355 500 произведений, 25 200 авторов.

Электронная библиотека книг » Фрэнк Заппа » Настоящая книжка Фрэнка Заппы » Текст книги (страница 2)
Настоящая книжка Фрэнка Заппы
  • Текст добавлен: 26 сентября 2016, 18:07

Текст книги "Настоящая книжка Фрэнка Заппы"


Автор книги: Фрэнк Заппа



сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 19 страниц)

ГЛАВА 2. Вся наша округа

Лет в двенадцать (в пятьдесят первом или пятьдесят втором году) я заинтересовался барабанами. Сдается мне, барабанами многие мальчишки увлекаются, но что до меня, то никаким рок-н-ролльным барабанщиком я себя не мыслил, поскольку рок-н-ролла тогда еще не придумали. Меня попросту интересовало, как звучат предметы, по которым можно стучать.

Начал я с оркестровых ударных, изучив все основы: дробь, форшлаги, аппликатуру и парадидлы. В Монтерее я ходил на летние курсы, где преподавал Кит Маккиллоп. Вместо барабанов он заставлял нас упражняться на деревянных досках. Мы стояли у досок и разучивали основы, используемые в шотландской школе игры на ударных.

После этого я упросил родителей достать мне малый барабан, на котором я упражнялся в гараже. Когда им стало не по средствам платить за прокат барабана, я принялся играть на мебели – отбивать краску от комодов и все такое.

В 1956 году я играл в школьной ритм-энд-блюзовой группе «Бродяги». Репетировали мы в гостиной у пианиста Стюарта Конгдона – отец его был проповедником. Я упражнялся на горшках и кастрюлях, зажимая их коленями, точно бонго. В конце концов я уговорил своих стариков купить настоящую ударную установку (подержанную, у парня с нашей улицы, долларов за пятьдесят). Получил я ее лишь за неделю до нашего первого выступления. Поскольку я никогда не учился координировать движения рук и ног, мне трудновато было выдерживать такт педалью большого барабана.

Лидер группы Элвуд Мадео Младший нашел нам работу в заведении под названием «Городской зал», на углу Сороковой и Мид, в округе Хиллкрест Сан-Диего. Наш гонорар: семь долларов – на всех.

По дороге на концерт до меня дошло, что я забыл барабанные палочки (свою единственную пару), и нам пришлось через весь город за ними возвращаться. В конце концов меня уволили, потому что, как мне сказали, я слишком увлекался игрой на тарелках.

Учиться играть на барабанах очень трудно: почти не бывает звуконепроницаемых квартир, подходящих для занятий. (Интересно, откуда на самом деле берутся хорошие барабанщики?)

Рок-н-ролльные альбомы появились в продаже лишь через несколько лет после изобретения самого рок-н-ролла. В начале пятидесятых подростки покупали пластинки на 78 и 45 оборотов.

Первый рок-н-ролльный альбом я увидел году в пятьдесят седьмом – он назывался «Молодежный танцевальный вечер». На обложке была изображена компания ОЧЕНЬ БЕЛЫХ ПОДРОСТКОВ, они танцевали, повсюду болталось конфетти, а неподалеку – несколько бутылок содовой. Внутри был сборник песен негритянских «ду-уоп»-групп.

В то время моя коллекция состояла из пяти-шести маленьких ритм-энд-блюзовых пластинок на 78 оборотов. Я был подростком из низов среднего класса, розничная цена на любой медленно вращающийся высококлассный винил казалась мне несусветной.

Однажды в журнале «Лук» я наткнулся на статью о магазине грампластинок Сэма Гуди, где этот Сэм Гуди превозносился до небес. Автор статьи утверждал, что мистер Гуди может продать что угодно, и в качестве примера упомянул, что тот умудрился сбыть с рук даже альбом под названием «Ионизация».

Далее в статье говорилось примерно следующее: «В этом альбоме одни барабаны – сплошь жуткий диссонанс; худшая музыка на свете». Aгa! Вот оно! Это мне и нужно! Я понятия не имел, где раздобыть такую пластинку, я ведь жил в Эл-Кахоуне, Калифорния, – маленьком городишке ковбойского типа неподалеку от Сан-Диего.

Прямо за холмом располагался другой городок Ла-Мейса – немного более цивилизованный (там был «магазин хай-фай»). Через некоторое время я остался ночевать у приятеля из Ла-Мейсы Дейва Фрэнкена, и утром мы направились в этот магазин – там продавались ритм-энд-блюзовые пластинки.

Порывшись на полке и отыскав парочку пластинок Джо Хастона, я двинулся в сторону кассы и случайно бросил взгляд на отдел долгоиграющих пластинок. Я заметил странный черно-белый конверт, на котором был изображен человек с курчавыми седыми волосами, похожий на безумного ученого. Я подумал: вот здорово, что безумный ученый записал наконец пластинку, – поэтому я ее и взял. И это оказалась она – пластинка с «Ионизацией».

Автор статьи в «Луке» слегка ошибся – на самом деле пластинка называлась «Полное собрание произведений Эдгара Вареза, часть 1», и наряду с прочими вещами там была «Ионизация». Записала ее скромная фирма «ММИ» (Музыкальный магазин «Илэйн»). Пластинка числилась под номером 401.

Я вернул на место пластинки Джо Хастона и пошарил в карманах, чтобы узнать, сколько у меня денег, – набралось, кажется, что-то около трех долларов семидесяти пяти центов. Я раньше ни разу не покупал альбомов, но знал, что они наверняка стоят дорого – их ведь покупали в основном старики. Я спросил кассира, сколько стоит «ММИ 401».

«Та серая, в коробке? – сказал он. – Пять девяносто пять».

Эту пластинку я разыскивал больше года и так просто отказываться от нее не собирался. Я заявил, что у меня всего три семьдесят пять. Минуту подумав, кассир сказал: «Мы ее используем для демонстрации высококлассной аппаратуры – но тогда никто ничего не берет. Ладно, если тебе ее так сильно хочется, можешь взять ее за три семьдесят пять».

Мне не терпелось ее послушать. У нас был проигрыватель по-настоящему низкого класса: «Декка». Маленький ящичек дюйма в четыре высотой, на коротких металлических ножках (потому что динамик снизу) и с таким глуховатым звукоснимателем, на который для пущего веса приходилось класть четвертак. Работал он на всех трех скоростях, но еще ни разу не ставился на 33 1/3.

Проигрыватель стоял в углу гостиной, где мама гладила белье. Когда она его покупала, ей бесплатно вручили пластинку студии «Меркури» «Маленький сапожник» в исполнении какой-то вокальной группы из белых певцов средних лет. «Маленького сапожника» мама имела обыкновение слушать, утюжа белье, поэтому только в гостиной я и мог послушать новенький альбом Вареза.

Я поставил проигрыватель на полную громкость (чтобы насладиться «классом» максимально) и осторожно опустил универсальную иглу с осмиевым наконечником на вводную бороздку «Ионизации». Моя мама – скромная католичка, она любит смотреть гонки на роликовых коньках. Услышав то, что раздалось из маленького динамика на дне «Декки», она посмотрела на меня так, будто я окончательно нахуй спятил.

Сирены, и малые барабаны, и большие барабаны, и львиный рык, и всевозможные непонятные шумы. Мама навсегда запретила мне ставить эту пластинку в большой комнате. Я заявил, что, по-моему, пластинка великолепна и я желаю прослушать ее целиком. Мама велела мне забрать проигрыватель в спальню.

Больше она «Маленького сапожника» не слышала.

Проигрыватель так и остался у меня в комнате, и я снова и снова слушал «ММИ 401», сосредоточенно черпая обрывки информации из примечаний на конверте. Музыкальные термины я не понимал, но все равно запомнил.

Пока я учился в школе, всех, кто ко мне приходил, я заставлял слушать Вареза – потому что считал это лучшей проверкой интеллекта. Все они тоже считали, что я окончательно нахуй спятил.

В день моего пятнадцатилетия мама сказала, что истратит на меня пять долларов (в то время большие деньги для нас), и спросила меня, чего я хочу. Я ответил: «Покупать ничего не надо, разреши лучше позвонить по межгороду». (В нашем доме никто никогда не звонил по межгороду.)

Я решил позвонить Эдгару Варезу. По моему глубокому убеждению, человек, похожий на безумного ученого, мог жить только в месте под названием Гринич-Виллидж. Я позвонил в нью-йоркское справочное бюро и спросил, не числится ли у них Эдгар Варез. Он, естественно, числился. Мне даже дали адрес: Салливан-стрит, 188.

К телефону подошла его жена Луиза. Она была очень мила, сообщила мне, что мужа нет дома – уехал в Брюссель работать над сочинением к Всемирной ярмарке («Роете electronique»), – и посоветовала перезвонить через пару недель. Точно не помню, что я сказал, когда наконец дозвонился, – вероятно, что-нибудь членораздельное, вроде: «Ого! Я торчу от вашей музыки!»

Варез сообщил мне, что работает над новым произведением «Пустыни», и это растрогало меня до глубины души, ведь Ланкастер, Калифорния, находился в пустыне. Если вам пятнадцать лет, вы живете в пустыне Мохаве и вдруг узнаете, что Величайший Композитор Современности (да еще похожий на безумного ученого) в секретной лаборатории Гринич-Виллиджа трудится над «песней о вашем родном городе» (так сказать), вы можете прийти в неописуемое волнение.

Я и до сих пор считаю, что «Пустыни» написаны о Ланкастере, хотя на конверте альбома фирмы «Коламбия» утверждается, что произведение более философское.

Все школьные годы я разыскивал сведения о Варезе и его музыке. Нашел одну книгу с его фотографией, сделанной в молодости, и цитатой, где он говорит, что был бы столь же счастлив, выращивая виноград, как и сочиняя музыку. Мне понравилось.

Стравинский и Веберн

Вторым моим альбомом на 33 1/3 оборота была пластинка Стравинского. Я отыскал уцененную запись («Камдена») «Весны священной» в исполнении какого-то «Всемирного симфонического оркестра». (Звучит весьма казенно, да?) Обложка – черно-зеленая абстрактная чертовщина с черными буквами на ярко-красной этикетке. Стравинского я полюбил почти так же, как Вареза.

Еще один композитор, переполнивший меня благоговейным трепетом, – я поверить не мог, что кто-нибудь пишет подобную музыку, – Антон Веберн. Я слушал раннюю запись на фирме «Дайал» – конверт оформлял художник Дэвид Стоун Мартин – с одним или двумя струнными квартетами Веберна, а на другой стороне – симфония соч. 21. Я полюбил эту пластинку, однако она разительно отличалась от Вареза и Стравинского.

Я тогда еще ничего не знал о двенадцатитональной музыке, но слушал ее с удовольствием. Без формального образования мне было абсолютно все равно, слушал ли я Молнию-Слима, вокальную группу «Драгоценности» (которая в то время выпустила песню «Ангел в моей жизни»), Веберна, Вареза или Стравинского. Все это было для меня хорошей музыкой.

Мое чисто американское образование

В школе были несколько учителей, которые здорово меня выручали. Мистер Кейвелман, руководитель школьного оркестра в Мишн-Бэй, дал мне ответ на один из самых животрепещущих музыкальных вопросов моей юности. В один прекрасный день я явился к нему с экземпляром «Ангела в моей жизни» – моей любимой в то время ритм-энд-блюзовой мелодии. Я не мог понять, почему мне так нравится эта пластинка, однако считал, что, раз Кейвелман учитель музыки, он-то вполне может знать.

«Послушайте эту вещь, – сказал я, – и скажите, почему она мне так нравится».

«Параллельные кварты», – заключил он.

Он первым рассказал мне о двенадцатитональной музыке. Нельзя сказать, что он был ее страстным поклонником, однако сам факт ее существования признавал, и за это я ему благодарен. Если бы не он, я бы никогда не услышал Веберна.

Мистер Баллард был преподавателем музыки в средней школе Энтелоуп-Вэлли. Несколько раз он доверял мне дирижировать оркестром, разрешал писать на доске ноты и заставлял оркестр по ним играть.

Кроме того, мистер Баллард, сам того не зная, оказал мне большую услугу. Как барабанщик, я был вынужден выполнять ужасное задание – играть в духовом оркестре. Принимая во внимание полное отсутствие у меня интереса к футболу, для меня было настоящей пыткой в конце недели сидеть, напялив на себя идиотскую униформу, и всякий раз, когда кто-нибудь пинал ебучий мяч, выстукивать «Да-та-да-та-та-та-таааа. ВПЕРЕД!», рискуя при этом отморозить себе яйца. Мистер Баллард выгнал меня из духового оркестра за курение в униформе – и за это я ему буду вечно благодарен.

Английский в Энтелоуп-Вэлли преподавал Дон Серверис. Он тоже оказался настоящим другом. Дону надоело быть учителем, и он уволился – хотел стать киносценаристом. В 1959 году он написал сценарий сверхдешевого ковбойского фильма «Беги домой не торопясь» и помог мне получить в нем мою первую работу по озвучиванию.

Еще одна моя мания

Все мои однокашники тратили деньги на автомобили, а я тратился только на пластинки (автомобиля у меня не было). Я ходил в магазины подержанных пластинок и покупал ритм-энд-блюзовые пластинки для музыкальных автоматов.

В Сан-Диего, на первом этаже гостиницы «Мэриленд», был магазинчик, где продавались ритм-энд-блюзовые сорока-пятки, каких больше нигде нельзя было достать, – все эти записи Молнии-Слима и Слима Харпо на фирме «Экселло». (В «магазинах грампластинок для белых» заказать их было невозможно, потому что, согласно политике «Экселло», если магазин намеревался придерживаться ритм-энд-блюзового направления, он обязан был иметь в продаже весь каталог госпелов.) Раздобыть пластинку Молнии-Слима я мог, лишь проехав пару сотен миль и купив подержанную, всю исцарапанную.

Кустарное буги

В каждом квартале Сан-Диего была местная молодежная компания, а в каждой компании – своя «клевая группа» – то же самое, что «команда хозяев» в футболе. Эти группы друг с другом конкурировали – у кого лучше музыканты, костюмы и танцы.

«Хорошая группа» должна была иметь по меньшей мере три саксофона (и среди них обязательно баритон), двух гитаристов, барабаны и бас. Более серьезной считалась группа, где все музыканты носили розовые фланелевые пиджаки спортивного покроя, на одной пуговице и с высоким воротом. Совсем хорошо было, если они имели подходящие брюки, и просто великолепно, если музыканты, стоявшие впереди, разучивали одни и те же па и одновременно подпрыгивали на быстрых песнях.

Люди, приходившие послушать эти группы, действительно их любили. Эти «рок-представления» устраивали не «импресарио» – взамен существовали компании девушек, которые снимали зал, нанимали группу, развешивали повсюду гофрированную бумагу и продавали билеты. (Мой самый первый концерт – как раз когда я забыл барабанные палочки – устраивала одна такая компания «СИНИЙ БАРХАТ».)

Жизнь на тихой улочке

Раньше, когда я учился в школе, с Доном (Капитаном Биф-хартом) Ван Влиетом я общался больше, чем когда он ударился в «шоу-бизнес».

В выпускном классе он бросил школу, потому что его отец, шофер хлебного фургона компании «Хелмс», перенес сердечный приступ, и «Влиет» (как его звали в то время) ненадолго сел за отцовскую баранку – однако большей частью попросту прогуливал школу.

Его подружка Лори жила с ним, а также, его мамой (Сью), папой (Гленом), тетей Ионой и дядей Аланом. Бабушка Энни жила через дорогу.

Свой «сценический псевдоним» – Капитан Бифхарт, Бычье Сердце, – Дон получил так: у дяди Алана была привычка оголяться перед Лори. Он ссал, не закрывая дверь туалета, а если она проходила мимо, бормотал что-то о своем отростке, к примеру: «Ах, какой красавец! Прямо вылитое большое бычье сердце».

Дон тоже западал по ритм-энд-блюзу, поэтому я приносил к нему свои сорокапятки и мы часами слушали малоизвестные хиты Хаулин Вулфа, Мадди Уотерса, Сонни Боя Уильямсона, Гитары-Слима, Джонни «Гитары» Уотсона, Клэренса «Пасти» Брауна, Дона и Дьюи, «Спаниелей», «Натмегз», «Парагонз», «Орхидз» и т. д. и т. п.

В кухне грудами валялись сладкие булочки – какие-нибудь ананасовые кексы, не проданные в тот день, – в доме деваться было некуда от крахмала, – и мы объедались ими, пока играли пластинки. Дон то и дело кричал матери (вечно ходившей в синем шенилевом купальном халате): «Сью! Принеси мне пепси!» Больше в Ланкастере нечего было делать.

Главным нашим развлечением, не считая пластинок, были ночные походы на шоссе, к «Денни», где мы пили кофе.

Если у Дона заканчивались деньги (это еще до того, как он стал развозить хлеб), он открывал заднюю дверцу фургона, вытаскивал длинный лоток с черствыми булочками и отправлял Лори ползти через щель в запертую кабину, где она тибрила несколько долларов из отцовского разменного автомата.

После кофе мы катались на голубом «олдсмобиле» Дона с самодельной головой человека-волка на руле и болтали о людях с большими ушами.

ГЛАВА 3. Альтернатива колледжу

Первый раз я женился лет в двадцать. В двухгодичный колледж Энтелоуп-Вэлли в Ланкастере и двухгодичный колледж Чэффи в Альта-Ломе я поступил только для того, чтобы знакомиться с девчонками. Никакого интереса к высшему образованию я не питал, однако после окончания средней школы мне пришло в голову, что, если не продолжать учебу, станет негде с ними знакомиться, – вот я и заделался «сверхсрочником».

В Чэффи я познакомился с Кей Шерман. Мы бросили учебу, начали жить вместе и поженились. Я устроился на работу в компанию «Поздравительные открытки "Течение Нила"». Выпускались там главным образом шелкотрафаретные открытки для пожилых любительниц цветов. Я работал в шелкотрафаретном отделе и, потрудившись какое-то время, придумал несколько цветочных ужасов самолично.

Затем я нашел подработку: переписывал материалы и придумывал рекламные объявления для местных фирм, в том числе несколько живописных пустышек для Первого национального банка Онтарио, Калифорния. Кроме того, я недолго прослужил оформителем витрин, продавцом ювелирных изделий и вдобавок – худшее место – ходил по домам и торговал «Энциклопедиями Кольера». Эта работенка и вовсе никуда не годилась – однако я хотя бы взглянул на все это дерьмо изнутри.

Сначала вас заставляют три или четыре дня ходить на курсы и заучивать наизусть рекламный текст (от него не разрешается отступать, ибо, как они вас уверяют, некий психолог получил кучу денег и хорошенько все подсчитал). У типа, написавшего рекламный текст, который пришлось заучивать мне, следовало бы отобрать лицензию – а вообще, такие типы лицензию получают?

Вас учат психологическим приемам: как убедить людей, не имеющих возможности потратиться даже на буханку хлеба, что они должны отдать три сотни за комплект книг, которых даже прочесть не в состоянии. К примеру: когда с пришпиленным к планшету договором о купле-продаже вы отправляетесь втюхивать товар, к верхней части планшета рядом со скрепкой надо большим пальцем прижимать авторучку. Вручая планшет клиенту («Сэр, почему бы вам просто не взглянуть, что написано вот здесь…»), вы отпускаете палец, ручка скатывается по планшету ему в руку – и не успеет он сообразить, что за поебень происходит, договор и ручка уже у него в руках.

По идее, дальше нужно развернуть скатанный кусок клеенки с фотографией, показывающей, как потрясающая фанерная полка, уставленная книгами, будет смотреться в его доме. Потом я давал ему подержать настоящую книгу – с рельефным изображением человеческого тела на обложке. Я продержался неделю.

Не намного лучше жилось мне и в мире «профессиональных зрелищных мероприятий». По выходным я работал в танцевальном ансамбле из четырех человек «Джо Перрино и Меллотонь» в клубе Томми Сэнди «Сахара» в Сан-Бернар-дино.

Администрация разрешила нам исполнять один (1) «твист» за вечер. Все остальное время мы обязаны были играть «С днем рождения», «Юбилейный вальс» и «На зеленой Долфин-стрит». Я надевал белый смокинг с бабочкой и черные брюки, садился на высокий табурет и играл на электрогитаре. Все это мне так опротивело, что я уволился, положил гитару в футляр, сунул за диван и восемь месяцев к ней не притрагивался.

Еще одна бесподобная работенка подвернулась мне на рождественском танцевальном вечере в мормонском зале отдыха, где я играл на ритм-гитаре в собранном на скорую руку составе. Помещение было украшено шариками ваты на черных нитках (снежками, понятно?). Группа состояла из саксофона, барабанов и гитары. Чтобы поспевать за сменой аккордов, я запасся шпаргалкой, поскольку ни одной мелодии не знал. Саксофонист в цивильной жизни преподавал в местной школе испанский. У него полностью отсутствовало чувство ритма, и он был не в состоянии даже начало отсчитать, однако руководил группой именно он.

Я тогда еще ничего не знал о мормонах, и когда в перерыве закурил, в тот же миг словно явился Дьявол Собственной Персоной. На меня набросилась компания парней, с виду еще не вполне созревших для бритья, и они по-братски, пинками выставили меня за дверь. Я понял: доведись мне когда-нибудь заняться шоу-бизнесом, я его обязательно полюблю.

Займемся шоу-бизнесом

В те времена в (не смейтесь) Кьюкамонге, Калифорния, была студия звукозаписи под названием «Пал». Создал ее удивительный человек по имени Пол Буфф.

На карте Кьюкамонга представляла собой пятно на пересечении Трассы бб и Арчибальд-авеню. На этих четырех углах располагались итальянский ресторан, ирландская пивная, пивоварня и бензоколонка.

Севернее, на Арчибальд-авеню, находились мастерская электрика, скобяная лавка и студия звукозаписи. Через дорогу стояла церковь трясунов, а через квартал от нее – средняя школа.

Буфф жил в Кьюкамонге до того, как завербовался в морскую пехоту. На службе он решил заняться электроникой, чтобы по возвращении употребить знания в дело и создать собственную студию звукозаписи. Отслужив, он арендовал помещение на Арчибальд-авеню, 8040, и вознамерился совершить переворот в американской популярной музыке.

У него не было микшерского пульта, и он сделал его сам – из старого туалетного столика сороковых годов. Убрал зеркало, а в середине, где, по идее, должна храниться косметика, установил металлическую плиту с ручками в духе Бориса Карлоффа.

Он смастерил самодельный пятиканальный магнитофон для полудюймовой ленты – в те времена, когда промышленность выпускала почти сплошное моно. (По-моему, восьмиканальный магнитофон был тогда только у Леса Пола. Буфф мог делать наложение, как и Лес Пол, но примитивнее.)

Он хотел стать автором-исполнителем и потому слушал все новые популярные пластинки, искал в них зацепки и создавал собственные, перегруженные зацепками копии.

Он сам научился играть на пяти основных рок-н-ролльных инструментах: барабанах, басе, гитаре, клавишных и альт-саксофоне, – а потом сам выучился петь.

Он записывал мастер-копии готовых песен, ехал в Голливуд и пытался всучить их напрокат фирмам «Кэпитол», «Дел-Фай», «Дот» и «Ориджинал Саунд».

Некоторые из этих мелодий и вправду приобрели «популярность местного масштаба». «Прибой Тихуаны» (где Пол играет один с наложением) долго держался на первом месте в Мексике. На второй стороне пластинки я на гитаре играл свою инструментальную вещь под названием «Груньон-ский бег». Пластинку выпустила фирма «Ориджинал Саунд», и на конверте значилось: «Голливудские увещеватели».

С Буффом я проработал около года, а потом у него возникли финансовые затруднения, что грозило потерей студии.

Помните очень дешевый ковбойский фильм, сценарий которого в 1959 году написал мой школьный учитель английского? После бесконечных проволочек «Беги домой не торопясь» (с Мерседес Маккэмбридж в главной роли) был закончен и озвучен в 1963 году. Мне даже заплатили – правда, не все, но большую часть. Я купил новую гитару, а на остальные деньги «приобрел» у Пола «Пал-рекордз». Другими словами, взял на себя аренду помещения и остаток долга.

Тем временем брак мой распался. Я подал на развод, выехал из дома на Джи-стрит и поселился в «Студии 3.», с головой окунувшись в запись-перезапись – безостановочную, по двенадцать часов в день.

У меня не было ни еды, ни душа, ни ванны; один промышленный слив, где я умывался. Так бы я и помер там с голоду, если б не Мотор Шервуд. Я знал его еще по Ланкастеру. Он приехал в Кьюкамонгу и понятия не имел, где остановиться, вот я и предложил ему пожить вместе со мной в студии.

Мотор прекрасно разбирался в автомобилях и вдобавок играл на саксофоне – полезное сочетание. Когда наконец образовались «Матери», он работал у нас гастрольным менеджером, а позже вошел в состав группы.

В один прекрасный день Мотор какими-то подпольными путями раздобыл в передвижном хранилище крови ящик с продуктами. В ящике было растворимое картофельное пюре (до сих пор не пойму, зачем кровомобилю возить с собой картофельное пюре, однако Мотор утверждал, что взял пюре именно там), а еще растворимый кофе и мед.

К тому времени я застолбил еженедельные выступления по выходным в заведении «Деревенский трактир» в Сан-Виллидже, в восьмидесяти милях от Кьюкамонги. Зарабатывали мы до четырнадцати долларов в неделю (семь за вечер) минус бензин.

На эти деньги я покупал арахисовое масло, хлеб и сигареты. В один из выходных мы решили кутнуть и купили целый брикет плавленого сыра «Велвита».

 
И снова меня дома
В Деревне Солнца ждут,
Где за Пальмовой Долиной
Индюшатники бегут.
Решенье мое твердо.
Еду я наверняка опять в Деревню
Солнца, не дай бог только ветер
Поднимется слегка.
Сдеру с твоей машины краску
И залеплю стекло.
Как люди это терпят?
Им просто повезло.
Ведь все они на месте
(И даже Джонни Франклин)
Там, в Деревне Солнца,
Там, в Деревне Солнца,
Сынок, в Деревне Солнца —
А ты в Деревне Солнца,
Что делать будешь там?
Малышка Мэри и Тедди, и Телма там,
Где проходит проспект Долины Пальм,
Мимо Деревенской гостиницы с рестораном
(Мне сказали, их нет – надеюсь, наврали).
Где ж пьянчугам еще любоваться голубыми огнями?
 

«Деревня Солнца» из альбома «Роки и везде», 1974.

В ланкастерской средней школе я собрал свою первую группу «Отрубоны». Название появилось в тот день, когда кое-кто из ребят, выпив мятного шнапса, противозаконно добытого у чьего-то старшего брата, отрубился.

В то время это была единственная ритм-энд-блюзовая группа на всю пустыню Мохаве. Трое ребят (Джонни Франклин, Картер Франклин и Уэйн Лайлз) были чернокожими, братья Салазары – мексиканцами, а Терри Уимберли представлял все прочие угнетенные народы земли.

В Ланкастере царил тогда экономический бум. В город хлынули технари (вроде моего отца), которые волокли семьи в это захолустье и нанимались на военно-воздушную базу Эдвардз делать баллистические ракеты. Уроженцы городка, сыновья и дочери владельцев люцерновых полей и фуражных складов, смотрели на приезжих свысока. Мы были людьми «снизу» – этим словом описывался любой, кто не происходит из местности высоких пустынь, где расположен Ланкастер.

В школе сложилась строгая неофициальная иерархия: общественная элита (спортсмены и капитаны болельщиков) были просто побочными продуктами размножения придурков и сумасбродов, заправлявших местной торговлей фуражом и зерном. Низшая ступень социальной лестницы, согласно расстановке 1957 года, была отдана детям чернокожих, которые разводили индеек за Палмдейлом и Сан-Виллидж. Чуть повыше нашлось местечко и мексиканцам.

Многим не давало покоя, что наша группа «смешанная». Дело осложнялось еще и тем, что перед моим приездом кто-то устроил на ярмарочной площади ритм-энд-блюзовое шоу, и, согласно легенде, «цветные на этот чертов концерт понавезли наркотиков, и больше мы в наших краях играть такую музыку не позволим».

Сколачивая группу, я всей этой чепухи не знал. Как бы там ни было, учась в школе, я подрабатывал в магазине грампластинок у милой дамы по имени Элси (жаль, не помню ее фамилии), которая любила ритм-энд-блюз. Как легко понять, в таком городке «смешанному ритм-энд-блюзовому ансамблю» устраивать платные выступления удавалось крайне редко. В один прекрасный день меня посетила блестящая идея: я решил организовать собственный концерт – точнее, танцевальный вечер – в зале местного женского клуба и попросил Элси мне помочь. Я хотел, чтобы она арендовала нам зал, и она согласилась. Теперь-то я уже совершенно уверен, что Элси и устроила то, самое первое «представление с участием цветных и широким выбором химических продуктов», но, попросив ее снять зал, я еще не постигал до конца, к каким социополитическим последствиям местного масштаба все это приведет.

Итак, все было на мази – группа репетировала в Сан-Виллидже, в гостиной Харрисов, программа готова, мы продавали билеты, все шло как нельзя лучше. Вечером накануне танцев, часов в шесть, я гулял по деловому району и был арестован за бродяжничество. До утра я пробыл в тюрьме. Они хотели продержать меня подольше и отменить танцевальный вечер – прямо очень плохое молодежное кино пятидесятых. Но у них ничего не вышло. Меня вытащили Элси и мои старики.

На танцах мы все-таки сыграли. Веселье там описуемое. Собралось множество чернокожих школьников из Сан-Виллиджа. Гвоздем программы стал Мотор Шервуд – он исполнил причудливый танец под названием «Клоп»: сделал вид, будто его доебывает какая-то мелкая тварь, и принялся кататься по полу, пытаясь от нее избавиться. «Поймав», он бросил ее девушкам в зал, в надежде, что те тоже бухнутся на пол. Некоторые так и сделали.

После танцев, когда мы затаскивали аппаратуру в кузов обшарпанного синего «студебеккера» Джонни Франклина, нас окружила многочисленная команда местных спортсменов («Белый ужас»), жаждавших нанести нашему мерзкому маленькому «смешанному ансамблю» телесные повреждения. Это была ошибка, потому что несколько десятков «деревенских», насмотревшихся «Сборища задир», полезли в грузовики за цепями и монтировками, и взгляды их при этом недвусмысленно говорили: «Еще не вечер».

Посрамленные, спортсмены отступили – господи, они такие чувствительные! – и отправились по домам, к своим придуркам и сумасбродам. Но на меня и других ребят из группы злились до самого окончания школы.

Надо сказать, эти непробиваемые юные джентльмены водили тесную дружбу с командой болельщиков, и эти девушки (я знаю наверняка) не особо меня любили. И вот однажды случилось так, что на школьном собрании, посвященном открытию нового спортзала, одна из девиц (имя опущено, поскольку я славный малый) удостоилась чести быть запевалой во время общего вдохновенного исполнения школьного гимна, поистине тошнотворного поэтического произведения, которое пелось на мотив «Ту-ра-лу-ра-лу-ра (колыбельная ирландцев)» – песни СТОЛЬ ВЫДАЮЩЕЙСЯ, что распевать ее следовало СТОЯ.

Дабы выполнить свою миссию, мисс Имя Опущено должна была поднять на ноги всю толпу – даже меня, – и по этой причине она принялась язвительно орать в микрофон: «Всем встать! И ТЕБЯ это тоже касается, ФРЭНК ЗАППА!»

Не вставая, я дождался, когда в зале воцарится тишина, и, не прибегая к помощи звукоусиления, испортил девушке весь день, поинтересовавшись: «А не пойти ли тебе нахуй [имя опущено, поскольку я славный малый]!» В те времена это слово не орали – особенно обращаясь к девушке, которая по выходным прыгала как заведенная с обрывками гофрированной бумаги в руках. Она окончательно упала духом, разревелась, и всем остальным шумовых дел мастерам пришлось выводить ее на свежий воздух. Ни одна белая актриса Западного полушария не смогла еще так скверно изобразить на сцене безутешное горе в духе Джеймса Брауна.

История с мисс Имя Опущено закончилась ранним утром, после растянувшейся на всю ночь вечеринки для старшеклассников. Я ее рассмешил, когда она в окружении подруг завтракала в лучшей кофейне города, и из носа у нее брызнул охлажденный чай.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю