сложности ты заработаешь на этом процессе двенадцать драхм.
Антракс. Двенадцать драхм? Я могу добыть себе за эти деньги трех новых ослов хорошей македонской породы. Я буду самым главным и самым быстрым погонщиком ослов в Абдере.
Полифон. Но предупреждаю, Антракс, выиграть процесс будет нелегко. Ты должен это себе уяснить. Дело не только во мне. Самое важное вот в чем: ты должен стать воплощением чистоты и благопристойности. Глаза всех жителей города устремлены теперь на тебя. Говорят, например, что ты порой выпиваешь.
Антракс. Но, господин Полифон…
Полифон. Вчера я видел, как ты шел шатаясь по Леоновой улице, из трактира Леонида.
Антракс. Всего лишь стаканчик сливовой настойки, господин Полифон, ну, разок-другой по стаканчику!
Полифон. Это надо прекратить. Полнейшее воздержание. И жену больше не бить. Тогда за нас будет Союз женщин.
Антракс. Но, дорогой господин Полифон…
Полифон. Никаких «но». Не возражать. Сейчас у нас одна задача – пробудить веру в народ. Ты сейчас – народ. Одной ослиной тени недостаточно, на это всем наплевать.
Антракс. Да ведь я только один, господин Полифон, а народ – это целая куча людей.
Полифон. Сейчас наиболее важен ты. Генерал тоже не вся армия, но он важнее всех. Без него войны наверняка не выиграть. И этот генерал сейчас ты, погонщик Антракс, генерал добродетели, генерал чести, генерал воздержания. Мой гонорар – четыре драхмы, согласно уставу коллегии адвокатов. Гонорар с малоимущих. Заплатить надо в течение ближайших трех дней.
Антракс. Четыре драхмы, господин Полифон? Клянусь лягушками! Тогда я смогу купить только двух ослов!
Полифон. Но ты же заработаешь двенадцать драхм. Очень жаль, но в отношении гонорара я не могу делать исключений, я должен строго придерживаться правил. Держись, Антракс. Теперь мне надо свернуть в Аполлонов переулок, к рантье Памфу.
Фисигнат. А я, в то время как мой коллега Полифон и погонщик ослов пересекают базарную площадь, иду с зубным врачом Струтионом по Демокритовой улице, направляясь в квартал особняков. Да, действительно, сейчас ужасно жарко, поэтому мы идем по теневой стороне. Ну, говорю я, господин Струтион, с этим процессом вы не выиграете почти что ничего, всего четыре драхмы.
Струтион. Для меня важна справедливость, господин Фисигнат. Каков ваш гонорар?
Фисигнат. Сорок драхм. Согласно уставу коллегии адвокатов, для налогоплательщиков первого класса, господин Струтион. Аванс в двадцать драхм надо внести в течение ближайших трех дней.
Струтион. Хм! Да, поездка в Геранию мне недешево обойдется. Но вы получите гонорар и аванс, господин Фисигнат. Принципиальный человек идет на любые жертвы. Я ученый и, как сказал мне однажды мой учитель Пифагор…
Антракс. Та-ак. Этот пачкун зубной врач называет себя ученым. Хорош ученый, который даже не верит в лягушек, а ведь все могут их слышать. Пусть исчезает в своем квартале особняков, а я сверну на Леонову улицу. Двенадцать драхм минус четыре драхмы – это два осла! Хорошее дельце, отличное дельце. Вон стоит Леонид у дверей своего трактира. Давай туда, быстренько стаканчик сливовой, тебя никто не видит… Нет, держись, Антракс! Не ходи в трактир, даже не заглядывай туда! Не в трактир, не в трактир, заработать восемь драхм, произвести хорошее впечатление, серьезное выражение лица, не причмокивать. Я же теперь генерал-фельдмаршал добродетели!.. Вот и мой подвал. Ну, конечно, опять мокрое белье перед самым порогом. Возьми себя в руки, Антракс, вон твоя жена. Не драться, сделать приятное лицо, теперь у нас примерный брак – держись, надо врать, словно сивый мерин. Подумай о восьми драхмах, о двух македонских ослах. Приветствую тебя тысячу раз, Кробила, жена моя.
Кробила. Просяная каша готова, муженек, и чеснок тоже. А где твой осел?
Антракс. На работе, женушка, на работе. Скоро ты уже не будешь спрашивать, где твой осел, будешь спрашивать, где твои три осла, старый и два македонских. Все зависит от одного дельца, женушка, – восемь драхм.
Кробила. Восемь драхм?
Антракс. Удивлена, старуха, да?
Кробила. Ты пьян, конечно.
Антракс. Нет, я не пьян и колотить тебя больше не буду. Я стал добродетельным, жена, потому что я теперь – народ. Давай поцелую тебя в щечку, моя любимая ведьма.
Выноси кровати, жена, и мебель – ведь все это из вишневого дерева; мне надо снести их в заклад.
Кробила. Что-о?
Антракс. «Что», «что»! Четыре драхмы – гонорар адвокату Полифону, поняла, Кробила, моя законная язва? Я заработаю восемь, он – четыре, итого двенадцать драхм. И за что, старуха? Нипочем не отгадаешь! За паршивую тень, за тень моего славного осла!
Кробила. Клянусь богами, мой муж сошел с ума!
Антракс. Не я, а зубной врач сошел с ума – уселся в роскошную тень моего осла и не хотел за это платить! На самом солнцепеке! Разве это солидный метод вести дела в Абдере? Так со мной, с народом, не поступают! Теперь нашему процессу даже боги позавидуют! Выноси кровати. Сейчас лето, можно отлично спать и на полу.
Кробила. Вот я стою, бедная женщина Кробила, дочь сапожника Аномала и повитухи Гебы, перед горшком разваренной просяной каши и слушаю эту несчастную историю, которую рассказывает мой муж, погонщик ослов Антракс, сын раба Гидора и скотницы Персефоны. И я дала себя уговорить этому человеку и вышла за него замуж! А ведь на меня заглядывался Кетод, профессиональный боксер!.. Теперь муж продает нашу мебель, наши кровати и оставляет в суде осла, единственное, что нас кормит. Слыханное ли дело – погонщик ослов судится с зубным врачом! Безнадежно!.. Этот процесс с помощью одного адвоката не выиграть. Погонщик ослов останется погонщиком ослов, тут даже самый лучший защитник ничего не сможет сделать, я знаю, что такое наше общество… Добродетельным Антракс тоже не станет – я знаю, что такое добродетель. Она недолго продержится, если нет денег. А их нет ни у меня, ни у мужа. Надо заинтересовать его делом кого-то повыше, например кого-нибудь из духовенства, какого-нибудь солидного жреца. Мы – прихожане храма Латоны. Вот Латона и должна нам помочь, вместе со своими лягушками. Я в жрецах не разбираюсь, хотя моя мать была почти замужем за одним из них. Чем выше тот, к кому обращаешься, тем лучше. Слушай, муженек, Антракс, говорю я, нам надо лично заинтересовать в этом деле старшего жреца Стробила, иначе твои ослы останутся там, где они сейчас, – только в твоем воображении.
Антракс. Да ты в своем уме? Как ты это сделаешь? Старшего жреца никогда не интересовали заботы какого-то погонщика ослов.
Кробила. Очень просто. Моя приятельница Пелида, модистка, знакома с одним оружейником, изготовляющим шлемы, по имени Мастакс; он хочет на ней жениться, но она не согласна из-за трактирщика Колона, который уговаривает ее выйти за него замуж, потому что его жена умерла. Ну а у Мастакса есть брат, он капитан и помолвлен с Иридой, да ты ее знаешь – толстая блондинка!
Антракс. Ирида меня не интересует.
Кробила. Дурень! Она же кухарка у танцовщицы Телезии!
Антракс. Ну какое отношение имеет танцовщица Телезия к моей тяжбе?
Кробила. Как ты не понимаешь? Танцовщица часто ходит по вечерам к старшему жрецу Стробилу танцевать у него. Ведь это каждый ребенок знает.
Антракс. Не оскорбляй старшего жреца лягушек, жена! Он святой! Религию так в это дело не впутывай, я человек благочестивый!
Кробила. Конечно, он святой. Но святые – тоже люди! И, кроме того, Телезия даже не танцует перед ним, она просто стоит там, как статуя, и подражает скульптурам Артемиды и Афродиты – тем, что в храмах.
Антракс. Ах так! Ну, это совсем другое дело. Это больше похоже на изучение анатомии или как там говорят. Но при чем тут все это?
Кробила. Очень просто. Я поговорю с модисткой, она – с оружейником, тот – со своим братом, капитаном, тот – с Иридой, она – с танцовщицей, а та – со старшим жрецом. Мы должны это сделать, Антракс, – я знаю жену зубного врача Струтиона, я как-то стирала у нее: она пойдет по всем судьям, и ты останешься с носом, если мы не позаботимся обо всем заранее. Старший жрец – это то, что нам нужно. Он поможет тебе получить твои восемь драхм, я знаю, что такое религия, недаром же мы живем в приходе Латоны.
Антракс. Восемь драхм! Ох, старуха, если б это было возможно!
Кробила. Да, трудновато пришлось. Но я все-таки убедила наконец своего мужа. Я выношу кровати и мебель, а в субботу вечером иду к модистке Пеяцце. Она живет в районе крепости, над трактиром Колона. Всюду стоят перед дверьми женщины и размахивают метлами. Мужчины, как всегда, в трактирах. Дверь в жилище Пеяццы не заперта, я вхожу. Модистка обнимает меня. Садись, говорит она. Пелида, говорю я, за кого же ты теперь выйдешь: за Мастакса или за толстяка Колона, трактирщика, там внизу?
Пелида. Сама не знаю, Кробила, никак не могу решить, просто ужас что такое!
Кробила. Бери Мастакса. У Колона умерло уже пять жен. Вечно работали у него в трактире, и каждый день он их избивал.
Пелида. Мастакс ведь тоже дерется.
Кробила. Конечно, так поступает каждый мужчина, если он здоров. Не бьют только тех женщин, у которых есть деньги, и это особо оговаривается в каждом брачном контракте. Но Мастакс бьет куда прогрессивнее, чем Колон. Только два раза в неделю. Это неслыханный прогресс, уверяю тебя, это уже что-то похожее на цивилизацию.
Пелида. Ты думаешь? А я-то всегда считала, что цивилизация – это название новой прически, которую носят в Греции.
Кробила. Мой муж тоже не так плох, но страшно консервативен. Побои – через день, а каждое третье число – два раза в день: так написано в древнем календаре. Это чтобы у крестьян хорошо росла скотина, а нам нужен по крайней мере еще один осел. Но недавно Антракс стал совсем другим. С понедельника – никаких побоев. И к тому же нашего осла нет больше в доме. Антракс теперь за добродетель. Ведь у него процесс с зубным врачом Струтионом.
Пелида. И вот я, модистка Пелида, слушаю с удивлением дикую историю с ослом и его тенью. Не понимаю. Слишком сложно для меня. Но когда Кробилу вдруг перестают бить, значит, в этом есть что-то нравственное. Теперь она, конечно, хочет, чтобы я поговорила с Мастаксом – из-за его брата. Мне кажется, я все-таки выйду за оружейника, Кробила права. Особенно сейчас, когда он, может быть, получит заказ. И я жду до воскресенья. А вот и оно, воскресенье. Такое же, как все воскресенья в нашем городе. Утром идут в Абдеру слушать проповедь. Богачи – в храм Ясона, к Агатирсу, бедняки – больше к Стробилу, в храм Латоны. Стробил рассказывает куда более интересные истории о богах и лягушках, иногда он даже мечет громы и молнии против богачей. Очень хорошо становится на душе. Потом едят жаркое. А после полудня, часа в два, по лестнице ко мне поднимается Мастакс.
Слышны шаги на лестнице, потом раздается стук в дверь.
Мастакс. Эй, Пелида, открой, это я, Мастакс, оружейник, как всегда, точно в два часа в воскресенье.
Пелида. Входи, Мастакс.
Мастакс. Ну что, пойдешь за меня замуж? Я получил заказ. Две тысячи шлемов для варварского племени по ту сторону Дуная. Они зовутся готами. Спереди на шлеме должен быть изображен орел, слева – богиня с колосом, справа – бог с молотом, сзади – гора, на которую лезет вверх серна, а вверху два настоящих коровьих рога, и все как в натуре. Будет гораздо дороже, чем стилизованные греческие шлемы. И размер головы на три номера больше: такой готский шлем весит двадцать четыре фунта. Очень выгодный заказ, я еще стану богачом или по меньшей мере человеком со средним состоянием. Готы хотят рекомендовать меня еще другим, целому народу, побольше греческого или фракийского.
Пелида. А ты не будешь бить меня?
Мастакс. Я? Бить тебя? Я даже маленькому жучку не могу причинить страданий, я-то, с моим мирным ремеслом! Нет, Пелида, никогда! А если я когда-нибудь, ненароком, и ударю тебя, ну когда разозлюсь, ты увидишь: мои побои вообще не побои.
Пелида. Сейчас уже не бьют. Теперь все по-современному. Даже погонщик ослов Антракс не бьет свою жену.
Мастакс. Он? Антракс, погонщик? Он бьет ее каждый день – по всей Ясоновой улице слышно.
Пелида. Он больше не бьет ее, с понедельника, когда у него произошла история с тенью осла и зубным врачом…
Мастакс. И Пелида начинает рассказ. Дурацкая история с этим Антраксом, должен вам сказать. Такой простофиля, надо немедленно идти прямо к старшему жрецу, не то он наверняка проиграет свою тяжбу. Зубного врача нужно наконец взять за горло. Он потребовал с меня прошлый раз полдрахмы за зуб, который шатался. Что она говорит сейчас, Пелида, эта вострушка? Она выйдет за меня замуж, если я поговорю со своим братом, капитаном? Ну конечно, конечно! Антраксу помогут, а Пелида выйдет за меня замуж. А теперь живо в гавань. Я слыхал, что брат мой, Тифид, снова объявился здесь, со своей старой посудиной. Разумеется, он опять сидит в трактире пьяный в стельку, я уже слышу, как он горланит песню.
Слышна песня Тифида.
Тифид (поет).
Мастакс. Эй, братец, капитан!
Тифид(совсем пьяный). Что ты мешаешь мне петь псалом? Заткнись, сухопутный братец, я пою большой хорал морских удальцов:
Они вливают в глотку
Награбленную водку,
Они икают сыто
И вдаль глядят угрюмо,
И жемчугом набито
Гнилое брюхо трюма.
Мастакс. Перестань петь, братец Тифид! У меня есть кое-что для Ириды.
Тифид. Ириды? Кто это? Первый раз слышу!
Мастакс. Твоя невеста.
Тифид. Чепуха! Моя невеста, Клодия, – в Амфиполисе. Я же знаю свою невесту.
Мастакс. Как бы не так! У тебя три месяца назад, когда ты был здесь в последний раз, состоялась помолвка с Иридой – ну, знаешь, толстая блондинка!
Тифид. A-а, припоминаю. Но Ирида же была чернявенькая и тощая.
Мастакс. Блондинка, Тифид, и толстая. Клянусь!
Тифид. Так. Блондинка и толстая. Странно. Видимо, я спутал ее с Фебой, которая с Родоса. Та, наверно, чернявая и тощая. Чего же она хочет, невеста?
