Текст книги "Римское дело комиссара Сартори"

Автор книги: Франко Энна

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 11 страниц)

– Добрый вечер, синьоры. Я не опоздал к ужину?

Круг

Пожилая женщина в черном переднике накрыла на стол в огромном обеденном зале, свод которого терялся в темноте. Со стен зала, из полумрака, смотрели на гостей рыцари и кавалеры в париках. Во главе длинного стола, покрытого белой скатертью, сервированного хрустальными фужерами и тарелками, окаймленными золотом, сидел старый судья; его управляющий перенес из инвалидной коляски в высокое кресло с мягкими подлокотниками. Очевидно, в молодости глава семьи был мужчиной гигантского роста, если сейчас, почти в девяносто лет, больной и наполовину парализованный, он господствовал над присутствующими своей внушительной фигурой. Его почти потухшие глаза, казалось, силились еще разглядеть, отыскать правду в маразме нынешней жизни. У него не хватало сил есть самому, поэтому Марко Радико кормил его с ложечки, вытирал ему губы, наполнял фужер, каждый раз после очередного такого действия отступая назад за спину старика.

На другом конце стола сидел монсеньор Соларис, по случаю надевший черную рясу. Справа от него находился Сартори и далее – бригадир Корона; напротив них расположился командор Соларис, изо всех сил старавшийся оживить вялый разговор.

Если бы комиссару не сказали, что старый судья полуглухой и почти слепой, он бы никогда не подумал об этом; старик, как любопытный петушок, прислушивался к тому, что говорилось вокруг.

– Кто эти синьоры? – спросил вдруг старый Соларис, перебивая сына Томмазо, который говорил о сложностях работы предприятия.

– Это мои друзья из Рима, папа, – поспешил ответить командор, опережая ответ управляющего. – Доктор Сартори и его сотрудник.

Голос Томмазо Солариса, который он повысил, чтобы услышал судья, прогремел в стенах столовой и заставил вздрогнуть служанку, вошедшую с огромной тарелкой баранины под соусом.

– Сартори? – переспросил судья.

– Да, папа.

– Это врач? Почему он пришел в наш дом? Кто болен? – настаивал встревоженный судья.

– Нет, папа, он не врач, и никто не болеет, – успокоил его Соларис. – Думай только о еде.

– Где Марина? Может, она больна? Почему мне не показывают Марину? Что вы с ней сделали? Уже два дня я ее не вижу. Если вы не приведете мне Марину, видит бог, я лишу вас наследства!

– Марина в Риме у Пирошки, – сказал командор Соларис, – и с ней все в порядке.

– Вы думаете, я впал в детство. Увидите, каким большим будет ваше удивление, когда я уйду из этого грязного мира.

Наклонившись к комиссару, священник сказал вполголоса:

– Марина – его навязчивая идея. Он обожает внучку, которая напоминает ему жену, то есть, нашу мать. Ее тоже звали Марина.

Управляющий положил руку на плечо судьи, тот вдруг затих и с трудом принялся за еду. Служанка обошла всех с принесенным блюдом, раздала нарезанный хлеб и большие бокалы вина, затем вышла, волоча ноги.

Дождь усилился, и теперь в нем чудился шум моря. Где-то в доме хлопали ставни. Слышались шаги и голоса женщин, потом хохот, гаснущий за длинной чередой открываемых и закрываемых дверей.

– Пирошка, – снова принялся ворчать судья, будто разговаривая с самим собой. – Что за имя? Мне по сердцу Марина. Марина читает мне письма и книги, которые я люблю.

– Ему нравится слушать голос моей дочери, – пояснил Томмазо Соларис, обращаясь к комиссару, – даже если не понимает, что она ему читает.

– Я понимаю, я понимаю! – сурово прервал его судья. – Это ты никогда ничего не понимаешь. Ты родился кретином и останешься кретином! И теперь тебе здорово пощипали перышки с твоим предприятием. Кто вбил тебе в голову стать промышленником? Ты хорош только когда живешь от ренты и когда тебя водят в постель проститутки.

– Папа, у нас гости! – сухо предупредил его прелат.

– А ты молчи, фальшивый иезуит! Все вы только думаете, как бы присвоить мои денежки. Ну ничего, завещание поставит вас на место!..

– Довольно, папа! – взорвался Томмазо.

– Да, довольно, довольно. Так будет лучше. Марко, отвези меня в мою комнату.

– Синьор судья, вы окончили? – спросил управляющий.

– Кончил, кончил!.. Синьоры, мое почтение и мои извинения.

Марко Радико поднял хозяина на руки, опустил на сидение коляски и

выкатил коляску из комнаты. Комиссар проводил фигуру старого Солариса взглядом, полным симпатии.

– Наверное, он был очень строгий в свое время, – заметил Сартори, принимаясь за еду.

– Строгий? Скажите лучше ужасный, – возразил командор. – Когда он своим голосищем подзывал к себе сыновей и племянников, мы моментально превращались в ребятишек. Сейчас он уже тронулся умом. В его годы это понятно.

Ужин подходил к концу.

– Пройдемте в гостиную, – предложил Томмазо Соларис.

Марко Радико принес напитки и кофе, после чего ретировался на цыпочках, закрыв за собой дверь. В камине потрескивали дрова, взрываясь искорками, и это скрашивало тяжелую атмосферу комнаты.

Монсеньор Соларис встал после того, как выпил кофе. Он пожал руку обоим полицейским и извинился, что не может остаться дольше, так как завтра должен уехать очень рано.

– Еще виски? – поинтересовался Томмазо Соларис, когда брат вышел.

– Нет, спасибо, – отказался комиссар. – Уже поздно.

– Уже. Почти одиннадцать. – пробормотал командор, бросив взгляд на большие настенные часы, придвинутые к камину. Опустошив свой бокал, он продолжил: – Ну вот, мы одни. Знаю, что вы искали меня несколько дней, сначала в «Гранкио Адзурро», потом в моем доме в Риме. Я к вашим услугам, комиссар.

– Расскажите мне о Катерине Машинелли. О Кате, если вы предпочитаете. Это не суть важно.

Командор Соларис согласился. Сейчас он казался более старым и уставшим, чем вначале.

– Я не много могу сказать вам, комиссар. Моя дочь Марина и Катерина или одна из них, должно быть, что-то натворили, но что, точно не знаю.

– Вы отдаете себе отчет в важности вашего заявления?

– Это правда.

– Почему вы несколько дней тому назад перевели пять миллионов на счет Катерины Машинелли? – вдруг спросил комиссар.

– Я? – удивился Томмазо Соларис. – Я дал Кате пять миллионов?

– В филиал Неаполитанского банка в Риме поступил чек с датой пятнадцатого октября для выдачи всей суммы на имя Катерины Машинелли.

– Комиссар, клянусь вам, что ничего не знаю! – Командор резко оборвал себя, как от внезапной мысли. – Разве только.

– Что разве только?

– Разве только моя дочь, комиссар. Ведь так легко вырвать бланк из блокнота и подделать подпись, особенно если это подпись отца.

– Вы обвиняете свою дочь в подделке чека и незаконном присвоении денег, командор.

Томмазо Соларис откинулся в кресле, как от удара кнута.

– Боже мой, действительно! – воскликнул он со стоном. – Однако это может быть правдой, несмотря на то, что речь идет о моей дочери. Конечно, на суде я не подтвержу такое, чтобы не навредить. С чего это мне давать пять миллионов Кате? И если бы я дал их или хотел дать, то никогда бы не подписал чек, никогда бы не дал наличными. У меня не было для этого мотива, уверяю вас.

Потянулась длинная пауза. Над виллой прокатился гром. Бригадир Корона сидел неподвижно, как статуя, держа в руках бокал.

– Знаете, где была ваша дочь днем одиннадцатого октября? – спокойно продолжал вопросы Сартори.

– Днем одиннадцатого? Как вам сказать? Марина уходит и приходит, пропадает и появляется. Днем одиннадцатого? Нет, ее не было, ни здесь в Анцио, ни в Риме. Это я могу вам гарантировать.

– А Катерина? Вы не знаете, Катерина Машинелли была с вашей дочерью?

Командор вскочил на ноги и закричал:

– Откуда мне знать!? Я ей не нянька. Мне надоела моя дочь, а тут еще одна, такая же взбалмошная. Судя по тому, что я о них знаю, обе они вполне могут быть сейчас в Перу. Что может сделать отец, если дочь выскользнула из-под контроля?

– Ваша дочь богата?

– Богата, конечно. Но на бумаге.

– Объясните подробнее, пожалуйста.

– Марина богата, но не может располагать наследством моей матери до тех пор, пока не вступит в брак с дворянином. Да, я знаю, это может показаться парадоксальным, но таково было последнее желание моей матери. Если Марина не вступит в брак с дворянином, ни она, ни я, ни мой брат не получат наследство; оно уйдет в детский дом. Уму непостижимо, правда? Но это так. А дело идет почти о восьмистах миллионах в недвижимом имуществе, землях и остальном. Больше того, прибавьте сюда то, что мой отец оставит ей еще около миллиарда. В то время как моим детям останутся крохи. И несмотря на это, моя дочь обращается ко мне за десятью тысячами лир. Нет ничего удивительного, если она подделала мой чек к выгоде своей закадычной подруги.

– Намекаете на Катерину?

– Вот именно.

Томмазо Соларис, не вставая, налил себе виски и выпил его двумя длинными глотками.

Комиссар был в нерешительности.

Корона казался обескураженным.

– Вы знаете, что с одиннадцатого по шестнадцатое число этого месяца Катерина Машинелли находилась в отеле «Гранада» в Сан-Феличе Чирчео, выдавая себя за вашу дочь?

Командор Соларис смущенно посмотрел на полицейского.

– Что вы сказали, комиссар?

– Именно так!.. Так к чему же эта комедия?

– Не знаю, что и предположить, клянусь вам!

– Какие отношения были между вами и Катериной? – начал сызнова Сартори.

– Ничего интимного, комиссар, если это то, о чем вы думаете, – ответил Томмазо Соларис решительным тоном. – Я не буду размениваться с девчонкой, которая, между прочим, была нянькой моих детей. Я хотел ей только хорошего, как своей дочери, поверьте. Во всяком случае, никаких прецедентов не было, я хочу сказать.

Он оставил предложение незаконченным.

Комиссар встал, за ним последовал бригадир Корона.

– Я приму к сведению все, что вы сказали, командор, – произнес он официальным тоном. – Благодарю вас за гостеприимство и ваше терпение. Думаю, что вынужден буду побеспокоить вас еще раз в ближайшее время.

– Я в вашем распоряжении, комиссар.

Он проводил их до дверей, где в молчаливом ожидании стояли управляющий и овчарка.

– Спокойной ночи, командор.

– Спокойной ночи, доктор Сартори, бригадир.

Томмазо Соларис остался смотреть вслед автомобилю, который под сильным дождем направлялся к решетке. За его спиной как статуи высились тени управляющего и овчарки.

Комиссар обдумывает ситуацию

Не зная почему, Сартори сердился на самого себя. Причина недовольства, которая оправдывала бы это состояние души, была неизвестна.

В чем он ошибался?

Он действовал, следуя логике или интуиции? Знал, что находится на правильном пути, но никак не мог разобраться в этой путанице гипотез, предположений, противоречий. Ко всему этому добавлялись уклончивые или просто лживые объяснения людей, прямо или косвенно вовлеченных в дело Машинелли.

Одно было определенно: между Мариной Соларис и Катериной Машинелли должен быть сговор с самого начала этого необычного дела.

Утром одиннадцатого октября Катерина пропадает, бросив работу и дом. Пропадает неожиданно (по крайней мере, с виду), не предупредив свою подругу Харриет, не взяв с собой даже зубную щетку. Однако после визита в отель «Гранада» это обстоятельство объяснилось: Катерина располагала полным гардеробом Марины Соларис, с помощью которого выдавала себя за свою подругу.

Зачем эта подмена личности?

У Катерины был также паспорт Марины, из чего следовал вывод, что молодая наследница была на это согласна. Но в этом пункте возникало другое соображение: был ли Томмазо Соларис в курсе необъяснимой комедии, сыгранной со всей предусмотрительностью?

В ответе на этот вопрос, может быть, и содержалось решение всего дела. Но допустив правдивость рассказа командора, комиссар приходил кзаключению: Катерина согласилась выдавать себя за подругу, чтобы сделать нечто полезное для Марины. Иными словами Катерина Машинелли должна была заставить поверить кого-то, что с полудня одиннадцатого до шестнадцатого числа того же месяца Марина Соларис находилась в отеле «Гранада» в Сан-Феличе Чирчео.

Где находилась в этот период Марина?

И где она находится в настоящее время?

Если принять противоположную гипотезу, что Томмазо Соларис был в курсе подмены девушки, то почему согласился с этим камуфляжем?

И опять возникал тот же вопрос: где была Марина Соларис между одиннадцатым и шестнадцатым октября? И где находится сегодня, двадцать шестого октября, на четырнадцатый день исчезновения ее подруги Катерины?

Были ли вместе обе подруги?

Что они сейчас затевают?

Мягкий голос Харриет, вытянувшейся рядом с ним под одеялом, прервал ход его беспокойных мыслей.

– Фффранческо!..

Ее рука легла ему на грудь. В полумраке комнаты, только что рассеянном солнцем, которое касалось подоконника, глаза девушки горели желанием.

– Дорогая, уже поздно!.. Почти одиннадцать.

– Фффранческо! – шепнула она, наклоняясь к его губам.

Со сладким возбуждением он прижал ее к себе, и на многие минуты дело Машинелли перестало существовать для него.

Кто видел Марину?

Пятнадцать агентов рыскали по Риму в поисках Марины Соларис. Комиссар дал приказ пошарить по убежищам хиппи и, чтобы облегчить розыски, отобрал самых молодых агентов, которым предписана одежда «битников». Кроме того, в группу включены инспекторы Тереза Сарно и Луиза Банделли – красивые девушки, искусные в дзюдо.

Бригадиру Короне и агенту Мариани поручено наблюдение за римской квартирой командора Солариса.

Сартори оставил за собой зону Анцио, куда хотел возвратиться, чтобы осуществить свою идею. Все были обязаны отдавать рапорты каждые два часа фельдфебелю Фантину, который сидел на связи. Ему комиссар регулярно звонил по телефону.

Он выехал в первой половине дня за рулем автомобиля без отличительных знаков, и когда добрался до побережья Торваяники, у него уже было ощущение, что он въезжает в другой мир, лучший, чем мир горожанина. Сквозь тучи проглядывало солнце, создавая торжественную атмосферу, которая нравилась Франческо Сартори и которая уносила его в далекую эпоху, где его волшебные сны казались реальностью.

Было без пяти три, когда комиссар преодолел решетчатые ворота виллы Соларисов в Анцио. Он был встречен лаем собак и взглядами женщин, занятых работой на ферме. Мальчик загонял теленка в огромный двор, пропахший сеном.

Сартори остановил автомобиль под портиком и ступил на землю. Не было видно крепкой фигуры Марко Радико; другие же ограничились тем, что наблюдали за ним с невозмутимым видом.

Он обратился к мальчику лет тринадцати, который прервал свой бег, чтобы исподтишка осмотреть вновь прибывшего.

– Командор Соларис дома?

Мальчик ответил пожатием плеч.

– А монсеньор?

Еще одно пожатие плеч.

– Черт побери! – пробурчал сквозь зубы Сартори. Он дошел до внутренней парадной лестницы, поднялся к обширной комнате, молчаливой и полной воспоминаний.

Слуга с видом идиота, с ниткой слюны в углу рта, замер при его появлении и издал неестественный смешок.

– Я бы хотел поговорить с кем-нибудь из синьоров, – заявил комиссар. – Если нет командора и монсеньора, то – с судьей.

Человек продолжал смеяться с тупой гримасой слабоумного.

Сартори заорал:

– Ты понял? Доложи обо мне хозяину...

Тот подскочил от страха и убежал.

– Ну что здесь за люди? – возмутился Сартори.

В прихожую вошла служанка, которая два дня назад накрывала на стол. Несмотря на годы, она двигалась проворно. У нее были живые глаза на морщинистом, бледном лице.

– Добрый день. Прошу вас извинить за Витторио, – сказала женщина. – Он дурачок от рождения. Мы его держим из милосердия! Он – сын одного из слуг этого дома. Хотите поговорить с кем-нибудь?

– Если возможно.

– Дома только синьор судья. Не знаю, если его превосходительство будет в состоянии.

Его превосходительство! Феодализм не сдавал своих позиций, вопреки всем событиям последних двадцати лет. И это рядом со столицей.

– А синьорина Марина дома?

Тень недоверия легла на морщины женщины.

– Нет, синьор, ее нет.

– Тогда сделайте так, чтобы я поговорил с судьей Соларисом, – потребовал Сартори.

– Я попробую. Извините. Садитесь.

Женщина вышла, передвигаясь с большой скоростью, несмотря на длинное, почти до пят, черное одеяние. Комиссар осмотрелся вокруг. Атмосфера этого дома была действительно тягостной; по крайней мере, на него она оказывала гнетущее воздействие, потому что вызывала в его памяти очень грустные сцены из его прошлого.

Полицейский услышал скрип в соседней комнате. В инвалидном кресле на колесиках, которое толкала старая служанка, въехал судья Соларис.

– Где, где? – проговорил старик. – Это хорошо, что вы приехали. Я не понял, кто вы на самом деле, но чувствую, это хорошо, что вы вернулись.

– Добрый день, синьор судья, – поздоровался комиссар.

Служанка прошептала:

– Говорите громче, он глухой.

– Дура ты! – распрямился судья. – Я не глухой, у меня просто много мыслей. Вы доктор из того вечера? Может, вы думаете, что я болен?

Сартори с трудом растолковал старику, что он не врач, а доктор-юрист; потом открыл ему, кто есть на самом деле.

– Полиция? Вы из полиции? Браво! Очень хорошо! Что ни говорите, а у нас в Италии отличная полиция. Знаете, что мне почти девяносто лет? Но я не выживший из ума олух, как думают мои сыновья. Сыновья! – ухмыльнулся он, вращая почти потухшими зрачками. – Дети – это дети до двадцати лет или в этих пределах. Потом они становятся чужими. По крайней мере, так произошло со мной. Может быть, я был никудышным отцом, а может, надо благодарить моего отца. Вы меня слушаете?

Сострадательная улыбка появилась у Сартори.

– Я слушаю вас, синьор судья.

Глаза старика шарили в окружающей полутьме, усмешка разглаживала бледные губы.

– Судья, – пробормотал он. – Я был судьей. Кассационным, знаете? Проливал свет в почти неразрешимых делах, а сейчас. Хорошо, синьор. Что я могу сделать для вас? Что может сделать для правосудия дряхлый старик?

Служанка за спиной судьи стояла неподвижно и делала вид, что ничего не слышит и ничего не видит. Сартори не счел необходимым удалять ее.

– Ваше превосходительство, – начал комиссар, идя на компромисс с самим собой, – вы помните Катерину? Катерину Машинелли, некоторое время служившую нянькой у вашей невестки.

Улыбка коснулась губ старика.

– Катерина? Конечно, помню, – ответил судья. – Я вовсе не мумия. Красивая девушка, огонь. Настоящая угроза для любого мужчины. Всегда в страстном желании! О да, любой мужчина, достойный этого имени, с трудом смог бы сдержать себя рядом с этой девушкой. Она всегда была раскрыта для объятий. Некоторые вещи чувствуются. В мое время женщины мне нравились. Знаете, они бы мне и сейчас нравились, но машина заржавела, блок и колесики больше не двигаются.

Сартори почувствовал умиление. И в то же время сочувствие к старому судье, мысли о том, что и для него настанет такой же день, овладели им. Повинуясь импульсу, он положил руку на колено судьи. Старик оцепенел и схватил его руку.

– Что случилось с Катериной? Почему вы, комиссар государственной полиции, спрашиваете меня о ней?

– Ваше превосходительство, она пропала пятнадцать дней тому назад, – ответил Сартори, – и прошло уже около месяца, как пропала ваша внучка Марина.

Старик нахмурил лоб, его взгляд снова начал блуждать по комнате.

– Марина пропала?

– Да.

– И Катерина?

– Да, синьор судья.

Последовала долгая пауза, во время которой Сартори напряженно смотрел на служанку, которая, казалось, вновь приняла вид существа, состоящего из трех маленьких обезьянок: не слышала, не видела, не говорила.

– Марина? Около месяца? – свирепо произнес старик. – Но я ее видел несколько дней тому назад. Она, как всегда, была ласкова со мной, поцеловала меня, как обычно, читала мне Толстого и Достоевского. – Он ударил себя по колену кулаком: – Боже, это была не Марина! Она читала очень плохо, не во весь голос, как обычно для моего слуха, и потом, ошибалась в русских именах, чего Марина никогда не делала. – Судья засуетился в поисках руки комиссара. Тот с чувством нежности подал ему руку. – Комиссар, что означает все это? Марина недавно заставила меня изменить завещание. Она сказала мне, что приняла решение выйти замуж за принца Москато ди Селинунте. Знаете, это старая история. Может быть, я одержим навязчивой идеей, но мне совсем не хочется, чтобы мое состояние попало в руки каких-то грязных червей. Старый принц Москато – мой друг почти полстолетия, и брак между его внуком и моей внучкой укрепит последний оплот аристократии. В течение нескольких лет я пытался убедить Марину выйти замуж за Риньеро, но она постоянно отвергала это предложение. А тут вдруг согласилась. Несколько дней назад. И я изменил завещание в ее пользу, как, впрочем, и желал. Нотариус Мантенья из Рима может подтвердить. Боже, что они от меня скрывают?

В этот момент фигура служанки пробудилась, ожила и подала голос.

– Эта девушка была не синьорина Марина, – заявила женщина пронзительным голосом. – Это была Катерина, загримированная, как на карнавале.

Судья переместил взгляд вверх в бесполезной попытке посмотреть в лицо женщине.

– Ваше превосходительство, – сказал Сартори. – Я могу позволить себе дать вам совет?

– Как? – закричал старик, подставляя ухо.

Комиссар повторил вопрос.

– Конечно, конечно! – ответил судья. – Говорите прямо.

– Сделайте вид, что вы ничего не знаете о пропаже синьорины Марины. И о том, что я вам рассказал...

– С моими сыновьями?

– Вот именно.

Старик закрыл глаза и задумался.

– Хорошая мысль! – вдруг резко проговорил он. – Притворюсь, что я в полном неведении. Тем временем подумаю, как преподать им урок. Томмазо – особенно. Ах, какой мне достался глупый сын!..

И его голова закачалась, как маятник.

Наконец-то след

Попрощавшись с судьей, Сартори, вместо того чтобы выйти, подождал в прихожей возвращения служанки. Женщина, казалось, не удивилась, увидев его.

– Желаете еще чего-нибудь? – спросила она.

– Я бы хотел задать вам несколько вопросов, – вежливо ответил Сартори.

Женщина утвердительно кивнула головой.

Комиссар продолжил:

– Мы можем перейти в какое-нибудь другое место?

Служанка повела его через длинный ряд мрачных и молчаливых комнат, углы которых прятались в вечернем полумраке. Она остановилась, очевидно, в крыле, закрепленном за прислугой, открыла дверь и, пропустив полицейского, закрыла за собой. По всей видимости, это была ее комната.

Служанка встала около античной скульптуры и направила взгляд в сторону комиссара.

– Где Марина? – задал вопрос Сартори решительным тоном.

Глаза женщины казались двумя ледышками. Потом мало-помалу лед

начал таять под жаром сильного волнения, и на ресницах появилась вуаль из слезинок.

– Где Марина? – повторил комиссар. – Где она была с одиннадцатого по шестнадцатое октября?

– Послушайте. Это существо растила я, с тех пор, как она вышла из утробы матери, и по сегодняшний день. Только молоко из этой груди не давала, а остальное. – Рыдание, почти рев, вырвалось из ее груди. Должно быть, она обладала железным характером, если, несмотря на жестокие страдания, имела силы противиться им и сохранять спокойствие. – Марина рассказывала мне все. Почти все. А с некоторого времени и по этой части. Когда ей было больно, она приходила в эту комнату, в эту кровать, в мои объятия, чтобы поплакать, спросить у меня совета, найти утешение. В прошлом месяце она пришла ко мне ночью. Проплакала всю ночь на моей груди. Мне она была как дочь. Больше, чем дочь. У меня нет своихдетей, но я могла бы рассказать многим матерям, что значит быть матерью. Марина сказала, что ждет ребенка. Я схватила ее за волосы и посмотрела в глаза. Спросила, кто отец ребенка. Она не захотела мне сказать. Не захотела, не захотела. Я трясла ее, но и тогда она не захотела назвать имя. Назавтра я пошла поговорить с ее отцом. Так как я заступилась за Марину, командор дал мне пощечину. Он был как сумасшедший. Он боялся.

– Боялся?

– Боялся. боялся, что судья узнает и лишит Марину наследства. Потому что всего того богатства, которое вы видите вокруг, и миллиарда, о котором говорил монсеньор – наследство старой синьоры, – недостаточно, чтобы спасти семью от краха.

– Не понимаю, – сказал Сартори.

Женщина села на краешек кровати. Комиссар расположился рядышком на мягком стуле.

– Предприятие хозяина потеряно, – возобновила речь энергичная старушка. – Может быть, не из-за дел на самом предприятии, а из-за жизни, которую ведет хозяин. Он игрок. Дьявольское дело.

– Командор играет?

– Играет и проигрывает. В Риме. В тайных игорных домах. Я не разбираюсь в этих делах, но у меня хорошие глаза и уши. Предприятие разоряется, потому что хозяин – не коммерсант, как правильно говорит его отец.

– А Марина? – гнул свое комиссар.

Женщина закрыла лицо руками, как будто получила пощечину.

– После моего разговора с командором произошла ужасная сцена между Мариной и ее отцом. Марина кричала, просила. И хозяин кричал, бил ее. Я попыталась вмешаться, но этот боров Радико прогнал меня пинками. – Еще один стон вырвался из груди. – На следующий день, это было как раз одиннадцатого, вечером приехала машина. Вышла женщина, ее встретил и провел в дом Радико. Командор был наверху. Я выследила. Марины больше не было слышно. Может, она лишилась чувств, а может, ее усыпили, не знаю. Я попыталась еще раз добраться до моей девочки, и еще раз Радико ударил меня. Никто не мог войти в эту комнату.

– Какую комнату?

– Внизу, в хозяйском крыле. Не комната Марины, а комната, которая уже годы не открывается. Старая мегера, приехавшая на машине, потребовала теплой воды, повязки и другие вещи, которые для меня были доказательством того, что происходит. Я продолжала шпионить. Радико отдавал приказы, и все подчинялись. Вдруг я услышала, что моя девочка кричит как безумная, и попробовала еще раз проникнуть к ней. Но Радико опять стукнул меня и выбил два зуба. Вот, смотрите!

Она обнажила кровавую рану. Сартори был очень заинтересован.

– А потом?

– Я решила убить его, – продолжала женщина с ужасным спокойствием. – Взяла острый нож на кухне и села в засаде. Никто не защищал мою Марину. Оставалась я. От меня она ждала помощи. – Служанка посмотрела в лицо комиссару, спокойная и опасная. – Я знаю, что вы представитель закона, но говорю все как есть. Теперь уже ничто не имеет значения. Я пряталась за дверью с ножом в руках. Слуги входили и выходили с кастрюлями теплой воды, повязками. Когда появился Радико, я прыгнула на него и ударила ножом. Но мои руки уже не так сильны, как прежде. Мне – пятьдесят девять, но это все равно что тысяча. Он вырвал нож из моих рук, оттащил меня за волосы в мою комнату и убил бы меня, если бы не пришел хозяин.

– Командор?

Женщина утвердительно кивнула головой. Она была напряжена и тверда, как ствол дерева.

– Что же произошло потом?

– Я продолжала следить дальше, – сказала женщина. – Крики Марины прекратились. Потом приехал человек с черной сумкой в руках. Наверное, врач. Я его никогда не видела. Мегера сильно беспокоилась. Конечно, испугалась. Что-то не сработало. Они убивали мою Марину. Я попыталась войти в комнату. Мне удалось только бросить взгляд, и я увидела море крови. Радико вытолкал меня, снова бил ногами, потом оттащил в мою комнату и начал хлестать ремнем. На теле еще остались следы. Он бросил меня без сознания. Когда я пришла в себя, был рассвет. Моей Марины больше не было. В той комнате все было в порядке и чисто. Марина сгинула в ночи. Никто из слуг ее не видел. Никто ничего не слышал.

Сартори молчал, глядя в каменное лицо служанки.

– Как ваше имя?

– Пальмира.

– Пальмира как?

Женщина колебалась.

– Пальмира. Ромолетти, – произнесла она, на один миг опустив глаза. Но сразу же подняла взгляд и добавила: – Я должна была также называться Соларис. Судья – мой отец.

У Сартори сжалось сердце.

– А ваша мать?

– Она умерла. Много лет назад. Она служила здесь.

Комиссар помолчал несколько секунд, потом сказал:

– Вы смогли бы узнать акушерку?

– Среди тысячи мегер, – ответила женщина.

– Вы не знаете ее имени?

– Нет, но ее лицо высечено в моей памяти.

Комиссар почувствовал необходимость положить свою руку на ее руку. Это был тот контакт, который сломал напряжение; поток рыданий вырвался у нее из груди, она закрыла лицо руками; лицо преждевременно состарившейся женщины.

Из бара в центре Анцио Сартори позвонил фельдфебелю Фантину в Центральное управление. Все агенты уже доложили. Отрицательно по всем линиям. Только инспектор Банделли сообщила, что нашла юношу, который знал Марину Соларис и видел ее девятого октября в Риме. Его звали Пьетро Скалья, он жил рядом с профессором лицея – личностью сомнительной. По словам инспектора, Скалья входил в состав группы «длинноволосых», пристрастившихся к наркотикам.

Комиссар поужинал в траттории рядом с портом, потом позвонил на виллу Соларисов и попросил к телефону Марко Радико, управляющего.

– Синьор Радико, добрый вечер. Я – комиссар Сартори.

Небольшая заминка.

– Добрый вечер, синьор комиссар. Чем могу служить?

– Хотел бы выпить с вами по стаканчику вина, если не возражаете. Я в Анцио, траттория «Венецио». Знаете?

– Знаю. Буду через пятнадцать минут.

Может, у него и было желание возразить, но не хватило смелости. Немного позже Радико появился на пороге траттории с видом «чернорубашечника»: в длинной кожаной куртке и мягком берете. Подойдя к столику комиссара, который стоял в отдалении от других, он сел, не раскрыв рта.

– Вино? – спросил Сартори.

– Вино.

По знаку полицейского официантка принесла бутылку и два стакана. Она наполнила стаканы, с любопытством поглядывая на обоих мужчин, и удалилась, виляя задом.

– Прозит! – сказал Радико.

– Ваше здоровье, – ответил комиссар.

Управляющий залпом выпил содержимое своего стакана, в то время как комиссар только смочил губы. Помещение было переполнено лишь возле бара, где толпились рыбаки. За столиками ресторана народу было мало: семья, что была проездом, толстый и напыщенный прелат, пожилая синьора с собачкой. Включенный телевизор способствовал созданию «ада» в этом убогом и грязном зале. Естественно, шла спортивная передача; тема, преобладавшая в скудном репертуаре итальянского телевидения.

– Ну так что, синьор комиссар?

– Завтра утром, вернувшись на службу, я затребую ордер на ваш арест и на арест ваших хозяев за совершение криминального аборта.

Ни один мускул не дрогнул на лице Радико.

– Делайте что считаете нужным, – отчетливо произнес управляющий.

– Ваше поведение мне не нравится, синьор Радико. Вы мните себя достаточно защищенным своими хозяевами, но будете очень разочарованы. По крайней мере, если не решитесь говорить. Время еще есть. Пока есть!

– Понимаю.

Радико наполнил стаканы, опустошил свой, аккуратно поставил его и вытер губы тыльной стороной ладони.

– Вы сицилиец, Радико?

– Да, синьор комиссар.

– А!.. Об этом мне напомнило имя. Я тоже сицилиец. Но сейчас мы в Риме, в центре Италии, а не на Сицилии. И даже на Сицилии феодализм кончился почти повсюду. Если вы считаете себя рабом баронов или им подобных, то погорите. У вас есть дети, Радико?