Текст книги "Гаргантюа и Пантагрюэль"
Автор книги: Франсуа Рабле
сообщить о нарушении
Текущая страница: 3 (всего у книги 64 страниц)
Гуманисты избегают теперь политических и религиозных вопросов, некоторые из них перестают даже говорить на родном языке, предпочитая умершие языки древней Греции и Рима, иные проникаются презрением к «невежественному» народу, идущему на поводу у обманщиков и плутов в черных сутанах. Философия Пиррона (IV век до н. э.) с его принципом невмешательства в дела мира, с его отказом от суждений, от оценки явлений становится в кругах гуманистов одним из популярнейших философских учений древности.
Все это, бесспорно уродливое и нездоровое в стане французских гуманистов, имело свои причины, свои основания. Это тоже было протестом, но протестом пассивным.
Рабле в течение двенадцати лет молчал, но не сдавался, не уступал своих позиций. Открывая Книгу третью, мы видим перед собой того же борца за дело просвещения и прогресса, только, пожалуй, теперь в глазах его появились грустные тени, в голосе зазвучали печальные ноты и смех часто прерывается порывами бурного гнева.
В первых двух книгах Рабле оптимистически прославлял идею просвещенного монарха, короля-философа, имея в виду, очевидно, Франциска I. В третьей книге Рабле еще не отказывается от веры в возможность просвещенной монархии, но утверждает ее с меньшим оптимизмом, с меньшей настойчивостью. В первой главе Книги третьей Рабле рисует утопическое государство Дипсодию. Писатель в прозрачном иносказании осуждает политику репрессий, проводимую французским правительством и церковью. Он призывает Франциска I к служению народу, говоря, что не самодержавный деспотизм, не жестокие наказания, костры и пытки, а глубокое понимание нужд народных приведет страну к умиротворению и благоденствию.
Благородна и возвышенна любовь Рабле к народу. Ему более чем кому-либо другому из его современников была ясна эта страшная бездна народной темноты, зрима та пропасть, которая отделяла народ от большой, веками созидавшейся культуры. Осторожно, бережно, с трогательной внимательностью врача прикасается он к ранам народным, безжалостно наносимым власть имущими классами. «Словно новорожденного младенца, народ должно поить молоком, нянчить, занимать, – пишет он. – Словно вновь посаженное деревцо, его нужно подпирать, укреплять, охранять от всяких бурь, напастей и повреждений. Словно человека, оправившегося от продолжительной и тяжелой болезни и постепенно выздоравливающего, его должно лелеять, беречь, подкреплять, дабы он пришел к убеждению, что во всем мире нет короля и властителя, чьей вражды он больше бы страшился и чьей дружбы он сильнее бы желал».
В Книге третьей основной герой – Панург. Теперь это не юный искатель приключений, не бесшабашный гуляка и озорник, для него «полдень уже прошел» и «дело идет к закату». В книге действуют все те же лица: Пантагрюэль, Эпистемон, появляются снова добрый и благородный Гаргантюа и брат Жан. В затейливой канве исканий Панурга, его встречах и беседах с философами, богословами, шутами и колдуньями перед читателем предстают любопытные типы средневековой Франции. В легких, шутливых, остроумных диалогах, анекдотах, зачастую заимствованных из фаблио, в бытовых зарисовках раскрывается материальная и духовная жизнь французского общества той поры.
Через грубоватую буффонаду дается оценка важнейшим явлениям в жизни этого общества. Комический диалог Панурга с Труйоганом, последователем философа Пиррона, содержит не что иное, как суровую отповедь гуманистам, отшатнувшимся от современных политических вопросов, занявшим позицию невмешательства и объявившим себя «воздерживающимися от суждений». Именно здесь на сцену выступил старый и мудрый Гаргантюа как носитель боевых традиций гуманизма, как живое предание лучшей поры французского Возрождения. Когда-то он с таким восторгом отзывался о деяниях гуманистов, так славил новые времена, веря в прогресс и просвещение народных масс. Теперь он с грустью увидел иное: мудрецы спасовали перед темными силами и отказались выносить приговор веку варварства и темноты.
Любопытно стихотворное вступление к книге, посвященное Маргарите Наваррской. Автор изящным комплиментом призывает королеву покинуть «небеса», спуститься на землю и потешить сердце свое веселыми деяниями добряка Пантагрюэля. Не без скрытого намека этот галантный мадригал Рабле. В обращении к соратнице французских гуманистов писатель мягко осуждает отход от боевых позиций Возрождения, эстетическую отрешенность от мира, пассивную созерцательность. В прологе к книге он насмешливо и презрительно бранит церковников, которые скрывают от человечества солнце, свет правды, мудрость жизни: «Вон отсюда, собаки! Пошли прочь, не мозольте мне глаза, капюшонники чертовы!.. А ну, проваливайте, святоши! Убирайтесь, ханжи!»
Четвертая книга романа «Гаргантюа и Пантагрюэль» – последняя книга, вышедшая в свет при жизни автора. Она была опубликована через шесть лет после напечатания третьей. Шесть лет – большой срок в ходе быстро развивающихся событий. Католическая реакция усиливала свой натиск. 31 марта 1547 года умер Франциск I. Престол занял его сын Генрих II, человек малообразованный и грубый, первым законодательным актом которого было учреждение при парижском парламенте Огненной палаты для суда над еретиками.
Некий монах по имени Габриэль де Пюи-Гербо выступил в печати с грязной клеветой на Рабле. Автор «Гаргантюа и Пантагрюэля» изображался пьяницей, обжорой и распутником.
В марте 1552 года Парижский парламент подверг судебному рассмотрению четвертую книгу романа Рабле. Распространился слух, что писатель брошен в тюрьму; слух был недалек от истины. Темные тучи нависли над головой великого гуманиста,и только скорая кончина избавила его от тюрьмы, суда и, может быть, костра.
Если в предыдущих книгах Рабле ставит главным образом социальные проблемы, то в четвертой во весь рост встают проблемы философские. Здесь раскрываются взгляды писателя на религию, на борьбу клерикальных партий, его понимание материальности мира.
Сюжет книги составляет повествование о длительном путешествии Пантагрюэля и его спутников – Панурга, брата Жана, Эпистемона, Понократа, Гимнаста и других – в поисках оракула Божественной Бутылки, который должен дать ответ Панургу, стоит или не стоит ему жениться.
Путешественники посещают сказочные страны, фантастические острова, населенные диковинными существами. Много приключений выпадает на их долю. Они попадают в страну, где живут свирепые Колбасы, враждующие с Постником,на остров Руах, где люди питаются ветром; плавая в море, они оказываются в области замерзших слов… Всюду под комической аллегорией – намек на современность, под фантастической выдумкой – насмешка над реальными пороками людей.
Рабле описывает посещение путешественниками Островов папефигов и папоманов. Одни (папефиги) показывают папе фигу. Перед нами не кто иные, как реформаторы, и насмешливый писатель не без удовольствия сообщает читателю об этой «фиге» римскому папе. Вторые (папоманы) целуют у папы зад. Это – ненавистные католики, богословы Сорбонны.
В книге имеется притча о Физисе (природе) и Антифизисе. Эту притчу рассказывает Пантагрюэль. Физис родила Гармонию и Красоту. Антифизис позавидовала ей и родила Недомерка и Нескладу. Она же «произвела на свет изуверов, лицемеров и святош, никчемных маньяков, неуемных кальвинистов, женевских обманщиков… пустосвятов, людоедов и прочих чудищ, уродливых, безобразных и противоестественных». Мысль Рабле ясна: религия – порождение противоборствующих природе сил. Все, что исходит от природы, – прекрасно и гармонично, все, что противоречит ей, – уродливо и безобразно. В аллегорической оболочке Антифизиса скрывается религия, породившая одинаково гнусных папистов и протестантов.
«Физис, – пишет Рабле, – родила Красоту и Гармонию без плотского совокупления, так как она сама по себе в высшей степени плодовита и плодоносна». Не высшее существо, не бог, перстом указующий волю небес, создает материальный мир, а сам этот мир материи в себе самом содержит жизненные силы и способность к созиданию, сам по себе плодовит и плодоносен.
Атеистом Рабле считать нельзя. Однако совершенно бесспорно для него отождествление бога с природой, слияние понятия бога с понятием природы. «По-гречески его (бога. – С. А.) вполне можно назвать Пан, ибо он наше Все: все, что мы собой представляем, все, чем мы живем», – писал Рабле (рассказ Пантагрюэля о смерти великого Пана).
Рабле умер, не успев закончить и издать пятую книгу «Гаргантюа и Пантагрюэля». В 1562 году была издана часть книги под названием «Остров Звонкий», содержащая шестнадцать первых глав, и лишь позднее (в 1564 году) книга была издана полностью. В Парижской национальной библиотеке хранится рукописный текст Книги пятой, относящийся к XVI столетию. Во всех трех названных источниках имеются значительные расхождения. В науке существуют сомнения в том, что Книга пятая полностью принадлежит перу Рабле. Полагают, что по тексту автора прошлась чья-то посторонняя рука, и, по всей видимости, рука гугенота. Трудно судить, насколько изменена рукопись Рабле, однако исключать Книгу пятую из наследия Рабле было бы несправедливо. «Я узнаю местами на ее страницах когти льва», – писал Анатоль Франс.
В Книге пятой продолжается повествование о дальнейших странствиях Пантагрюэля и его спутников. Путешественники посещают новые страны и острова. Они побывали на острове Звонком с диковинными птицами. Названия пород птиц раскрывают смысл аллегории: клирцы, инокцы, священцы, аббатцы, ханжецы. Путешественники побывали на острове Пушистых Котов. Здесь явная сатира на феодальное судопроизводство, на взяточничество и продажность судей.
После многих приключений они наконец прибыли к оракулу Божественной Бутылки. Жрица Бакбук привела Панурга в храм Бутылки, на котором была начертана шутливая фраза: «Истина в вине». На вопрос, поставленный Панургом, Бутылка ответила загадочным и односложным словом «тринк». «Слово «тринк», – толковала жрица, – …известно и понятно всем народам и означает оно: пей!.. я разумею доброе холодное вино. Заметьте, друзья: вино нам дано, чтобы мы становились как боги, оно обладает самыми убедительными доводами и наиболее совершенным пророческим даром. Ваши академики, доказывая, что слово вино, по-гречески «οίνος», происходит от слова «vis», что значит сила, могущество, только подтверждают мою мысль, ибо вину дарована власть наполнять душу истиной, знанием и любомудрием». Под буффонной аллегорией оракула Божественной Бутылки скрывается благороднейший призыв пить из светлого источника знаний, пить мудрость жизни. Церковники, ханжи, все темные силы реакции пытаются замутить этот светлый источник. «Гоните их прочь!» – вот мысль Рабле. Не случайно Стендаль писал: «Каждый философ заново открывал знаменитый завет Рабле, заключенный в глубине его Божественной Бутылки».
Рабле – оптимист по мировоззрению, по восприятию мира, он оптимист по своему художественному методу, по способу изображать мир.
Оружие Рабле – смех. Это не только средство уничтожения идейных врагов, но и могучее оружие утверждения жизни. Человек – единственное живое существо, умеющее смеяться, заметил когда-то Аристотель. «Человеку свойственно смеяться», – заявляет Рабле. Будем смеяться, ибо смех есть достояние сильных, – такова мысль писателя.
Уже в XVI веке установился во Франции термин «пантагрюэлизм» – от имени героя романа Рабле. Книги Рабле стали называть «пантагрюэлистическими историями». В XXXIV главе Книги второй писатель так определяет значение этого термина: «Жить в мире, в радости, в добром здравии, пить да гулять». В прологе к Книге четвертой Рабле дает уже философское толкование: «Это глубокая и несокрушимая жизнерадостность, перед которой все преходящее бессильно». Что же имеет в виду писатель под словом «преходящее»? Думается нам – все враждебное природе и человеку, а следовательно, обреченное, в силу своей никчемности, на исчезновение с лица земли. Сознание временности и случайности всего дурного в человеческом обществе делало Рабле оптимистом. Красота и Гармония, порожденные природой, будут жить вечно, пакостные лики детей Антифизиса погибнут. Рабле избегал прямых столкновений с богословами. В 1542 году, в пору свирепствующей реакции, переиздавая первые книги своего романа, он многое зашифровал, смягчил или вовсе удалил из текста. Так, фраза Панурга: «Разве Иисус Христос не повис в воздухе?» – была им опущена. Рабле презирал палачей, он издевался над ними, оставаясь неуязвимым. Смеясь, он говорил о себе устами Пантагрюэля: «Я от природы человек пылкий, куда мне еще подогреваться на костре!» С философским спокойствием он относился и к жизненным неудачам, неизбежным печалям, очевидно и их относя к категории «преходящего». Его последние слова, как гласит легенда, были полны «веселости духа» и презрения к смерти: «Опустите занавес, фарс окончен!»
Не удивительно, что художественное средство, к какому прибег он, создавая свое произведение, было «драгоценное искусство смеяться над врагами», – как пишет Анатоль Франс, смеяться «без ненависти и гнева», ибо презрение исключает и ненависть и гнев.
Книгу Рабле нельзя назвать романом в современном значении этого слова. В ней нет четкого развития сюжета, многосторонней характеристики образов. Автор менее всего занимается психологией героев, их внешним подлинным портретом. Не в том он видел свою задачу.
Правда, меткий эпитет, неповторимое своеобразие речи персонажа неожиданно и ярко освещают перед читателем живого человека во всей его индивидуальности. Иногда писатель ни одного слова не дает сказать своему персонажу, не удосуживается описать его внешность, и тем не менее персонаж этот живет в воображении читателя. Приведем рассказ о том, как король Анарх стал продавцом зеленого соуса.
«– Перед вами первостатейный король. Я хочу сделать из него порядочного человека. Эти чертовы короли здесь у нас, на земле, – сущие ослы: ничего-то они не знают, ни на что не годны, только и умеют что причинять зло несчастным подданным да ради своей беззаконной и мерзкой прихоти будоражить весь мир войнами. Я хочу приспособить его к делу – научу его торговать зеленым соусом. А ну, кричи: «Кому соуса зеленого?»
Бедняга прокричал.
– Низко взял, – заметил Панург и, схватив короля за ухо, принялся наставлять его: – Бери выше: соль-ре-до! Так, так! Недурная, черт побери, глотка! Право, только теперь, когда ты перестал быть королем, для тебя начнется счастливая жизнь».
Здесь целая картина. Жалкий, трусливый, глуповатый Анарх. Он ведет себя перед Панургом как нашкодивший плут. Вот, боясь собственного голоса, пытается он повторять за Панургом диктуемую фразу, вот, осмелев, кричит громко и счастлив, что заслужил похвалу человека, который держит его за ухо. Панург прав: он никогда не был так счастлив, как теперь, этот бывший король, этот «повелитель» с психологией раба. Рабле не испытывает ни гнева, ни ненависти к бывшему королю, скорее даже проникнут к нему презрительной жалостью и проявляет к бывшему зачинщику войны презрительное снисхождение.
Картина эта вместе с тем полна пантагрюэлизма. В ней заключена истинная веселость духа. Весело совершает свое дело Панург, весело рассказывает свою историю Рабле, и веселость эта – от сознания своей силы, своей правоты, от презрения к «преходящему», а разве не «преходяще» пребывание Анарха в роли короля и не призван ли он был к роли рыночного торговца? Преходящее исчезает, истинное и справедливое торжествует.
Сколько глубокой мудрости в этой пантагрюэлистической картине! Походя, словно шутку, бросает Рабле дерзкую фразу, фразу, за которую гноили в тюрьмах и отрубали головы: эти чертовы короли только и умеют что причинять зло и будоражить весь мир войнами. А ведь в этой фразе весь смысл рассказанного эпизода, вся квинтэссенция, как любили говорить в те времена.
Роман Рабле построен на основе развития не характеров, нежизненных ситуаций, а идей. Развитие идей – вот та внутренняя связь, которая объединяет все элементы книги и делает из нее нечто целое, единое. Рабле облекал идеи в форму художественного шаржа, карикатуры, гротеска и буффонады.
Короли-великаны (Грангузье, Гаргантюа, Пантагрюэль) – это шарж, имевший народное происхождение. Рабле хотел, чтобы читатель любил его великанов, смеясь добрым смехом. Без веселости не было бы пантагрюэлизма. Мы часто смеемся над бесконечно симпатичными нам людьми, находя в них смешные черты, причем смешное и комическое в этих симпатичных нам людях еще более возвышает их в наших глазах.
Не всегда Рабле прибегает к шаржу. Чаще это бывает карикатура. Карикатурны образы королей Пикрохола и Анарха, карикатурны образы монахов, судейских чиновников, католиков и протестантов, предстающих перед читателем в облике папоманов и папефигов… Смешное в шарже вызывает чувство симпатии, смешное в карикатуре вызывает презрение.
Излюбленным литературным приемом Рабле является гротеск. К гротеску относится прежде всего фантастическая несообразность, когда одним предметам даются качества и свойства других (колбасы живут, как люди; гвозди растут, как трава; замерзшие слова, фантастическое существо Гастер, то есть желудок, и т. д.). Иногда писатель использовал гротеск как средство критики ошибочности тех или иных философских положений. Этот прием особенно примечателен. «Если верна мысль Аристотеля, утверждавшего, что отличительной особенностью существа одушевленного является способность самопроизвольно двигаться, то дороги на этом острове – существа одушевленные… Путешественники часто задают местным жителям вопрос: «Куда идет эта дорога?»
Создавая шаржированные и карикатурные образы, Рабле любил прибегать к точности в деталях. Например, подробный отчет о том, сколько всякого добра пошло на костюм ребенка Гаргантюа, или сообщение о том, как один врач «в несколько часов вылечил девять дворян от болезни святого Франциска» (бедности). Или описание следующей ситуации, где точное установление количества сравниваемых предметов вызывает поистине гомерический хохот: «Между тем сиенец вовремя снял штаны, ибо тут же он наложил такую кучу, какой не наложить девяти быкам и четырнадцати архиепископам вместе взятым».
Часто писатель обращался к приемам излюбленных в его время ярмарочных представлений – фарса или буффонады. Здесь чисто внешний, зрелищный вид комизма (эпизод с колоколами Собора Парижской богоматери, папефиги, показывающие папе фигу).
Сравнения, метафоры, эпитеты, которые писатель использует, повествуя о жизни и приключениях своих героев, всегда увязаны с основными целями книги, направлены на подрыв авторитета церкви, религии, господствующих духовного и дворянского сословий. Легкой, веселой, быстролетной шуткой он уничтожает своих идейных противников. Рассказав, например, о том, что ненавистные ему сорбонники дали обет не мыться и не утирать себе носа, он сообщает: «Во исполнение данных обетов они и до сей поры пребывают грязными и сопливыми». И люди, прочитавшие книгу, не могли уже без улыбки глядеть на важных богословов: «Они сопливы!» Такова сила смеха.
Тончайшим средством критики христианских канонических текстов, а следовательно, и самой религии становится в руках Рабле пародия. В I главе Книги второй перечисляются имена пятидесяти девяти королей, совсем так же, как в библии имена иудейских патриархов и царей (Авраам родил Исаака, Исаак родил Иакова и т. д.). Зачем понадобилось это писателю? Оказывается, затем, чтобы в конце главы задать читателю в самой безобидной форме опасный вопрос: «Не верится вам, что ли? Ну, и мне тоже не верится». Вы будете смеяться, разгадав тайный замысел Рабле, он же с притворной строгостью прикрикнет на вас: «Перестаньте же хихикать и помните, что правдивее евангелия ничего нет на свете». Мы эту фразу взяли из другого места книги, но не нарушили логическую связь мыслей писателя.
Издеваясь над средневековой наукой, над богословскими и юридическими сочинениями, обильно уснащенными цитатами и ссылками на античные авторитеты или священное писание, Рабле неоднократно пародирует манеру «ученых» рассуждений, однако сами по себе встречающиеся в романе ссылки и цитаты (точнее – большая их часть) не выдуманы и свидетельствуют о громадной начитанности писателя.
Многочисленные каламбуры, игра слов – все направлено у Рабле к одной пели. Слово «gentilshommes» – дворяне, он переделывает на «jans-PILL'hommes», и дворяне уже предстают как грабители (русский переводчик нашел этому остроумную параллель – «д-ВОР-янчики»). Даже имена святых служат на страницах романа Рабле развенчанию церкви и религии. Такова святая Нитуш (святая Недотрога). Клятвы, ругательства с упоминанием различных святых в устах его героев выглядят также отнюдь не благочестиво.
Рабле не лиричен. Чувствительность чужда его таланту. Он бывает серьезен, иногда трогателен, когда рассказывает о «простодушия исполненном облике» своего Гаргантюа, когда говорит о печалях народных, но он спешит отогнать от себя набежавшую грусть и снова веселой шуткой смешит своего читателя. Однако Рабле поэт. Его мысль, его образы достигают порой эпического величия. Проза его иногда приобретает четкий ритм, он использует звуковую окраску слова (см. великолепное картинное описание бури в XVIII главе Книги четвертой).
Рабле часто непристоен. Чернышевский в статье «Возвышенное и комическое» писал: «У Гоголя находят много цинизмов; но цинизмы его еще очень благопристойны в сравнении с тем, что находим у Рабле, Сервантеса, Шекспира и даже у Вольтера»[11]11
Н. Г. Чернышевский, Полн. собр. соч., т. II, М. 1949, стр. 188.
[Закрыть].
Рабле непристоен нарочито, непристоен из гневного протеста против церковного аскетизма и ставшей фальшивой фикцией в руках средневековых тартюфов морали. Гуманисты, люди большой культуры и самых возвышенных представлений о прекрасном в искусстве и в жизни, не боялись «цинизмов», пугавших стыдливых рецензентов, от которых в прошлом веке Чернышевский вынужден был защищать даже нашего скромнейшего сравнительно с Рабле и Боккаччо Гоголя.
Можно было бы изъять из книги Рабле неприличные шутки, но как пострадало бы от этого произведение великого писателя! Ибо подчас за самой грубой непристойностью скрывается у автора важная политическая или философская мысль. Например, Рабле пишет: «Воспрети им следовать примеру дворян, то есть жить на доходы и ничего не делать» (Книга третья, глава XXVII). Читатель увидит, в какой связи дается эта столь дерзкая для тех времен критика дворянства.
Создатель «Гаргантюа и Пантагрюэля» поистине может почитаться одним из основателей французского литературного языка. Сенеан, автор двухтомного исследования «Язык Рабле», пишет: «Иностранные обороты, классические языки, языки Возрождения, французский язык всех времен и всех провинций – все здесь нашло свое место и свою форму, нигде не производя впечатления какой-либо несвязности или несоответствия. Это всегда язык самого Рабле».
Возрождение принесло французскому народу новые знания, новые понятия, которые не имели еще в народном языке своего наименования. Необходимо было расширить сферу языка. Используя языки классической древности, Рабле ввел в обиход следующие термины, ставшие теперь международными: энциклопедия, катастрофа, категория, сарказм, прототип, аналогия, экзотика, параллельный и другие. Мы не приводили здесь слов, вошедших в фонд только французского языка.
Содействуя формированию общенационального единого языка, Рабле использовал язык провинции, французские диалекты, вытаскивал из-под спуда старины живописные архаизмы, приобщая их к новой жизни. Не все было принято народом, но многое осталось, вошло в повседневный речевой обиход, стало национальным.
Рабле сыграл огромную роль в истории общественной мысли Франции. Уже современники его видели в нем выдающееся явление своего века. Многие изречения Рабле превратились в крылатые выражения. Имя писателя стало популярным в народе, с ним связывали различные легенды и антиклерикальные анекдоты.
Во второй половине XVI века обстановка во Франции изменилась. Страшные братоубийственные войны потрясали страну; католики и гугеноты, уповая на Христа, проливали кровь и совершали чудовищные преступления. Имя Рабле стали произносить вполголоса, книги его читать украдкой.
Мериме в романе «Хроника времен Карла IX» воспроизводит с замечательной проницательностью характерную деталь эпохи, когда под видом молитвенника, в роскошном переплете, в бархатном футляре с серебряными застежками, скрывалась «Преужасная жизнь великого Гаргантюа, отца Пантагрюэля»…
В XVII столетии имя Рабле не забыто. За первые три десятилетия одиннадцать раз переиздавался его роман. Лучшие писатели века – Сирано де Бержерак, Шарль Сорель, Скаррон, Сент-Эвремон – ссылаются на него, цитируют его. Мольер говорит о Рабле в комедиях «Скупой» и «Школа жен» как о широко известном писателе. Лафонтен – восторженный почитатель таланта Рабле. В королевском дворце Блуа устраивают даже маскарады по мотивам его романа (1622 год, «Рождение Панурга»), но официального признания писатель не имеет.
Народный юмор Рабле, его грубоватые шутки, его тяготение к просторечию отпугивали блюстителей галантных нравов времен процветания салонов мадам де Скюдери и мадам де Рамбулье, осмеянных с таким мастерством великим Мольером («Смешные жеманницы»). Однако даже глубокие умы той поры не всегда были свободны от ложных взглядов века. Приведем отзыв Лабрюйера о Рабле: «Рабле непостижим: его книга – загадка, что бы там о ней ни говорили, загадка необъяснимая, это – химера, это лицо прекрасной женщины с ногами и хвостом змеи или какого-нибудь другого животного, еще более нелепого; это чудовищная смесь морали, тонкой и богатой, с грязной испорченностью».
Вольтеру (XVIII век) тоже случалось много несправедливого высказывать о Рабле и повторять салонные толки о грубости писателя. Но вот что он писал 12 апреля 1759 года своей приятельнице г-же дю Дефан: «Я перечитал после «Клариссы» («Кларисса Гарлоу», роман английского писателя Ричардсона. – С. А.) несколько глав Рабле – «Битва брата Жана Зубодробителя» и «Военный совет Пикрохола» (я их знаю почти наизусть), но я их перечитал с величайшим наслаждением, ибо это живейшая картина мира… Я раскаиваюсь в том, что когда-то много дурного наговорил о нем».
Дидро в сочинении «Прогулка скептика» называет имя Рабле вместе с именами Пьера Бейля, Монтеня, Вольтера, Свифта и Монтескье.
Композитор Гретри в 1785 году пишет комическую оперу «Панург на Острове фонарей».
Во время французской революции конца XVIII века некий аббат Женгене печатает книгу «Об авторитете Рабле в настоящей революции» (1791), в которой обнажает антиклерикальную и антимонархическую основу аллегорий писателя. Повествуя о том, сколько пошло материалов на одежду Гаргантюа, сколько коров съел королевский сын, Рабле показывает, как дорого обходятся короли народу, пишет Женгене. В этом смысл его фантастической картины; когда Рабле говорит о войнах Пикрохола, он вскрывает ничтожество и тщеславие королей их преступные помыслы, ведущие к войнам. Старый юридический и финансовый порядок осужден Рабле, и настоящая революция реализует предначертания великого писателя, не без основания заключает Женгене, призывая к тому, чтобы революция признала в Рабле одного из своих авторитетов.
В XIX веке слава Рабле растет и ширится; тщетно противники прогресса пытаются осквернить его имя или «обезвредить» писателя, изображая его апостолом некоей высшей философии, стоящей над конкретными проблемами своего времени. В этой связи любопытен отзыв Шатобриана, порицавшего Вольтера за «непонимание» Рабле: «Вольтер был чувствителен лишь к безбожию Рабле и его шуткам, но глубокая сатира на общество и человека, высокая философия, великий стиль медонского кюре ускользали от его взора». Первые десятилетия XIX века характеризуются во Франции повышенным интересом к XVI столетию. Сочинения Рабле и Монтеня становятся предметом глубокого и всестороннего изучения. Знаменитый памфлетист Поль Луи Курье говорит о них как о своих «старых друзьях», своих «товарищах», своих «проводниках». «Я их изучаю вот уже сорок лет, и всегда они открывают мне что-нибудь новое», – признавался Беранже в 1856 году. Гюго подчеркивает, что Рабле и Монтень «атаковали старый политический порядок». Рабле незримо присутствует во всех значительных произведениях французской литературы XIX столетия. «Рабле – наш общий учитель», – утверждает Бальзак. В несравненных по мастерству «Озорных рассказах» он обращается к своему «достойному соотечественнику, вечной славе Турени – Франсуа Рабле», вдохновляясь его примером, обильно черпая солнечный оптимизм из его произведения. «Что за потрясающие создания! – восклицает Флобер, говоря о «Дон-Кихоте» и о «Гаргантюа и Пантагрюэле». – Они растут, чем больше на них смотришь, подобно пирамидам, и даже в конце концов начинают пугать».
В июне – июле 1909 года Анатоль Франс прочитал в различных городах Америки курс лекций, посвященных Рабле. Рабле по мировоззрению, по художественному методу был близок автору «Острова пингвинов». Грандиозная тень Рабле зрима и в наиболее оптимистическом сочинении писателя-гуманиста Франции XX столетия Ромена Роллана «Кола Брюньон».
Рабле народен в высшем значении этого слова. Глубокий и трезвый мыслитель, гениальный писатель, он плоть от плоти народной. Думы, чаяния, скорби и радости народные – его думы, его чаяния, его скорби, его радости. Потому так полно и широко живет он в веках, открываясь каждому новому поколению еще шире и грандиознее.
В 1953 году четырехсотую годовщину со дня смерти французского писателя отмечал весь прогрессивный мир. Имя Рабле звучало на всех языках, находя живой отклик в сердцах простых людей.
Рабле труден для перевода. Его огромный по количеству слов лексикон, включающий в себя бесконечное число специальных, взятых из самых различных сфер деятельности людей терминов, требует от переводчика поистине энциклопедических знаний. К тому же язык Рабле полон тонких намеков, каламбуров, крылатых выражений, словом настолько национально окрашен, – в чем, кстати сказать, и состоит его особая прелесть, – что книга Рабле считалась почти непереводимой.
В настоящем издании роман французского писателя печатается в переводе H. М. Любимова, который сумел найти в русском языке наиболее соответствующие французским словам и оборотам параллели и сделал это с тактом подлинного художника. С полным основанием можно сказать, что русскому читателю Рабле раскрывается впервые во всем своеобразии его стиля, с чудесным, неистощимым богатством эпитетов, метафор, сравнений, которыми писатель, словно играя, насыщает речь своих персонажей.
