Текст книги "Гаргантюа и Пантагрюэль"
Автор книги: Франсуа Рабле
сообщить о нарушении
Текущая страница: 1 (всего у книги 64 страниц)
Франсуа Рабле
ГАРГАНТЮА И ПАНТАГРЮЭЛЬ
Франсуа Рабле и его роман
«Гаргантюа и Пантагрюэль»
Перед нами книга, составившая эпоху в истории французской общественной мысли и вошедшая в фонд мировой классической литературы. Четыреста лет живет она, переходя от поколения к поколению, расширяя круг своих читателей по мере роста культуры и образованности среди народов мира. Не все в ней просто, не все ясно с первого взгляда. Время отдалило от нас ту отжившую и отзвучавшую действительность, которая взрастила великого Рабле и дала ему обильный материал для художественных обобщений. Время затуманило смысл отдельных намеков, тонких и язвительных, много говоривших уму и сердцу его современников. В наши дни нужна иногда осторожная рука реставратора, чтобы смахнуть пыль веков с золотых букв книги. К тому же создатель бессмертного творения, опасаясь преследований со стороны сил реакции, – а время тогда было жестокое, – многие идеи свои запечатал семью печатями, полагаясь на проницательность читателя.
Великий писатель всегда является сыном своего века, как бы далеко ни опережал он зоркой мыслью своей гигантскую поступь человечества. Он живет вместе со своими современниками, проблемы, волнующие их, волнуют его, радости и печали, а иногда и заблуждения современников он разделяет со всей силой большого сердца. Великий писатель принимает самое активное участие в той борьбе, которую ведут его современники, разделившись на враждующие классы.
Понять великого писателя без знания его века нельзя. Там, в его времени, лежит первооснова всех тех гениальных начинаний, идей, открытий, художественных творений, которые благодарные потомки, дивясь и восхищаясь, приобщают к огромному богатству своему, именуемому «культурой».
Какова же была родина Рабле в его дни, Франция первой половины XVI столетия?
Страна переживала переломную эпоху: порядки «кулачного права»[1]1
К. Маркс и Ф. Энгельс, Сочинения, т. XXV, 1934, стр. 252.
[Закрыть], характеризующие ранний феодализм, уходили в прошлое. Наступала новая фаза французского феодализма, пора консолидации монархического государства, укрепления национального единства. В основном закончился долгий и мучительный процесс «собирания земель». Обособленные, разрозненные, обреченные на экономическое прозябание области, подвергавшиеся постоянным грабительским набегам извне, теперь слились в единую государственную систему.
Еще свежи и болезненны швы, соединившие княжества, герцогства, графства. Еще сохраняют независимость отдельные области, как, например, княжество Оранж, которое, подобно маленькому островку, окружено со всех сторон территорией Франции, но живет обособленно и лишь в 1714 году сольется с ней, или графство Венессен, территориально входившее в состав Франции, но принадлежавшее римскому папскому двору и только в 1791 году освободившееся от этой зависимости.
Пути сообщения из рук вон плохи. С купцов, провозящих товары по дорогам, пересекающим владения сеньеров, взимаются дорожные пошлины. Владельцы земель, прилегающих к берегам рек, устраивают заставы, дабы принудить купцов и здесь платить за проезд. Судоходная Луара имела около ста пятидесяти застав. Тщетно короли издают ордонансы, запрещающие взимание подобных пошлин, – никто с ними не считается. Королевская власть еще слаба.
Франция и в своем внешнем облике сохраняет черты сурового средневековья. Средоточием роскоши, культуры, изящных искусств была тогда Италия, сравнительно с которой родина Рабле казалась глухой и невежественной провинцией. Лет через двадцать после смерти писателя Францию посетил итальянский поэт Торквато Тассо. Вот его впечатления: «Среди тучных полей возвышаются дурно построенные города, с узкими улицами, мрачными домами, большею частью деревянными и разбросанными в беспорядке, в которых тесные, темные витые лестницы ведут в широкие и неуютные помещения… Дворяне, надменные тираны своих слуг, всегда при оружии. Глубоко невежественные, с тщедушным телом, но безмерным самолюбием, они помыкают здоровенными крестьянами».
Государство еще не имело своей постоянной армии. К услугам короля был только небольшой штат телохранителей и немногочисленные войсковые части. Во время войн набиралось ополчение да привлекались наемники из Швейцарии, Италии, Германии. Флота также еще не существовало. Имелись, правда, военные галеры, но в большинстве случаев они принадлежали частным лицам. Отдельные феодалы на собственные средства содержали войско, владели хорошо укрепленными замками. Естественно, что для них авторитет королевской власти был весьма незначителен. Торговля внутри страны развивалась с трудом, а внешняя торговля была почти немыслима. Чтобы, например, отправить товар из Парижа в Лондон через Руан, нужно было заплатить пошлины в Севре, Нейи, Сен-Дени, Шату, Ле-Пеке и многих других пунктах.
Однако история шла вперед. В стране выросли крупные портовые города: Марсель, Бордо, Нант, Руан и др. Крупные торговые центры возникали и внутри Франции, среди них Париж, Лион, Тур, Орлеан на Луаре, Тулуза, Монпелье, Ним. Патриархальное натуральное хозяйство изживало себя. Необходимость в меновом эквиваленте, деньгах, уже давала себя знать. В 1544 году открылся первый французский банк в Лионе.
Феодальная несобранность Франции XVI столетия проявилась еще и в том чрезвычайно важном учреждении государства, каким является суд. Парижский парламент считался главным судебным органом. Однако ему подчинялись лишь старые личные владения короля. Такие же города, как Тулуза, Бордо, Гренобль, Дижон, Руан, имели свои независимые судебные органы. Кроме того, существовали суды, непосредственно подчинявшиеся сеньеру. Франциск I ограничил в 1530 году сферу действия сеньериальных судов, однако эта мера вызвала бурю протеста в среде крупной знати. Церковь также имела свои особые, независимые от общегосударственной судебной системы церковные суды. Следует добавить, что страшным бичом для страны была латинская терминология судопроизводства. Это понимало тогда и правительство. Франциск I в 1539 году издал эдикт о ведении всей юридической документации на французском языке. Но не так легко было провести закон в жизнь. Латынь была для судейских чиновников не только средством поддержания авторитета, но и основой их материального благополучия: она обеспечивала им монополию на толкование темного смысла буквы законов, написанных на непонятном народу языке, что открывало широкий простор для всяких злоупотреблений. Шутка Рабле: «Законы наши – что паутина, в нее попадаются мушки да бабочки», имела глубокий и трагический смысл для своей поры.
Не случайно судейские чиновники были постоянным объектом насмешек народа. Немало яду излил на них Рабле. Имя судьи Бридуа («придурок») стало после Рабле парицательным в народе. Бомарше в комедии «Женитьба Фигаро» назвал своего глуповатого судью тем же именем – Бридуазон («придурковатый»). Судейские чиновники были настолько мерзки, что даже Люцифера затошнило, когда он съел душу одного из них, рассказывает в романе насмешливый писатель.
Крепкого территориального, экономического и политического единства Франции в первой половине XVI столетия еще не было. Его надо было создать. Это была жизненная задача формирующейся французской нации, от решения которой зависело будущее нации, ее прогресс и процветание. Справедливо писал Маркс: «…абсолютная монархия выступает как цивилизующий центр, как объединяющее начало общества»[2]2
К. Маркс и Ф. Энгельс, Сочинения, издание второе, т. 10, стр. 431.
[Закрыть].
Страшен был Людовик XI (1423—1483), мечом, а чаще коварством и хитростью, сколачивавший единство Франции. В ужасе отшатывался простолюдин и уходил в сторону, крестясь и холодея сердцем, завидев мрачный силуэт башен замка Тур-де-Плесси, где уединенно жил король в последние годы своей жизни. Но простолюдин знал, что еще хуже разбойничьи набеги, бесчинства конников-рыцарей, прихоть феодала, постоянная смута и беспокойства в стране, мешающие ему трудиться и пользоваться даже теми крохами, какие ему оставались после налогов и поборов. Расточителен и капризен был Франциск I (1515—1547), но он сумел обуздать своевольных сеньеров, а они были обременительнее, чем самый плохой король. Так рассуждал простой народ. Рабле очень хорошо знал думы народа. Не случайно, перечисляя книги библиотеки св. Виктора, он упоминает некое сочинение «Намордник для дворянства», одно название которого весьма красноречиво.
Феодальная оппозиция как антипатриотическая сила была враждебна народу. Яркий пример тому являла предательская деятельность одного из представителей феодальной оппозиции первой половины XVI столетия Карла Бурбона, коннетабля Франции (второго лица в стране после короля), владевшего огромной территорией (область Бурбонне). Карл Бурбон пошел на сговор с английским королем Генрихом VIII и германским императором Карлом V. Желая стать самостоятельным царьком, основателем нового королевства, он отдавал английскому королю всю остальную часть Франции. Генрих VIII должен был короноваться в Париже. После того как заговор был раскрыт, Карл Бурбон бежал из Франции и потом участвовал в войнах против родины в войсках Карла V.
В средневековой Франции национальный доход составлялся в основном из того, что давала земля. Французская пшеница, вина, конопля находили спрос в соседних странах; в Испании, Италии, Германии, Англии. В каком же положении была французская деревня? Хаотическая неупорядоченность правовых норм царила здесь больше, чем где-либо. В 1453 году по приказу Карла VII каждая провинция начала составлять свод своих законов. В конце XV столетия Людовик XII попытался создать единый свод законов для всего государства, но попытки эти не удались, правовое положение французского крестьянства так и не было унифицировано вплоть до революции 1789 года.
В XVI столетии довольно отчетливо наметилась тенденция к освобождению крестьян от повинностей крепостнического характера. Землевладельцы начали понимать выгоду «свободного» труда и стали отпускать крестьян, конечно за большой выкуп, «на волю». (Процесс частичного освобождения крестьян начался значительно раньше, но задержался в связи со Столетней войной 1337—1453 гг.)
Французские крепостные получили в средние века весьма колоритное название «крепостных мертвой руки». Крестьянин, собравший трудом всей своей жизни скудные благоприобретения, не имел права передать их своему сыну, дочери, жене или другому наследнику. Рука его была «мертва» для таких дарений. По его смерти все его имущество переходило в руки сеньера. Последний, конечно, не брал в свое личное пользование земли и жалкого скарба умершего, но требовал от родственников крепостного выплаты одной пятой стоимости имущества. Если крепостной хотел жениться, он должен был платить и за разрешение на брак.
Крепостной платил прямой налог королю (талью), арендную плату за землю сеньеру. Кроме того, существовали многочисленные пошлины, косвенные налоги в пользу господина, а именно: крестьянин должен был молоть зерно на барской мельнице и за это платить, печь хлеб только в барской пекарне и платить, давить виноград только под барским прессом и платить, соль покупать только у господина и т. д.
Он платил церкви, сеньериальному суду, платил многочисленные сборы с жилища, с домашней птицы, скота. Крестьянину запрещено было охотиться и ловить рыбу: «брать зверя в лесу, рыбу в воде, птицу в воздухе».
Крестьяне жили почти без надежд на будущее, в вечном страхе за завтрашний день, в постоянном изнуряющем труде и ужасающей нищете, и если роптали, то этот ропот походил на плач, на молитву, полную глубочайшей печали, обращенную к королю и «пресвятой церкви»:
О пресвятая матерь-церковь,
О вы, благороднейший король Франции
С вашими советчиками,
Дайте стране покой!
Эти слова взяты нами из народной песни той поры. Мира, уверенности в завтрашнем дне, спокойной обстановки для труда – вот чего жаждал французский крестьянин. Он уже не мечтал о полной свободе, об изобилии, об обеспеченной жизни, он хотел лишь получить элементарнейшую возможность обрабатывать в относительной безопасности землю.
Крупные феодалы с тупой настойчивостью требовали крутых мер по отношению к крестьянам. «Я знаю привычки вилланов: если их не сдерживают чрезмерным бременем налогов, то они скоро делаются дерзки… Они не должны поэтому знать свободы, для них нужна только зависимость», – говорил коннетабль Франции принц Бурбон на собрании Генеральных штатов 1484 года.
Народ жаждал мира и порядка в стране, крупные феодалы требовали войны. «Мениппова сатира», великолепное обличительное произведение конца XVI столетия, несколько утрируя, однако ничуть не искажая существа мысли, воспроизводит речь одного из таких воинственных феодалов: «Я отправлюсь ко всем чертям, если какое-либо правительство начнет говорить о мире, я удеру от него, как от серого волка. Да здравствует война! Только война, откуда бы она ни шла!»
Иногда вековечное терпение крестьян иссякало, и тогда грозная лавина народного гнева обрушивалась на господствующие классы, круша и ломая все на своем пути. Однако, забитые вечной нуждой, погрязшие в беспросветной темноте, без плана, без руководителей, восставшие крестьяне, едва обретя власть, терялись, робели и, побушевав, расходились но домам, обрекая себя на новые невзгоды и лишения, на страшную расправу сеньеров.
Тем не менее могучая сила таилась в этом покорном, забитом, самом многочисленном классе. Грандиозные исторические сдвиги совершала эта сила: «… во всех трех великих буржуазных революциях» (реформация в Германии и крестьянская война XVI века; английская революция XVII века; французская XVIII века) «боевой армией являются крестьяне», – писал Энгельс[3]3
Цитировано в статье В. И. Ленина «К оценке русской революции» (Сочинения, т. 15, стр. 43). Это высказывание Энгельса Ленин неоднократно приводил в своих работах.
[Закрыть].
Рабле сумел оценить эту огромную силу, зреющую в недрах крестьянских масс. Он увидел в хлеборобе не жалкого раба, в котором обезображена природа человека, а гиганта, истинного властелина земли, Самсона, закованного в кандалы. И не жалость, не филантропическое сострадание, а благородный гнев за судьбу этого труженика полей клокотал в груди великого писателя. Превратности судьбы поставили крестьянина в положение бедняка, но природа щедро одарила его, он много страдал, но его испытания чудеснее всех подвигов Одиссея. Так рассуждал Рабле.
Громадное значение в общественной жизни Франции тех лет имела церковь. В феодальной системе Франции она представляла собой особое хозяйственно-политическое учреждение. Она была крупнейшим владельцем земель и других материальных ценностей. Она имела ряд привилегий в отличие от светских феодалов, привилегий, которые обеспечили ей постепенное накопление огромных богатств и политического могущества.
Третья часть французских земель принадлежала церкви, пятнадцать архиепископств, восемьсот аббатств, бесчисленное множество приоратов собирали доходы церкви. Ее имущество оценивалось к концу XVI века в семь миллиардов франков. Собрав в своих руках огромные богатства, все время пополняя их, церковь превратилась в гигантский нарост на теле государства, в огромную раковую опухоль, которая разрасталась все более и более, проникала во все поры хозяйственной и политической жизни страны. Она конкурировала с королем и сеньерами в деле эксплуатации трудящихся, и те должны были отдать ей пальму первенства в умении обогащаться. Обман, стяжательство, разврат духовенства вошли в пословицу. Епископ Жан де Монлюк был вынужден осудить своих собратьев, сказав о них так: «Сановники церкви своею жадностью, невежеством, распутною жизнью сделались предметом ненависти и презрения со стороны народа».
Рабле ополчался на многочисленные монашеские братии, которыми кишела тогда Франция, прежде всего за то, что они вели паразитический образ жизни и не участвовали в созидании материальных благ общества. «Монах не пашет землю в отличие от крестьянина, не охраняет отечество в отличие от воина, не лечит больных в отличие от врача». «Монахи только терзают слух окрестных жителей дилиньбомканьем своих колоколов», – писал он.
Народ в массе своей был глубоко религиозен. Он верил искренне и горячо. Но до его сознания доходила мысль, что жизнь церковников, несущих ему слово божие, разительно отличается от ими же проповедуемого идеала. И вот появились люди, знающие латынь, ученые и благочестивые, которые стали говорить, что католическая церковь отклонилась от истинного пути и действует по наущению сатаны. Сначала опасливый шепот разносил слухи о новых проповедниках, потом все громче и громче стали раздаваться протестантские речи, и уже никакие пытки и казни не могли их заглушить.
Протестантское движение вскоре приобрело своих вождей: Лютера в Германии, Кальвина в Швейцарии. Оно приобрело даже свои территории и стало огромной политической силой.
Протестантская церковь создавалась как учреждение формирующегося буржуазного государства, она противопоставляла себя католической церкви прежде всего как государственному учреждению феодальной системы. Теория протестантской церкви несла в себе черты новой буржуазной идеологии и, естественно, была враждебна (в известном, ограниченном смысле) идеологии феодализма. В этом ее исторически прогрессивное значение для ряда стран (Англии, Голландии, Шотландии). «Кальвинизм создал республику в Голландии и сильные республиканские партии в Англии и особенно в Шотландии», – писал Энгельс[4]4
К. Маркс и Ф. Энгельс, Избранные произведения в двух томах, т. II, 1949, стр. 95.
[Закрыть].
Так же как в свое время католическая церковь приспосабливала «царство божие» к социальной системе феодализма, так поднимающаяся буржуазия XVI столетия, готовясь или уже совершая революции в земном, реальном, общественном устройстве, совершала те же революции в химерическом, но для сознания средневекового человека не менее реальном царстве господа бога.
«Церковный строй Кальвина был насквозь демократичным и республиканским; а где уже и царство божие республиканизировано, могли ли там земные царства оставаться верноподданными королей, епископов и феодалов?» – писал Энгельс[5]5
Там же, стр. 94.
[Закрыть].
Не следует забывать, конечно, что церковный строй Кальвина был «демократическим» и «республиканским» в буржуазном смысле, что протестанты заменяли одну форму богословия другой, а сущность религии оставалась той же.
Католицизм культивировал самую ожесточенную религиозную нетерпимость. История запечатлела немалое количество актов фантастических зверств католической церкви, расправлявшейся с инаковерующими. Однако и протестантская церковь была не намного умереннее в борьбе со своими идейными противниками. В 1553 году в Женеве был сожжен на костре выдающийся ученый эпохи Возрождения Мигель Сервет, сожжен по настоянию Кальвина, одного из вождей протестантской церкви.
Рабле одинаково ненавидел и католиков, и протестантов, «женевских кальвинистов». Кальвин в свою очередь писал о Рабле в 1550 году: «Каждому известно, что Агриппа, Вильнев, Доле и им подобные всегда в своей гордыне третировали евангелие. Другие, как Рабле, Деперье и многие другие, которых я здесь не называю, первоначально склонявшиеся к признанию евангелия, впали в подобное же ослепление».
Действительно, первоначально Рабле с некоторой симпатией относился к ранним реформаторам, видя в их выступлении против господствующей церкви протест слабых против сильных, угнетенных против угнетателей. Однако потом, когда вышла в свет книга Кальвина «Наставление в христианской вере» (1536), когда протестантская церковь восторжествовала в Женеве и стала столь же яростно преследовать свободную мысль, как и церковь католическая, Рабле с негодованием отвернулся от реформаторов.
Рабле возмущается «кучкой святош и лжепророков, наводнивших мир своими правилами». Он высказывает самые дорогие передовым людям его века идеи терпимости. Герой его книги Пантагрюэль перед битвой с великаном Вурдалаком говорит о том, что человек не должен воевать за бога и принуждать кого-либо к вере. «Ты воспретил нам, – говорит Пантагрюэль, обращаясь к богу, – применять в сем случае какое-либо оружие и какие бы то ни было средства обороны, понеже ты всемогущ, … ты сам себя защищаешь».
Как далеко было до исполнения этого завета Рабле, выраженного в самой, казалось бы, примирительной но отношению к церкви форме, можно судить по тому, что два века спустя Вольтер вынужден был те же идеи отстаивать в деле Каласа, де ля Барра и других жертв инквизиции.
XVI век во Франции – век могучего идейного движения, вошедшего в историю под именем гуманизма и Возрождения. Сущность этого движения в новой философии, в новом отношении к миру, к человеку: «Наука и мысль до начала XVI века скрывались во мраке, как чернокнижничество, разбой и контрабанда»[6]6
В. Г. Белинский, Полн. собр. соч., т. V, изд-во Академии наук СССР, 1954, стр. 624.
[Закрыть]; в XVI веке наука и мысль устремились на широкий простор, обратились к народу.
Гуманизм во Франции отнюдь не случайное явление, не плод, привезенный с берегов Тибра и Арно, хотя Италия и дала миру лучшие и наиболее плодотворные идеи Возрождения. Возникновение гуманизма вызвано не археологическими раскопками, открывшими взору средневекового человека сокровища античной культуры, оно было подготовлено и порождено определенными историческими причинами, важнейшей из которых была назревшая необходимость социальных преобразований. Эту животрепещущую проблему своего времени, требующую безотлагательного разрешения, гуманисты подняли на высоту большого философского обобщения.
Французское общество XVI столетия еще не созрело для коренной ломки всех общественных отношений, но оно уже переросло старые, давно сложившиеся формы этих отношений. Писаные и неписаные законы средневековья утратили для новых времен если не свою силу (эту силу еще нужно было сломить, и сломить в ожесточенной борьбе), то свою жизненную правомерность. В них иссяк тот элемент жизни, который обеспечивает обществу деятельность и прогресс. Аллегорически Рабле выразил эту мысль притчей о замерзших словах. Законы времен Карла VI, подобно обледенелым словам, оттаяв на мгновение, доносили до слуха современника Рабле обрывки фраз, давно отзвучавших и теперь потерявших всякий смысл.
Гуманисты XVI столетия прославили идею человеколюбия. Эту идею, как известно, провозглашала и церковь. Однако проповедь смирения и жертвенной любви к человеку, проповедь аскетизма и самоотречения влекла сознание народа к химерическим красотам потустороннего мира, оставляя в реальном мире царство несправедливости и зла. Идея человеколюбия превращалась здесь в страшное орудие духовного закабаления народа.
В устах гуманистов идея человеколюбия звучала как властное требование счастья в реальном мире, как отказ от рабского смирения, покорности и самоуничижения во имя аскетических идеалов церкви. Она будила энергию человека, влекла его к деятельности, звала к борьбе.
Сами гуманисты были людьми особого склада. Смелые и энергичные, не терпящие никакого лицемерия и ханжества, они уважали ум человека, ценили знания, накопленные народами, стремились обратить мудрость веков на благо человека. Это были по-настоящему сильные люди, способные совершать подвиги и не щадившие себя в борьбе за утверждение правильного взгляда на мир, за преобразование норм человеческого общежития. Иногда в быту их бунтарство выглядит по-детски наивно, но оно всегда полно того светлого энтузиазма, которым отмечена вся деятельность гуманистов. Мы смеемся над милым мечтателем Дон-Кихотом, бросившимся однажды спасать арестантов, ведомых в тюрьму. Он это сделал из великой ненависти ко всякому угнетению человека человеком, хотя и не соразмерил своих сил с силами противника. Подобный случай произошел с современником Рабле поэтом Клеманом Маро. Только что отпущенный из тюрьмы, где томился он за бунтарские стихи, за бунтарское непризнание авторитета Сорбонны (богословского факультета Парижского университета), поэт встретил на улице конвоиров, ведущих какого-то человека. Очень хорошо знал Клеман Маро, что такое тюрьма, ей посвятил он поэму «Ад», и теперь, видя новую жертву, не думая о том, хватит ли у него сил спасти ее, он кинулся разгонять конвоиров и, конечно, снова попал в мрачное подземелье.
Гуманисты предпочитали смерть позорной капитуляции перед всесильной церковью. Бонавантюр Деперье, автор философского памфлета «Кимвал мира», бросился на острие шпаги, но не покорился, не отказался от гуманистических идеалов. С гордостью за неистребимую никаким пламенем истину, с презрением к своим палачам взошли на костер чех Ян Гус, испанец Мигель Сервет, итальянец Джордано Бруно!
Роман Рабле глубоко философичен, и следует по достоинству оценить ясную, живую, плодотворную для того времени философскую мысль писателя.
Философия неотделима от науки, от уровня познания материального мира. Прерванная веками одичания, когда единственной носительницей культуры стала христианская церковь, по самому существу своему враждебная идее просвещения народа и развитию культуры, философская мысль была подавлена на всем протяжении раннего феодализма. Она приспосабливалась к церкви (ее окрестили «служанкой богословия»), пускалась в хитросплетения богословской казуистики, но чаще просачивалась из-под давящего ее пресса религиозной догмы в виде ересей, принимая уродливые и фантастические формы.
Материализм был сдавлен тисками теологии, но он жил и упорно проявлял стремление вырваться на свободу. Росла культура, из века в век крепла наука, перед человечеством открывались все новые и новые горизонты вопреки всем запретительным мерам мракобесов, и менял свои формы материализм, опираясь на новые открытия науки, оттачивая свое оружие в борьбе с идеализмом, который тоже не отставал и обновлял с течением времени пришедшие в негодность доспехи.
«С каждым составляющим эпоху открытием даже в естественно-исторической области материализм неизбежно должен изменять свою форму»[7]7
К. Маркс и Ф. Энгельс, Избранные произведения в двух томах, т. II, 1949, Стр. 353—354.
[Закрыть], – писал Энгельс.
Для развития материализма в средние века была очень слаба научная база. «В большинстве областей приходилось начинать с самых азов. От древности в наследство остались Эвклид и солнечная система Птолемея, от арабов – десятичная система счисления, начала алгебры, современное начертание цифр и алхимия, – христианское средневековье не оставило ничего»[8]8
Ф. Энгельс, Диалектика природы, М. 1952, стр. 5.
[Закрыть].
Мощный толчок научной мысли дало открытие Америки, произведшее переворот в географических представлениях людей, а в середине XVI столетия – открытие Коперником гелиоцентрической системы мира.
Гуманистическая филология открыла средневековому человеку сокровища античной философии в ее развитии и борьбе линий Демокрита и Платона. Последнее натолкнуло средневекового человека на самостоятельные философские разыскания, заставило определить свое отношение к философским школам древности.
Книгопечатание вывело науку из темных кабинетов, из мрачных университетских аудиторий на свежий воздух, к свету, к жизни, к народу. Великие умы эпохи Возрождения это очень хорошо понимали. Рабле сложил книгопечатанию восторженный гимн в письме Гаргантюа к сыну.
Деятельность известной семьи типографов Этьенов содействовала приобщению к науке талантливой молодежи. Робер Этьен (1503—1559) был поистине великим глашатаем знаний. Справедливо писал известный французский юрист XVI столетия де Ту: «Франция более обязана Роберу Этьену, усовершенствовавшему книгоиздательство, чем величайшим полководцам, расширившим ее границы».
Значительно содействовали развитию науки и философской мысли той поры международные связи ученых, общение которых не было затруднено различием языков. Наука в то время имела один общий язык – латынь. Знаменитый Эразм читал лекции в Голландии и Германии, в Англии и во Франции, в Италии и Швейцарии и всюду находил достаточно широкую аудиторию для своих идей. Историки ныне даже затрудняются, с какой отдельной страной связать деятельность великого гуманиста. Джордано Бруно пропагандирует свое учение в Италии и Женеве, во Франции и в Оксфордском университете в Англии. Ученые пишут книги на языке своего народа, приобщая к науке соотечественников, но сами переводят подчас эти книги на латынь, чтобы открыть выстраданным в борьбе и гонениях идеям дорогу к собратьям по труду в других странах, отдающим силы и жизнь во имя утверждения новых идей.
Гуманисты эпохи Возрождения составляли дружную семью великих энтузиастов, великих талантов и великих страдальцев науки. Они следили за научными открытиями друг друга, радовались успехам, поддерживали один другого в общей борьбе. Часто братская дружба соединяла гуманистов. Таковы отношения Эразма и Томаса Мора, французского гуманиста Бюдс и испанца Вивеса.
Главная область деятельности гуманистов – филология. И это закономерно, ибо необходимо было прежде всего восстановить забытую, погребенную античную культуру. Филология поэтому стала первейшей наукой Возрождения. Но гуманисты-филологи, кропотливо собирая и искусно реставрируя подчас по отдельным, чудом сохранившимся фразам, фрагментам, словам памятники античной литературы, начинали работать над созданием новой культуры.
Гиппократ и Авиценна (Ибн-Сина) были хорошо изучены гуманистами Возрождения. Пытливая мысль влекла ученых дальше. Преодолевая рутину, невежество, средневековую дикость, они закладывали первые камни в фундамент новой медицины. Рабле работал врачом в Лионе, Мигель Сервет был на пороге открытия кровообращения, Леонардо да Винчи и Микеланджело изучали анатомию человека. Гениальные догадки античных мудрецов подхватывались гуманистами Возрождения, становились предметом многолетних упорных изысканий и часто приводили к великим открытиям.
Философия XVI столетия начинала с отрицания средневековой науки, а так как средневековая наука была тесно связана с теологией, то отрицание шло по двум линиям: схоластики как метода средневековой науки и теологии как ее основы. Отрицание теологии как основы средневековой философии заключается в одном из значительнейших произведений первой половины XVI столетия во Франции – знаменитом «Кимвале мира» Бонавантюра Деперье.
Широкое гуманистическое движение, возглавляемое во Франции в первой половине XVI столетия великим Рабле, произвело подлинную революцию во французском искусстве.
Суровый, подавляющий человека дух отрешенности от жизни царил в готике. Светом, солнцем, радостью жизни засветилось новое искусство. Там человек – раб, здесь – бог, властелин земли. Там он уродлив, изможден, тщедушен – здесь полон здоровья, силы, здесь он радостен и прекрасен. Достаточно взглянуть на знаменитые барельефы «Фонтана невинных» в Париже, выполненные Жаном Гужоном в 1547—1549 годах, чтобы почувствовать, какой переворот произошел во французском искусстве. Нимфы, изображенные на барельефах, полны жизни. Откуда-то с моря, с юга налетел ветер, обдал их утренней свежестью, разметал волосы. Тонкая кисея платья затрепетала и бесчисленными складками прильнула к горячему телу, обрисовав его прекрасные формы. Перед нами не только новые методы и приемы мастерства, здесь новое мировоззрение, новое отношение к человеку, к жизни, новая философия, и именно материалистическая философия, враждебная аскетизму.
