Текст книги "Гаргантюа и Пантагрюэль"
Автор книги: Франсуа Рабле
сообщить о нарушении
Текущая страница: 55 (всего у книги 64 страниц)
О том, как Пантагрюэль прибыл на остров Звонкий, а равно и о том, какой мы там услышали шум
Ни в тот день, ни на другой, ни на третий мы не видели суши и не обнаружили ничего нового, ибо это побережье было нам уже знакомо. На четвертый день, начав огибать полюс и удаляться от экватора, мы наконец завидели сушу; лоцман же нам сказал, что это остров Трифы[1165]1165
Трифа – Наслаждение (греч.).
[Закрыть], и тут мы услыхали долетавший издали частый и беспорядочный звон, в котором мы различили большие, маленькие и средние колокола и который напомнил нам трезвон, какой бывает по большим праздникам в Париже, Туре, Жаржо,[1166]1166
Жаржо – город недалеко от Орлеана.
[Закрыть] Медоне и других местах. По мере нашего приближения звон все усиливался.
Мы было подумали, что это додонские бубенцы,[1167]1167
Додонские бубенцы. – См. прим. 2 к гл. XXVII Книги третьей.
[Закрыть] или же олимпийский портик Гептафон,[1168]1168
Олимпийский портик Гептафон. – В древнегреческом городе Олимпии был портик, построенный так, что эхо многократно повторяло любой звук, раздававшийся под колоннами портика. «Гептафон» по-гречески «семигласный».
[Закрыть] или же постоянный звон, исходящий от колосса, воздвигнутого над гробницей Мемнона[1169]1169
Колосс… Мемнона – так называлась у греков статуя египетского царя Аменхотепа III, и поныне стоящая близ Фив.
[Закрыть] в египетских Фивах, или же, наконец, тот шум и гам, что раздавались в былые времена вокруг некоей усыпальницы[1170]1170
Вокруг некоей усыпальницы… – намек Рабле непонятен.
[Закрыть] на одном из Эолийских островов, а именно Липаре, но все это, однако ж, не подтверждалось местоположением.
– Сдается мне, – сказал Пантагрюэль, – что оттуда поднялся было пчелиный рой, и вот, дабы водворить его на прежнее место, все и начали бить в сковороды, в котлы, в тазы и в корибантские кимвалы Кибелы, праматери всех богов. Ну что ж, послушаем!
Подойдя еще ближе, мы установили, что к неумолчному звону колоколов примешивалось беспрерывное пение людей – по-видимому, местных жителей. Вот почему Пантагрюэль, прежде чем пристать к острову Звонкому, порешил подплыть в челне к невысокой скале и у ее подошвы высадиться, ибо неподалеку от нее виднелась хижина с садиком.
Нас встретил низенький простоватый отшельник по имени Гульфикус, уроженец Глатиньи; он дал нам исчерпывающие объяснения касательно трезвона и весьма странно нас угостил. Он велел нам четыре дня подряд поститься, иначе, мол, нас не пустят на остров Звонкий, а там сейчас начался пост четырех времен года.
– Не понимаю, что это значит, – заговорил Панург, – скорей уж это время четырех ветров: ведь этот пост одним только ветром нас и начинит. Нет, правда, неужто вы, кроме поста, иного времяпрепровождения не знаете? Приятного мало, я вам доложу. Нам эти придворные церемонии, собственно, ни к чему.
– Мой Донат[1171]1171
«Донат». – См. прим. 1 к гл. XIV Книги первой.
[Закрыть] различает только три времени: прошедшее, настоящее и будущее, – заметил брат Жан, – а четвертое время – это уж у них так, сбоку припека.
– Это аорист, превратившийся из прошедшего весьма совершенного греков и латинян в наше мутное и смутное время, – пояснил Эпистемон. – Ну что ж, слепой сказал: «Посмотрим».
– Время роковое, вот что я вам скажу, – объявил отшельник, – а кто пойдет мне наперекор, того еретика прямо на костер.
– Ну еще бы, отче! – подхватил Панург. – Вот только когда я на море, я гораздо больше боюсь промокнуть, нежели перегреться, и потонуть, нежели сгореть. Ладно уж, попостимся для Бога, но ведь я так долго постился, что посты подорвали мою плоть, и я очень опасаюсь, что бастионы моего тела в конце концов рухнут. А еще я боюсь прогневать вас во время поста: я ведь в этом ничего не смыслю, и у меня это не особенно ловко получается, – так по крайности мне говорили многие, и я не имею основания им не верить. Меня же лично пост не смущает – что может быть проще и сподручнее? Меня больше смущает, как бы нам не пришлось поститься и впредь, а про черный день непременно нужно иметь какой-нибудь запас. Ну да уж попостимся для Бога, коль скоро мы попали в самые голодные праздники, – я их не праздновал с давних пор.
– Если уж не поститься нельзя, то лучше возможно скорее от этого отделаться, как от плохой дороги, – молвил Пантагрюэль. – Вот только я бы хотел просмотреть сперва свои бумаги и удостовериться, не хуже ли морская наука сухопутной: недаром Платон, описывая человека глупого, несовершенного и невежественного, сравнивает его с человеком, выросшим на корабле, а мы бы сравнили его с человеком, выросшим в бочке и глядевшим только в дыру.
Пост наш оказался страшным и ужасным: в первый день мы постились через пень-колоду; во второй – спустя рукава; в третий – во всю мочь; в четвертый – почем зря. Таково было веление фей.
Глава II
О том, как ситицины,[1172]1172
Ситицины – музыканты на похоронах. (лат.)
[Закрыть] населявшие остров Звонкий, превратились впоследствии в птиц
Когда наш пост окончился, отшельник дал нам письмо к некоему мэтру Эдитусу,[1173]1173
Эдитус (правильнее: эдитуус) – сторож при храме, Пономарь (лат.).
[Закрыть] жителю острова Звонкого; Панург, однако ж, переименовал его в Антитуса.[1174]1174
Антитус – в средние века нарицательное имя «ученого» педанта.
[Закрыть] Это был славный старичок, лысый, румяный, багроволицый; благодаря рекомендации отшельника, который уведомил его, что мы постились, как о том было сказано выше, он встретил нас с распростертыми объятиями. Досыта накормив, он ознакомил нас со всеми особенностями этого острова и сообщил, что прежде остров был населен ситицинами, которые впоследствии по велению природы (ведь все же на свете меняется) превратились в птиц.
Тут только я вполне уразумел, что Аттей Капитон, Поллукс, Марцелл,[1175]1175
Аттей Капитон – римский юрист I в. до н. э., от сочинений которого ничего не осталось. Поллукс – Юлий Поллукс, греческий ритор и грамматик II в. н. э. Марцелл – римский юрист II в. н. э. Труды его до нас не дошли.
[Закрыть] А. Геллий, Афиней, Свида, Аммоний[1176]1176
Аммоний – греческий грамматик одного из первых вв. н. э.
[Закрыть] и другие писали о ситицинах и сициннистах,[1177]1177
Сициннисты – участники пляски сатиров в греческой драме.
[Закрыть] и теперь нам уже не показалось маловероятным превращение в птиц Никтимены, Прокны,[1178]1178
…Превращение в птицу Никтимены, Прокны… – Рабле называет превратившихся в птиц героев древнегреческих мифов и средневековых легенд.
[Закрыть] Итиса, Альционы, Антигоны, Терея и других. Равным образом мы уже почти перестали сомневаться в том, как могли Матабрюнины дети превратиться в лебедят, а фракийские палленцы, девять раз искупавшиеся в Тритоновом болоте, – внезапно превратиться в птиц.
Затем старичок ни о чем другом уже с нами не говорил, кроме как о клетках да о птицах. Клетки были большие, дорогие, великолепные, сработанные на диво. Птицы были большие, красивые, приятные в обращении, живо напоминавшие моих соотечественников; пили и ели они, как люди, испражнялись, как люди, спали и совокуплялись, как люди; словом, с первого взгляда можно было подумать, что это люди; и все же, как пояснил нам мэтр Эдитус, это были не люди и, по его словам, не принадлежали ни к мирянам, ни к белому духовенству. Оперение их также заставило нас призадуматься: у одних оно было сплошь белое, у других – сплошь черное,[1179]1179
У одних оно было сплошь белое, у других – сплошь черное… – таких цветов были одежды у священнослужителей различных рангов.
[Закрыть] у третьих – сплошь серое, у четвертых – наполовину белое, наполовину черное, у пятых – сплошь красное, у шестых – белое с голубым, так что любо-дорого было на них смотреть. Самцов старичок называл так: клирцы, инокцы, священцы, аббатцы, епископцы, кардинцы и, единственный в своем роде, папец. Самки назывались: клирицы, инокицы, священницы, аббатицы, епископицы, кардиницы и папицы. Далее старичок сообщил нам, что, подобно тому как к пчелам забираются трутни, которые ровным счетом ничего не делают и только все поедают и портят, так же точно и к этим веселым птицам вот уже триста лет каждую пятую луну неизвестно отчего налетает видимо-невидимо ханжецов, опозоривших и загадивших весь остров, до того безобразных и отталкивающих, что все от них – как от чумы: шея у них свернута, лапы – мохнатые, когти и живот, как у гарпий, зад, как у стимфалид[1180]1180
Стимфалиды – в греческой мифологии хищные птицы, пожиравшие людей; своим зловонным пометом они губили и отравляли пищу. Одним из подвигов Геракла было уничтожение этих птиц.
[Закрыть], истребить же их невозможно: одну убьешь – сей же час налетит еще двадцать четыре. Я невольно пожалел, что среди нас нет второго Геркулеса. А брат Жан с таким жадным вниманием все обозревал, что под конец совсем обалдел.
Глава III
Отчего на острове Звонком всего лишь один папец
Мы спросили у мэтра Эдитуса, отчего, несмотря на то что все разновидности почтенных этих птиц представлены здесь в изобилии, папец всего лишь один. На это он нам ответил, что таково было извечное установление и фатальное предопределение небесных светил: от клирцов рождаются священцы и инокцы, однако ж, как это бывает у пчел, без плотского соития. От священцов рождаются епископцы, от епископцов – пригожие кардинцы; иной кардинец, если только дни его не прервет смерть, может превратиться в папца, папец же обыкновенно бывает только один, подобно тому как в пчелиных ульях бывает только одна матка, а в мире есть только одно солнце.
Как скоро папец преставится, на его место рождается кто-нибудь другой, из породы кардинцов, но только, разумеется, без плотского совокупления. Таким образом, у этой породы бывает только одна-единственная особь с непрерывною преемственностью – точь-в-точь как у аравийского феникса. Впрочем, около двух тысяч семисот шестидесяти лун тому назад природа произвела на свет двух папцов одновременно,[1181]1181
…Природа произвела на свет двух папцов одновременно – намек на так называемый великий раскол католической церкви (1378—1417), когда папский престол занимали двое (а в последний период великого раскола – трое) борющихся друг с другом пап.
[Закрыть] но то было величайшее из всех бедствий, когда-либо остров сей посещавших.
– Птицы в те поры принялись друг друга грабить, и все они передрались, – повествовал Эдитус, – так что острову грозила опасность остаться совсем без обитателей. Часть птиц примкнула к одному из папцов и оказала ему поддержку; другая – к другому и стала на его защиту; часть птиц молчала, как рыбы, они уже больше не пели, и колокола их, точно на них был наложен запрет, ни разу не зазвонили. В это смутное время на помощь к ним являлись императоры, короли, герцоги, маркизы, графы, бароны, а также представители всех общин мира, какие только существуют на материке, и ереси этой и расколу пришел конец не прежде, чем один из папцов приказал долго жить и множественность вновь свелась к единству.
Затем мы задали старцу вопрос, что побуждает этих птиц петь без умолку. Эдитус нам ответил, что причиной тому колокола, висящие над клетками.
– Хотите, я сейчас заставлю петь вот этих инокцов, у которых капюшоны – что мешочки для фильтрования красного вина или же хохолки у лесных жаворонков? – предложил он.
– Пожалуйста, – сказали мы.
Тут он ударил в колокол всего только шесть раз, и инокцы в тот же миг слетелись и запели.
– А если я зазвоню в другой колокол, вон те птички, у которых оперение цвета копченых сельдей[1182]1182
Птички, у которых оперение цвета копченых сельдей – монахи-францисканцы.
[Закрыть], тоже запоют? – полюбопытствовал Панург.
– Тоже, – отвечал старик.
Панург позвонил, и прокопченные птицы мгновенно слетелись и хором запели, но только голоса у них были хриплые и неприятные. Эдитус нам пояснил, что они питаются одною рыбой, словно цапли или же бакланы, и что это пятая разновидность новоиспеченных ханжецов. К сказанному он еще прибавил, что по имеющимся у него сведениям, полученным от Робера Вальбренга[1183]1183
Робер Вальбренг – Жан-Франсуа де ля Рок, сеньер де Роберваль, принимавший участие в канадских экспедициях Жака Картье. Одно время был вице-королем Канады.
[Закрыть], который был здесь проездом из Африки, сюда должна прилететь еще и шестая разновидность – так называемые капуцинцы, самые унылые, самые тощие и самые несносные из всех разновидностей, какие только на острове этом представлены.
– Это в обычаях Африки – производить на свет все новых и новых чудищ, – заметил Пантагрюэль.
Глава IV
Отчего птицы острова Звонкого – перелетные
– Вы нам объяснили, как от кардинцов рождается папец, кардинцы – от епископцов, епископцы – от священцов, священцы – от клирцов, – сказал Пантагрюэль, – а теперь я желал бы знать, откуда у вас берутся клирцы.
– Все они – птицы перелетные, и прибывают они к нам из дальних стран, – отвечал Эдитус, – одни – из чрезвычайно обширной страны под названием Голодный день, другие же – из страны западной под названием Насслишкоммного. Оттуда клирцы ежегодно слетаются к нам целыми стаями, покидая отцов, матерей, друзей и родичей своих. Вот каков там обычай: когда в стране Насслишкоммного в каком-нибудь знатном доме народится слишком много детей, все равно – мужеского или женского пола, то если бы каждый из них получил свою долю наследства, как того хочет разум, требует природа и велит Господь Бог, дом был бы разорен. Потому-то родители и сбывают их с рук на наш остров, даже если они обитатели острова Боссара.
– Уж верно, вы разумеете Бушар, что близ Шинона, – заметил Панург.
– Нет, Боссар, от слова боссю, то есть горбатый, — возразил Эдитус, – дети-то ведь у них почти что все горбатые, кривые, хромые, однорукие, подагрики, уроды и калеки, даром бременящие землю.
– Этот обычай, – молвил Пантагрюэль, – прямо противоположен соблюдавшимся в былое время правилам посвящения девушек в весталки, каковые правила, по свидетельству Лабеона Антистия[1184]1184
Лабеон Антистий — Марк Антистий Лабеон, знаменитый римский юрист I в. до п. э. – I в. н. э.
[Закрыть], воспрещали возводить в этот сан девушку с каким-либо душевным пороком, каким-либо изъяном в органах чувств или же каким-нибудь физическим недостатком, хотя бы даже крошечным и незаметным.
– Я поражаюсь, – продолжал Эдитус, – как это тамошние матери еще носят их девять месяцев во чреве: ведь в своем доме они не способны выносить их и терпеть дольше девяти, а чаще всего и семи лет, – они накидывают им поверх детского платья какую ни на есть рубашонку, срезают с их макушек, творя при этом заклинания и умилостивительные молитвы, сколько-то там волосков,[1185]1185
Срезают с их макушек… сколько-то там волосков – т. е. выстригают тонзуру.
[Закрыть] точь-в-точь как египтяне, которым, для того чтобы посвятить кого-нибудь в жрецы Изиды, также требовались льняная одежда и бритва, и открыто, явно, всенародно, путем пифагорейского метемпсихоза, не нанося им ни ран, ни повреждений, превращают их вот в этаких птиц. Одно только, друзья мои, мне неясно и непонятно: отчего это самки, будь то священницы, инокицы или же аббатицы, вместо приятных для слуха благодарственных песнопений, которые, как установил Зороастр, полагается петь в честь Ормузда, распевают богомерзкие мрачные гимны, подобающие демону Ариману. И все они – и старые и молодые – беспрестанно осыпают проклятиями родичей своих и друзей, которые превратили их в птиц.
Больше всего их летит к нам из страны Голодный день, коей нет конца-краю: когда населяющим сей остров асафисам[1186]1186
Асафисы – собравшиеся вместе (от еврейского глагола «асаф» – собирать).
[Закрыть] грозит такое не слишком приятное удовольствие, как голодовка, то ли от нехватки пищи, то ли от неумения и нежелания хоть что-нибудь делать, заниматься каким-либо благородным искусством или почтенным ремеслом, верой и правдой служить честным людям; когда им не везет в любви; когда они, потерпев неудачу в своих предприятиях, впадают в отчаяние; когда они, совершив какое-нибудь гнусное преступление, скрываются от позорной казни, то все они слетаются сюда на готовенькое: прилетят тощие, как сороки, – глядь, уж разжирели, как сурки. Здесь они в полной безопасности, неприкосновенности и на полной свободе.
– А что, эти милые птички, прилетев сюда, возвращаются потом в тот край, где они были высижены? – осведомился Пантагрюэль.
– Лишь немногие, – отвечал Эдитус. – Прежде – совсем мало, долгое время спустя и неохотно. А вот после некоторых затмений,[1187]1187
После некоторых затмений – после начала реформации.
[Закрыть] под влиянием небесных светил, снялась сразу целая стая. Мы, однако ж, на то не в обиде, – слава Богу, на наш век хватит. И перед тем как улететь, все они побросали свое оперение в крапиву и в терновник.
И точно, мы наткнулись на остатки этого оперения, а кроме того, случайно обнаружили раскрытую баночку из-под румян.
Глава V
О том, что на острове Звонком прожорливые птицы никогда не поют
Не успел он договорить, как возле нас опустилось двадцать пять, а то и тридцать птиц такого цвета и оперения, каких мы еще на острове не видывали. Оперение их меняло окраску час от часу, подобно коже хамелеона или же цветку триполия и тевкриона. И у всех под левым крылом был знак в виде двух диаметров, делящих пополам круг, или же линии, перпендикулярной к прямой. Знак этот был почти у всех одинаковой формы, но цвета разного[1188]1188
…Но цвета разного… – Это цвета различных воинствующих монашеских орденов.
[Закрыть]: у одних – белого, у других – зеленого, у третьих – красного, у четвертых – фиолетового, у пятых – голубого.
– Кто они такие и как они у вас называются? – осведомился Панург.
– Это метисы, – отвечал Эдитус, – зовем же мы их командорами, то бишь обжорами, – у вас к их услугам многое множество ломящихся от снеди обжорок.
– Сделайте милость, заставьте их спеть, – сказал я, – нам бы хотелось послушать их голоса.
– Они никогда не поют, – отвечал старикан, – зато едят за двоих.
– А где же их самки? – спросил я.
– Самок у них нет, – отвечал тот.
– Почему же они в таком случае покрыты коростою и изъедены дурной болезнью? – ввернул Панург.
– Дурной болезнью эта порода птиц часто болеет, оттого что она общается с флотом,[1189]1189
…Она общается с флотом. – Ареной боевых действий воинствующих монашеских орденов в XVI в. было Средиземное море. Это были войны корсаров, во время которых все нормы нравственности предавались забвению.
[Закрыть] – отвечал старец. – К вам же они слетелись, – продолжал он, – дабы удостовериться, нет ли среди вас представителей еще одной, будто бы встречающейся в ваших краях, великолепной породы цов, хищных и грозных птиц, не идущих на приманку и не признающих перчатки сокольничьего. А вот некоторые из этих носят на ногах вместо ремешков красивые и дорогие подвязки[1190]1190
Красивые и дорогие подвязки. – Рабле имеет в виду орден Подвязки, на котором был начертан девиз: «Да будет стыдно тому, кто об этом дурно подумает».
[Закрыть] с надписью на колечке, но только слова кто об этом дурно подумает частенько бывают загажены. Другие поверх оперения носят знак победы над злым духом, третьи – баранью шкуру.[1191]1191
…Знак победы над злым духом… баранью шкуру – намеки на орден св. Михаила, на котором был изображен архангел, поражающий копьем дьявола, и на орден Золотого руна.
[Закрыть]
– Такая порода, может быть, и существует, мэтр Антитус, однако ж нам она неизвестна, – объявил Панург.
– Ну, довольно болтать, – заключил Эдитус, – пойдемте выпьем.
– А как насчет закуски? – спросил Панург.
– Где жажду заливают, там и брюхо набивают, – ответствовал Эдитус. – Нет ничего дороже и драгоценнее времени, – так употребим же его на добрые дела.
Прежде всего он отвел нас в кардинцовые бани, отменные бани, где вы чувствуете себя наверху блаженства; когда же мы вышли из бань, он велел алиптам[1192]1192
Алипты — у римлян рабы, натиравшие маслом и благовониями посетителей бань.
[Закрыть] умастить нас дорогими благовонными мазями. Пантагрюэль, однако ж, ему сказал, что он и без того выпьет как должно. Тогда старик провел нас в большую, весьма заманчивую трапезную и сказал:
– Мне ведомо, что отшельник Гульфикус заставил вас поститься четыре дня подряд, ну, а здесь вы, напротив, четыре дня подряд будете есть и пить без передышки.
– А спать-то мы все-таки будем? – спросил Панург.
– Это уж как кому угодно, – заметил Эдитус, – кто спит, тот и пьет.
Господи Боже мой, ну и пир же он нам закатил! То-то добрая душа!
Глава VI
Чем птицы острова Звонкого питались
Пантагрюэль приуныл; по-видимому, четырехдневный срок, который определил нам Эдитус, был ему не по душе, что не прошло незамеченным для самого Эдитуса, и он сказал Пантагрюэлю:
– Государь! Вам известно, что всю неделю перед зимним солнцестоянием и всю неделю после него на море не бывает бурь. Это зависит от того, что стихии благосклонны к алькионам[1193]1193
Алькионы (или гальционы) – зимородки (греч.).
[Закрыть], птицам, посвященным Фетиде, которые как раз в это время высиживают и выводят на берегу птенцов. У нас здесь море мстит за долгое спокойствие, и, когда к нам приезжают путешественники, четыре дня кряду грозно бушует. Все же, думается нам, это оно для того, чтобы вы по необходимости здесь задержались и в течение четырех дней угощались на доходы от колокольного звона. Не думайте, однако ж, что это для вас потерянное время. Вам волей-неволей придется у нас побыть, если только вы не хотите иметь дело с Юноной, Нептуном, Доридой[1194]1194
Дорида – морская богиня, дочь Океана и Фетиды (греч. миф.).
[Закрыть], Эолом и всеми вейовисами. Но у вас теперь одна забота: попировать на славу.
Основательно подзакусив, брат Жан обратился к Эдитусу с такими словами:
– У вас на острове все только клетки да птицы. Птицы не обрабатывают и не возделывают землю. Они знай себе прыгают, щебечут да поют. Откуда же у вас этот рог изобилия, откуда же столько благ и столько лакомых кусочков?
– Со всего света, – отвечал Эдитус, – за исключением некоторых областей в царстве Аквилона[1195]1195
За исключением некоторых областей в царстве Аквилона… – Царство Аквилона – Англия, отошедшая от католической церкви. Аквилон – здесь реформация, приводящая в движение «католические болота», которые начинают смердеть.
[Закрыть], из-за коих вот уже несколько лет волнуются болота Камарины.
– Ни черта, – сказал брат Жан. —
Их ждет раскаянье, дон-динь,
Их ждет раскаянье, динь-дон!
Выпьем, друзья!
– А вы-то сами откуда? – спросил Эдитус.
– Из Турени, – отвечал Панург.
– Раз вы из благословенной Турени, стало быть, вы племя не злое, – заметил Эдитус. – Из Турени к нам ежегодно чего-чего только не доставляют, и даже как-то раз ваши соотчичи, заезжавшие к нам по пути, говорили, что герцог Туреньский подголадывает по причине чрезмерной щедрости его предшественников, которые закармливали высокопреосвященнейших наших птиц фазанами, куропатками, рябчиками, индейками, жирными лодюнскими каплунами и всякого рода крупной и мелкой дичью. Выпьем, друзья мои! Взгляните на этот насест с птицами: какие они откормленные, раздобревшие, – это все благодаря пожертвованиям, и потому-то они так сладко поют. Лучшего пения вам не услышать, как ежели они увидят два золотых жезла…
– Это, уж верно, в праздник жезлов, – вставил брат Жан.
– …или ежели я зазвоню в большие колокола, что вокруг ихних клеток. Выпьем, друзья! Сегодня хорошо пьется, как, впрочем, и в любой другой день. Выпьем! Пью за вас от всей души, будьте здоровы! Не бойтесь, что вина и закуски не хватит. Даже когда небеса сделаются медью, а земля – железом, все равно к тому времени наши запасы еще не подберутся, – с ними мы продержимся лет на семь – на восемь дольше, чем длился голод в Египте.[1196]1196
Голод в Египте, о котором рассказывает библейская «Книга Бытия», длился семь лет.
[Закрыть] А посему давайте в мире и согласии выпьем!
– Дьявольщина! – воскликнул Панург. – Славно же вам на этом свете живется!
– А на том еще лучше будет, – подхватил Эдитус. – Нас там ждут Елисейские поля, можете быть уверены. Выпьем, друзья! Пью за вас всех.
– Уж верно, по внушению божественного и совершенного духа первые ваши ситицины изобрели средство, благодаря которому у вас есть то, к чему все люди, естественно, стремятся и что мало кому, а вернее сказать, никому не бывает даровано, – заметил я: – рай не только на этом, но и на том свете.
