Текст книги "Гаргантюа и Пантагрюэль"
Автор книги: Франсуа Рабле
сообщить о нарушении
Текущая страница: 2 (всего у книги 64 страниц)
Церковь и Сорбонна неприветливо встречали представителей ренессансного искусства – итальянских мастеров, прямых наследников и продолжателей античных традиций. Произведения, ставшие гордостью всего человечества, подвергались осуждению. Картина Микеланджело-Буонарроти «Леда» была в начале XVII века уничтожена ханжами как «безнравственная». Но попытки задушить новую мысль, в какой бы форме она ни выражалась, в философском ли трактате, романе, песне, на полотне живописца или в мраморе скульптора, были тщетны. Вскоре французские художники сами стали ездить в Италию, изучать там мастерство итальянских художников и обломки великого искусства античности, извлекаемые из-под земли. Во Франции создалась крепкая группа национальных художников, архитекторов, скульпторов, среди них Жан Гужон, Пьер Леско, Жан Бюллан, Филибер Делорм, Жак I Андруэ Дюсерсо. Они не только создавали великолепные произведения, достойные своего народа, но и пропагандировали новые принципы искусства.
Однако наивысшего развития гуманистическая мысль Франции достигла в области художественной литературы. В первой половине XVI столетия расцвел чудесный поэтический талант Клемана Маро, жизнерадостный, светлый, по-детски шаловливый. В ту же пору родился новый жанр художественной прозы – далекая от традиции дворянского рыцарского романа, близкая к народному средневековому фаблио сатирическая философская повесть («Веселые разговоры» Бонавантюра Деперье, «Гептамерон» Маргариты Наваррской) и сатирический философский роман. Подобно горному потоку, вырвавшемуся из тесных ущелий, полилась широко и свободно, шумливо и бурно могучая проза Рабле. А затем, во второй половине века, зазвучал мелодичный лирический стих Пьера Ронсара и мудрая проза Монтеня.
Рабле запечатлел лучшую пору французского Возрождения, пору титанических дерзаний и дерзостной веры в титанические силы человека. Рабле – истинный сын французского народа, выращенный и вскормленный на французской земле. Гуманист и интернационалист по своим взглядам на человечество, он вместе с тем глубоко национален. Энциклопедически образованный писатель и ученый, он стремился приобщить своих соотечественников к культуре всех народов и древних и новых времен, чтобы национальная культура его родины стала в свою очередь достойной внимания всего человечества. Его герои – гиганты, и смех его – не тонкий, иронический смех колкого Вольтера или язвительно-добродушного Анатоля Франса, а оглушительный, потрясающий небесные своды хохот гигантов.
Рабле родился в 1495 году[9]9
Точная дата его рождения неизвестна, иные относят ее к 1490 году.
[Закрыть] в том «зеленом саду Франции», в котором родился и вырос его любимый герой Панург, – в Турени, в маленьком городке Шиноне, разбросавшем свои кривые улички около леса, у подножия скалистой горы, на которой высился старинный замок Плантагенетов и Валуа. Сады и виноградники окрестных деревень далеко разносили благоухание плодов. Веселая шутка и острое словцо издавна процветали в благодатном климате этого края. Отец писателя, Антуан Рабле, занимавший должность городского адвоката, хотел сделать из сына священника. Для той поры это была наиболее выгодная профессия. Девятилетним мальчиком Франсуа был отправлен в деревушку Сейи, поблизости от Шинона, в местное аббатство. Оттуда перешел он в монастырь Ля-Бомет, а потом в монастырь Ордена кордельеров в Фонтене-де-Конт. Здесь пробыл он до 1520 года, здесь полюбил столь подозрительную для монастырской братии науку, здесь «теплое дыхание весны человеческого разума коснулось его лба» (Анатоль Франс).
В эти годы Рабле уже широко образован. Он пишет ученому эллинисту, лучшему во Франции той поры знатоку греческого языка Гийому Бюде письма на латинском и греческом языках и удостаивается от него самой высокой похвалы.
Недолго, однако, Рабле и его друг Пьер Ами предавались в монастыре изучению греческих книг. Нашелся монах-шпион, по доносу которого в кельях друзей произвели обыск со всей тщательностью и пунктуальностью монастырского устава. Были найдены греческие книги, среди них «нечестивый Гомер», рукописи из Германии и Италии, сочинения «великого грешника и богоотступника» Эразма Роттердамского. Все было конфисковано, у друзей была отнята бумага и наложена строжайшая епитимья.
Рабле стал хлопотать о переходе в другой монастырь. Это было не так легко сделать: требовалось специальное разрешение папы римского. Климент VII позволил Рабле перейти к бенедиктинцам, более терпимо относившимся к греческим книгам, и теперь будущий писатель основательно занялся изучением философии, математики, геометрии, астрономии и – конечно, в силу обстоятельств – богословия. В монастыре бенедиктинцев Рабле провел несколько лет. За какие-то нарушения устава он был однажды заключен в монастырскую тюрьму, но его друг Андре Тирако вызволил его оттуда, пользуясь правами судьи.
Рабле был всегда человеком жизни и практики. Никогда книжная мудрость не заслоняла от него реальной действительности, он любил жизнь со всей силой здорового, физически крепкого человека. Решив прослушать курс на медицинском факультете в Монпелье, он по дороге в университет с котомкой пилигрима посетил Париж, Пуатье, Тулузу, Бурж, Орлеан, Анжер, повсюду наблюдал жизнь народа, прислушиваясь к его говору, подхватывая на лету образные и хлесткие народные пословицы, постоянно обогащая свой ум новыми впечатлениями.
В 1530 году он прибыл в Монпелье и остался здесь для серьезного изучения медицины. Его любовь к наукам, его постоянная, неослабевающая тяга к знаниям, его уважение к человеческому разуму так красноречиво, так по-юношески пылко выразились в дошедшем до нас восторженном послании к европейскому патриарху гуманистов тех времен Эразму Роттердамскому, которого он называет «отцом человечнейшим (humanissimus), опорой наук и несокрушимым поборником истины».
В Монпелье Рабле комментировал для студентов-медиков знаменитые «Афоризмы» Гиппократа. В 1537 году он получил звание доктора медицины.
О его учености уже в XVI столетии ходили легенды. Однажды, например, чтобы добиться аудиенции у канцлера Франции Депра в Париже, куда он явился с ходатайством о сохранении за университетом в Монпелье его привилегий, Рабле обратился к секретарю канцлера на латинском, греческом, английском, немецком, итальянском, испанском и других языках (ср. разговор Панурга с Пантагрюэлем в IX главе Книги второй).
Много лет Рабле проводит в крупнейшем по тем временам культурном центре Франции, «в ученом городе Лионе», как говорили тогда. Здесь он работает врачом, неутомимо доискиваясь загадочных причин вековечных физических недугов человека. И в медицине Рабле ведет себя как революционер, отвергая стародавние методы лечения, принятые в средние века. Рабле публично анатомирует труп повешенного – факт неслыханный и ужасный, по понятиям средневекового человека. Познания Рабле в медицине были по тем временам обширны, и остроумнейший писатель не менее славился как искусный врач. Его друг, казненный потом за атеизм, Этьен Доле восторженно писал о нем в латинских стихах:
Франсуа Рабле, честь и слава науки,
Способный отвращать мертвецов от порога могилы
И возвращать им свет!
В Лионе в типографиях Себастьяна Грифа, Франсуа Жюста, Клода Нури он публикует греческие рукописи по медицине с пояснениями и комментариями для широкого круга студентов и видит в этом одну из важнейших задач просвещения. Здесь же, в Лионе, Рабле печатает первые части бессмертного романа «Гаргантюа и Пантагрюэль», которому он первоначально не придавал серьезного значения. Успех книги удивил автора и напугал церковных обскурантов[10]10
В XVI столетии книга выдержала сто изданий.
[Закрыть]. Рабле понял, какую силу духовного воздействия на массы приобрел он в непритязательном повествовании о фантастических деяниях своих гигантов.
В 1534 году Рабле посетил Италию в свите епископа и потом кардинала Жана дю Белле, человека широко образованного и взглядов довольно независимых, что, впрочем, в те времена нередко позволяло себе высшее духовенство. Папа Лев X не однажды, как известно, прозрачно иронизировал по поводу таинств христианской церкви. (Не удивительно поэтому, что и Рабле, осмеявший в своем романе не только черную сутану монахов, но и священную особу господа бога, получил в конце жизни приход в Медоне в провинции Турень. Обязанностей священника автор «Гаргантюа», однако, не исполнял и незадолго до смерти вообще отказался от должности.)
Рабле бывал в Италии несколько раз, занимаясь в Риме археологией и ботаникой, изучая арабский язык. Народная молва сохранила немало веселых анекдотов, связанных с пребыванием писателя при папском дворе. Так, например, папа Павел III спросил однажды, что хотел бы получить от него медик французского посла.
– Отлучите меня от церкви, – ответил Рабле.
– Почему?
– Это спасет меня от костра, – заявил писатель и рассказал, что однажды в Лионе палачи никак не могли разжечь костер под ногами осужденного, и одна женщина в досаде крикнула: «Этого, наверное, отлучил от церкви сам папа, раз и огонь его не берет».
Умер Рабле в Париже в 1553 году, не закончив свою книгу. Перед смертью он лукаво заявил, что идет искать великое «быть может», а монаха, пришедшего исповедовать его, приветствовал насмешливой фразой: «Вижу бога, грядущего ко мне в образе осла».
Похоронен Рабле на кладбище святого Павла. Его современник врач Пьер Буланже составил пространную эпитафию, в которой называл Рабле «гением тонким и проникновенным», «новым Демокритом».
Современники любили жизнерадостный талант писателя, но не всегда докапывались до тех жемчужин мысли, которые таились под спудом грубоватого шутовства. Не все слышали в смехе Рабле ноты печали. Даже глубокомысленный Монтень назвал его автором «просто веселым».
Рабле предвидел это и в начале книги мягко наставлял читателя: «Раскройте мою книгу и вдумайтесь хорошенько, о чем в ней говорится. Тогда вы уразумеете… что предметы, о которых она толкует, вовсе не так нелепы, как можно было подумать, прочитав заглавие. Вы можете быть совершенно уверены, что станете от этого чтения и отважнее и умнее, ибо в книге моей вы обнаружите совсем особый дух и некое, доступное лишь избранным, учение, которое откроет вам величайшие таинства и страшные тайны, касающиеся нашей религии, равно как политики и домоводства». Многое откроется взору читателя при внимательном и вдумчивом изучении книги: глубочайшие мысли, тонкие жизненные наблюдения, доброе, благородное, высоконравственное сердце писателя.
Роман Рабле является развернутой критикой социально-политической системы Франции той поры и вместе с тем программой гуманизма, выдвинувшей целый ряд утопических проектов социальных преобразований.
Рабле писал книгу свою более двадцати лет, издавая ее частями. Она отразила эволюцию гуманистической мысли целого поколения, иллюзии и разочарования благородных поборников просвещения народа, их надежды и мечты, их победы и поражения. Перед нами проходит вся история французского гуманизма первой половины века во всей его славе, во всем его величии.
В Книге первой писатель ставит две проблемы, сохранившие свою принципиальную важность и в наши дни, проблему педагогическую (как нужно воспитывать человека) и проблему социальную (как строить разумные общественные отношения). Обе эти проблемы взаимно связаны. Разрешение их ведет к устроению счастья человеческого, а во имя этого счастья людей трудились и страдали титаны Возрождения.
Рабле начинает с отрицания средневекового метода воспитания и обучения, метода схоластической зубрежки, забивающей память ненужными, далекими от практических нужд знаниями, метода, нравственно и интеллектуально калечившего личность. При этом писатель отвергает все те науки, которые составляли предмет обучения средневековой школы.
Чему обучал богослов Тубал Олоферн мальчика Гаргантюа? Он «прочел с ним Доната, Фацет, Теодоле и Параболы Алана, для чего потребовалось тринадцать лет, шесть месяцев и две недели», – иронически пишет Рабле. Грамматика Доната (IV век) страшно устарела для XVI века, учебник «Теодоле», содержащий опровержение язычества и защиту христианства, ложен по существу, правила благочиния, изложенные в учебнике «Фацет», глупы, вздорны, никчемны. И эти книги не просто читались, а заучивались наизусть, слово за словом, фраза за фразой. На это уходили годы. И это тогда, когда перед человечеством были горы нерешенных вопросов, море нераскрытых законов природы. Как могли не возмущаться Рабле и его благородные соратники, понявшие заблуждения своей эпохи, осознавшие громадную ответственность свою перед человечеством! Они видели, что огромные ресурсы человеческой энергии тратились впустую, что ум человеческий, способный совершать чудеса, предавался мучительной казни у самой своей колыбели.
Рабле не выдумывал и не преувеличивал. Названные им книги составляли предмет изучения в тогдашних школах не только Франции. В «Письмах темных людей» (Германия) упоминаются те же «школьные» авторы.
Рабле не преувеличивал, когда указывал на ту непроходимую пропасть, какая отделяла школьную «премудрость» от жизни. Если взглянуть на распорядок дня французских учебных заведений той поры, то можно без преувеличения сказать, что бедные создания, заключенные в стенах школы, не только не слышали живого человеческого слова, но не видели даже лучей солнца. С утра до вечера чужой язык, мертвая латынь, не золотая латынь Вергилия и Цицерона, а исковерканная, варварская латынь католической церкви. Рабле в XXXVII главе Книги первой пишет: «Мавры и татары лучше обращаются с каторжниками, в уголовной тюрьме лучше обращаются с убийцами… чем с этими горемыками в коллеже Монтегю».
Отвергнув науку и школу средневековья, Рабле раскрыл перед современниками другой, новый, гуманистический метод воспитания человека. Грангузье пригласил к своему сыну другого наставника – ученого-гуманиста Понократа, и тот в первую очередь заставил своего ученика забыть всю преподанную ему ранее науку. Ни одного часа в жизни Гаргантюа теперь не проходит даром. Изучение практических наук и искусств связано с физическими упражнениями, и рост интеллектуальный сопутствует физическому развитию ребенка.
Гаргантюа изучает не христианские догмы, а свойства природы, математику, геометрию, астрономию. «Упражнения же эти с течением времени сделались такими приятными, легкими и желанными, что скорее походили на развлечения короля, нежели на занятия школьника». Особый интерес Рабле проявляет к человеческому труду. Он вводит своего Гаргантюа в ковровые, ткацкие и шелкопрядильные мастерские, к печатникам, часовщикам, зеркальщикам, чтобы тот имел возможность «изучить ремесла и ознакомиться со всякого рода изобретениями в этой области». Дидро, так много внимания уделявший ремеслам в «Энциклопедии», продолжал в XVIII столетии благородное начинание Рабле.
Не только науки, изучаемые Гаргантюа, связаны с жизнью, но и сам процесс обучения идет от практики, от жизненных наблюдений, от общения ребенка с реальным миром. Ночью, когда Гаргантюа видит звездное небо, ему рассказывают о вселенной, днем, когда он садится за обеденный стол, ему объясняют происхождение тех продуктов питания, которые он ест. И мир, широкий, необъятный, в его связях и единстве, в практике человеческого труда, раскрывается ему.
Программа обучения, выдвинутая Рабле, универсальна, энциклопедична, в этом ее великое достоинство. Человек должен овладеть основами всех наук, мечтал Рабле, и мечта его грандиозна. До сих пор воспитательная программа, начертанная им, является идеалом, к которому идет, но еще не подошло человечество.
Гармонически развитая личность – вот идеал гуманистов, и первой просвещенной личностью должен быть монарх, ибо он решает судьбы государства. Рабле рисует просвещенного государя в образе своего короля-великана. Гаргаитюа сочувственно цитирует Платона: «Государства только тогда будут счастливы, когда цари станут философами или же философы – царями».
Теория просвещенной монархии, как известно, особенно была популярна у просветителей XVIII столетия, хотя в годы кризиса абсолютизма приходилась явно не ко времени; в XVI столетии, когда абсолютизм уничтожал феодальную раздробленность, провинциализм, правовую анархию и был эффективным фактором национального единства, эта теория была понятной и правомерной в глазах передовых людей.
В своей книге Рабле противопоставляет монархов двух типов. Один – глупый, тщеславный, подпавший под влияние придворных льстецов и затеявший ненужную, разрушительную войну: это Пикрохол, властелин Лерне. Второй – гуманный и справедливый, вынужденный обороняться против захватчиков и делающий это с достоинством и мужеством. Это король Грангузье. Один – мот, второй – рачительный хозяин. Пикрохол презирает Грангузье, короля «мужлана», у которого много денег, ибо, как рассуждают придворные Пикрохола, «у благородного государя гроша за душой никогда не бывает. Копить – это мужицкое дело».
Здесь две морали – мораль уходящего средневековья, мораль феодалов, видевших основной источник богатства в разбое, грабеже (об этом не стеснялись говорить открыто: крупнейший аристократ и видный писатель конца XVI века Агриппа д'Обинье в своих мемуарах рассказывает, как он обирал проезжих купцов), и мораль уже иных времен, мораль накопителей-буржуа, заинтересованных в крепких государственных устоях, в крепких правовых нормах, способных оберечь частную собственность.
Пикрохол потерял королевство и в ожидании, «пока свистнет рак» (одна колдунья предрекла ему, что в тот же самый момент он получит назад свой трон), стал работать поденщиком в Лионе. Победа осталась за Грангузье.
В беседе с послом Пикрохол а Грангузье весьма обстоятельно разъясняет: «Времена нынче не те, чтобы завоевывать королевства… Что в былые времена у сарацин и варваров именовалось подвигами, то ныне мы зовем злодейством и разбоем».
В оборонительной войне против захватчика, которую вел Грангузье, отличился монах брат Жан, мужественный воин, умный, образованный, веселый и жизнерадостный человек. «Он благовоспитан, жизнерадостен, смел», – характеризует его Рабле. «Он не святоша», – подчеркивает писатель дорогое для него качество человека. «Он трудится, пашет землю, заступается за утесненных, утешает скорбящих». Словом, перед нами совсем необычный монах. Когда война окончилась, брат Жан получил в награду Телемское аббатство и создал в нем идеальный порядок человеческого общежития, как мыслился он Рабле.
Эпоха Возрождения породила не одну мечту об идеальном человеческом обществе: все гуманисты мечтали о счастье человеческом, всем им был свойствен исторический оптимизм, вера в грядущую победу разума над тем непостижимым хаосом, который царил, по их взглядам, во взаимоотношениях людей. Все они ломали голову над тем, почему люди живут плохо, грязно, эгоистично. В чем корень зла?
Рабле видел его в рабстве, в насилии над волей человека. Человек должен быть свободен. Свободу писатель понимал в широком гуманистическом плане, как возможность располагать собой, не подвергаться принуждению, действовать всегда и везде только сообразно своим желаниям. «Делай что хочешь» – вот единственная статья устава телемитов.
У читателя невольно возникал вопрос: разве не будет тогда анархии, разгула диких страстей, безнаказанности преступлений? Рабле отвечал, указывая на социальные корни человеческих пороков: «Людей свободных, происходящих от добрых родителей, просвещенных, вращающихся в порядочном обществе, сама природа наделяет инстинктом и побудительною силою, которые постоянно наставляют их на добрые дела и отвлекают от порока, и сила эта зовется у них честью. Но когда тех же людей давят и гнетут подлое насилие и принуждение, они обращают благородный свой пыл, с которым они добровольно устремлялись к добродетели, на то, чтобы сбросить с себя и свергнуть ярмо рабства, ибо нас искони влечет к запретному, и мы жаждем того, в чем нам отказано».
Следовательно, задача состоит в том, чтобы избавить человека от принуждения. Человек должен быть свободен не только от насилия со стороны человека, но и от того неумолимого палача человеческих желаний, стремлений, крылатой человеческой мечты, имя которому – нужда. Обитатели Телема свободны, равны и обеспечены, понятие несправедливости им чуждо.
Телемиты счастливы, непритязательны, хоть и не ограничены в своих желаниях, доброжелательны друг к другу и прекрасны как физически, так и духовно. В этом мире абсолютной свободы распустились удивительные и благоуханные цветы человеческих дарований: телемиты – поэты и музыканты, ученые и одновременно артисты. Их интеллектуальные интересы разносторонни, знания энциклопедичны. Мы видим, что педагогическая и социальная программы Рабле едины в своих конечных выводах. Мечта его поистине светла и лучезарна, перед ней блекнут суровые проекты Томаса Мора, в утопическом государстве которого провозглашен принцип умеренности человеческих желаний.
Однако откуда же телемиты черпают материальные блага, откуда берут прекрасные платья, благовонные вина, вкусные яства? Вот что по этому поводу пишет Рабле: «Не думайте, однакож, что мужчины и женщины тратили много времени на то, чтобы с таким вкусом и так пышно наряжаться, – там были особые гардеробщики, каждое утро державшие наготове любую одежду, а также горничные, умевшие в мгновение ока одеть и убрать даму с ног до головы. А чтобы телемиты никогда не ощущали недостатка в одежде, возле Телемского леса было построено огромное светлое здание в полмили длиною и со всеми возможными приспособлениями, – там жили ювелиры, гранильщики, вышивальщики, портные, золотошвеи, бархатники, ткачи, и каждый занимался своим делом и работал на телемских монахов и монахинь».
Рабле не избег того тупика, в который заходили многие мыслители, мечтавшие о равенстве людей. Если будут все равны, кто же будет работать? – спрашивали их. Томас Мор попытался в какой-то мере решить этот вопрос, введя в утопическом государстве обязательный всеобщий труд, однако и он допускал рабство (для работ обременительных и неприятных). Рабле, как видим, ввел «огромные и светлые» работные дома. Было бы несправедливо обвинять благородных мечтателей прошлого в том, чю их проекты социальных преобразований утопичны. Не их вина, что для тех времен еще не настала пора реально ставить вопрос о творческой сущности труда, о том, что труд, освобожденный от пут эксплуатации, станет радостным, необходимым для самого человека, превратится в нравственную и физическую потребность и что, следовательно, исчезнет необходимость принуждения одних другими.
Позже, в Книге третьей, сокровенная мечта Рабле об идеальных человеческих отношениях звучит в иронической, насмешливой, цинично-нигилистической по форме речи Панурга, названной «Похвальным словом заимодавцам и должникам»: «Ни тяжб, ни раздоров, ни войн; ни ростовщиков, ни скряг, ни сквалыг, ни отказывающих. Господи боже, да ведь это будет золотой век, царство Сатурна, точный слепок с олимпийских селений, где все добродетели отмирают, одна лишь любовь к ближнему царит надо всем, властвует, повелевает, владычествует, торжествует. Все будут добры, все будут прекрасны, все будут справедливы. О счастливый мир!» И это естественное состояние человеческих отношений, таким должен быть мир, ибо все предназначено для гармонии, рассуждает Панург.
Вторая книга романа Рабле и по композиции, и по сюжету, и по идеям сходна с первой. Вместо Гаргантюа здесь действует его сын Пантагрюэль, вместо воспитателя Гаргантюа Понократа – воспитатель Пантагрюэля Эпистемон, вместо короля Пикрохола – король Анарх, и даже брату Жану есть соответствующая параллель – Панург. Здесь много бытовых зарисовок, дающих весьма наглядную характеристику социальной жизни Франции эпохи Рабле.
Пантагрюэль, так же как некогда Гаргантюа, учится в Париже. Перечисляя книги библиотеки св. Виктора, которой пользуется Пантагрюэль, Рабле ядовито высмеивает лженауку средневековья.
Центральное место во второй книге по идейному значению своему занимает письмо Гаргантюа к Пантагрюэлю, которое является восторженным гимном писателя новому времени и просветительской деятельности гуманистов. Мир стал лучше. Темные призраки средневековья уходят в прошлое. Века варварства и народной темноты миновали. Восстанавливаются забытые и погребенные науки и искусства античности. Ширятся и множатся познания людей. Прекрасен был мир античности, однако новое время богаче его, оно дало людям большие возможности к распространению знаний, оно обогатило человечество чудодейственным изобретением – книгопечатанием. Рабле не преминул при этом обмолвиться, что если книгопечатание изобретено «по внушению бога», то пушки – тоже открытие новых времен – «выдуманы по наущению дьявола».
Рабле призывает в этом письме к изучению природы, общества и того мира, который именуется им «микрокосмом» (малым миром), или человеком. «Я заклинаю тебя употребить свою молодость на усовершенствование в науках и добродетелях»,– горячо поучает мудрый и благородный Гаргантюа, за гигантскими плечами которого стоит столь же гигантская фигура Рабле.
Во второй книге весьма колоритен образ Панурга. Панург беден, ободран, часто голоден. Он любит веселую попойку, остроумную шутку. Во всех его действиях проявляется беззаботное отрицание официальной морали, официальной науки средневековья. Подобно поэту XV столетия Франсуа Виллону (это сравнение делает сам Рабле), Панург озорник, гуляка и забулдыга, «а в сущности, чудеснейший из смертных», – так отзывается о нем Рабле.
Панург чрезвычайно типичен для средневекового студенчества и бедных клириков той поры. Из подобных ему людей создавались общины «беззаботных ребят» и вагантов. Писателю были бесконечно милы и симпатичны эти нищие, бездомные философы, которые пусть наивно и анархически, но протестовали против уклада и норм жизни средневековья.
Любопытен в книге отчет Эпистемона об аде, который посетил педагог. Для средневековой клерикальной литературы рассказы «очевидцев» об аде были излюбленным сюжетным материалом. Рабле использовал эту форму в остро сатирическом плане.
Все герои древности, великие полководцы, цари и богачи занимают в аду незавидное положение: Александр Македонский сделался починщиком старых штанов, которого философ Диоген бьет, когда тот плохо справляется с работой, Приам стал тряпичником, Дарий – золотарем, Цицерон – истопником, Клеопатра торгует луком, папа Сикст лечит от дурной болезни. «Что такое? – спросил Пантагрюэль. – Там тоже болеют дурной болезнью?» – «Разумеется, – отвечал Эпистемон. – Такой массы венериков я еще нигде не видал. Их там сто с лишним миллионов, потому, видите ли, что у кого не было дурной болезни на этом свете, должен переболеть ею в мире ином».
Ирония Рабле далеко метит. Не церковь и ее служители подвергаются здесь насмешке, а сама особа господа бога, идея загробной жизни, теория «того света». Не удивительно, что и первая и вторая книги романа Рабле были немедленно осуждены Сорбонной.
Около двенадцати лет отделяют год издания третьей книги романа «Гаргантюа и Пантагрюэль» (1546) от времени выхода первых. Многое изменилось во Франции за эти годы. В середине тридцатых годов началась жестокая расправа католической церкви с еретиками. Внешним поводом к изменению политики Франциска I, первоначально довольно терпимо относившегося к Реформации, послужило знаменитое дело с плакатами, которые в октябре 1534 года были расклеены по всему Парижу. В них осмеивались высшие сановники церкви и критиковалась сама христианская догма. В одном плакате, между прочим, содержалась следующая фраза: «Не может быть, чтобы человек тридцатилетнего возраста (то есть Христос. – С. А.) мог скрываться в куске теста таким образом, чтобы его там нельзя было заметить» (имеется в виду просвира в таинстве причастия).
Франциск I, который, как было уже сказано, вначале довольно спокойно отнесся к новым вероучениям, вскоре переменил свою позицию, проявив крайнюю нетерпимость к лютеранству, и не ради какой-то особой духовной приверженности к католицизму, а по чисто политическим соображениям. «Все эти новые секты стремятся гораздо более к разрушению государства, чем к назиданию душ», – заявлял он. Правительство и церковь с ужасной, впрочем обычной для них, жестокостью начали преследование еретиков. Здесь проявилась во всей силе классовая ненависть господствующих сословий к низам. Ересь в данном случае была проявлением народного недовольства, и это очень хорошо понял король. Костры, массовые убийства, гнусное издевательство – таковы были методы борьбы короля и церкви за укрепление авторитета католицизма. Даже папа Павел III убоялся широты и размаха репрессивной политики Франциска I по отношению к протестантам и рекомендовал королю несколько поубавить благочестивый пыл в истреблении еретиков.
Расправа над протестантами, дикая и безумная в своей свирепости, фанатизме, невежестве, произвела неизгладимое впечатление на просвещенные и благороднейшие умы Франции первой половины XVI столетия – Клемана Маро, Бонавантюра Деперье, Рабле и других – и поколебала их веру в идею просвещенного абсолютизма, которую они развивали прежде с восторженным энтузиазмом.
Франциск I женит своего сына, в будущем Генриха II, на племяннице римского папы Екатерине Медичи, печально прославившейся в событиях религиозных войн Франции второй половины XVI века. Католическая партия почувствовала себя еще сильнее. Сорбонна превратилась в мрачное судилище, уничтожавшее все живое, плодотворное, устремленное к прогрессу.
В последний раз встретились в Париже в 1537 году Гийом Бюде, Рабле, Клеман Маро, Этьен Доле и другие за дружеским столом, за дружеской беседой. А там судьба разметала, разбросала их в разные стороны. Робер Этьен и Клеман Маро покидают Францию. В 1546 году в Париже на площади Мобер повешен Этьен Доле. В том же году укрылся от грозы и Рабле, уехав в Мец на должность врача.
Многое изменилось и в самом лагере гуманистов. Ряды их поредели. Одни, не имея сил расстаться с идеалами, столь дорогими для них, противоборствуют реакции и погибают. Другие отходят от своих первоначальных позиций, идут на уступки реакции, как это сделала Маргарита Наваррская. Третьи уходят от современности: античная культура, вдохновлявшая ранее гуманистов на борьбу с дикостью средневековья, теперь превратилась в далекую, отрешенную от современности, прекрасную Аркадию, в которую удалялись гуманисты, ища забвения от страшной реальности жизни. И как было не убегать этим гуманным мудрецам от своих современников, когда чуть ли не ежедневно по стране возгоралось шестьсот костров, когда дикие инстинкты, низводившие человека до уровня животного, возбуждались у толпы фанатиками церкви.
