Текст книги "Китаянка на картине"
Автор книги: Флоренс Толозан
сообщить о нарушении
Текущая страница: 9 (всего у книги 12 страниц)
Однако, впервые увидев Люка, я сразу поняла: он из тех, кто займет место в моей жизни.
Остается узнать, как напишется наша история…
Иншалла!
Сен-Гилем-ле-Дезер, юг Франции
12 июля 2002 года
Мелисанда
Телефон завибрировал и теперь звонит. Надо бы отключить звук, а то после работы едва ноги таскаю. Нет, правда, я устала. Мне трудно сосредотачиваться. Плохо перенесла джетлаг и измотана последними переживаниями. К тому же ритм жизни здесь совсем другой, нежели в Яншо.
С любопытством бросаю взгляд на экран. Мне вызывающе подмигивает улыбающееся личико Лизы.
* * *
Лиза… В памяти всплывает ее образ.
Она на пороге моей квартиры. В слезах. Подавленная. Сломленная.
Тут нечего объяснять, я сразу догадалась: ей удалось отцепиться от Симона.
Наконец-то! Ну, и так слишком долго терпела!
Симон… Красавчик (не спорим о вкусах). Умница (очень даже умница). Вежлив (как полагается). Муж и отец (о, уж это да-да!).
Она это сделала! Я закусываю губу, только чтобы Заз не заметила невольно отразившиеся у меня на лице ликование и облегчение.
– Как ты торопишься, любовь моя! – елейно шептал ей в шейку Симон, пряча взгляд от ее залитых слезами прелестных глаз. – Они еще такие маленькие, мои дети… Дай мне немного времени. Нам ведь хорошо здесь… обоим, правда? Разве нам плохо, ангел мой? Это же лучше всего… никакой рутины, и нигде не валяется никаких носков… Вот чего тебе не хватает? Вот без чего ты не хочешь жить – без совместного хозяйства или свекрови, которая возьмет да нагрянет без спросу…
– Скажи уж лучше – без настоящей жизни, вот без чего я не хочу, Симон… – фыркала она в ответ с тяжестью на сердце. – Жизнь без комфорта – да пусть, и с грязным бельем тоже! Жизнь на виду у всех, и чтобы ходить, взявшись за руки, и ласкать друг друга по утрам и целыми ночами, и чтобы моменты счастья без ежеминутных поглядываний на часы и без этих свиданий, которые поневоле приходится сокращать, и чтобы поездки, проекты, согласие, нежность… и прежде всего – жизнь без этой пустоты, от которой душа скручивается в бараний рог, когда ты у себя дома, а я остаюсь одна… и мне так одиноко… и я так мало значу… и мое место столь ничтожно… Я хочу, чтобы ты был только моим, Симон, а не пунктирно…
– В моем сердце царишь ты, Лиза, сама знаешь… Еще настанет день, когда тебя выведет из себя валяющийся носок, и тогда ты со светлой грустью вспомнишь такие чудесные мгновенья в твоей квартирке, в нашем шарике… Ну же, не плачь, – умолял он ее, – я же рядом, а это положение – оно лишь на время. Не плачь, а то я сейчас тоже расплачусь, моя крошка…
И Лиза все это терпела, да! Долго. Очень долго. Слишком долго. Так долго, что я начала опасаться, как бы он, этот Симон, не сломал ее.
Она хрупкая, и такое способно разбить ей сердце.
Ну и вот я вижу, в каком она ужасном состоянии. Всегда была только на вторых ролях. И наконец поняла это, бедняжка. Очень больно.
Я кидалась помогать ей восстановиться, зализать раны, забыть о разочаровании, что она не из тех, кого выбирают, ради кого покоряют небесные вершины; небо, с которого ради нее готовы луну достать, да вдобавок еще и звезды, раз уж на то пошло… тех, кто внушает отвагу, ради кого умеют держать удар, когда причиняют боль, разочаровываются, а иногда и в себе самих…
– Почему ты все еще с ним, Заз? – спрашивала я у нее тысячу раз. – Ведь сама прекрасно видишь, что все топчется на месте и это его устраивает, жалкого хорошо устроившегося соблазнителя – хочет и на елку влезть, и рыбку съесть…
– Мэл!
– Сама знаешь, так и есть. И ты заслуживаешь большего, Заз! Борись же, черт тебя дери!
Моя подруга вздохнула. У меня дрогнула душа.
– Зачем ты это принимаешь, моя Лиза… Зачем?
– Потому что каждый день говорю себе: он изменит эту невыносимость, ведь это слишком жестоко; потому что каждый день говорю себе: он осознает, счастье – вот оно, протяни только руку и возьми его; и что он захочет меня, меня; потому что каждый день говорю себе: быть может, завтра… он придет сюда с чемоданом, и я дам ему место в шкафу и… в постели. Потому что с ним так невыносимо, а без него… без него… совсем плохо, – плакала она. – Без него, Мэл, я совсем не могу…
Она была обескуражена. Отчаялась. Самое главное – отчаялась.
Все ясно осознававшая, а даже мысли о расставании с ним и утрате всякой надежды допустить не может. Она упертая, Заз, уж я-то знаю!
Ей потребовалось увидеть его в очереди в кинотеатр, под ручку с супругой, без детей, а вид-то какой довольный, понимающий такой вид, как у верной тихой пары. Она позавидовала сопернице, которая ни о чем не знала, не страдала, просыпалась под бочком у мужа и считала, что все в порядке. В придачу еще и красивая. Красивей ее, признала она с сожалением.
В тот вечер она поняла, что он ее не оставит, никогда не оставит.
Прощайте, надежды. Осталась огромная… безнадежность… И мучительное разочарование. Он не дозреет до того, чтобы оправдать ее ожидания. Она была в этом уверена.
При этом она знала, что у него был выбор: наполнить собственную жизнь или мечтать о ней. Повседневный быт он разделял с семьей. Проще всего ему было все оставить как есть, не разрушая того, что сам же он и построил. Он не мог ни разрулить этого провала, ни смириться с ним, хотя, думаю, его чувства к супруге скорее походили на привязанность и привычку, чем на страсть. Все было по отдельности. Любовное опьянение он переживал с Лизой, в шарике, в герметичном мирке. И нельзя сказать, что его это не устраивало. Все дело в сладкой утопии, которую он вечно откладывал. «Когда-нибудь, да, мы будем вместе жить, ты – та женщина, которую я люблю, Лиза, с которой я хотел бы быть всегда. Я не отпущу тебя. Ты слышишь меня? Я тебя не отпущу, вот я тебе это сказал. Ты должна поверить мне. Перестать бояться. Лиза, я здесь, я с тобой! Ты необходима мне, чтобы быть счастливым… Я стану свободным и тогда уж приду…» Ну да, когда-нибудь, когда рак на горе свистнет. Фантазм. Но не реальный план. У Заз не было на него никаких законных прав, при том что она полностью занимала все его воображение и владела его сердцем.
Что ж, впору поверить, что и мечты хватает с избытком.
Из кинотеатра она выбежала, ослепшая от слез.
Любви конец.
Она отказывалась считать все это только наваждением. Пусть даже очаровательным.
На улице он не пошел следом за ней. Тем хуже для него. Жаль… Такая девушка, как Лиза…
Беда в том, что в конце концов он ушел от нее, от своей женушки. Не повезло – моя подружка выздоровела. Он пришел, но слишком поздно… и все-таки она долго ждала его, бедная Заз.
Любовь как резинка. При растягивании слабеет.
Иногда рвется.
Он у нее в ногах валялся, этот Симон. Признаюсь, что слишком плохо о нем думала. Он не оказался сволочью.
В этот миг – с каким восторгом она рухнула бы в его объятия. Она, так долго ждавшая… Но она изменилась. Печаль и разочарование что-то в ней разбили. Она верила в него, в них, в их связь. Если б она только могла избавиться от горечи, исподволь накапливавшейся в ней, если б только была способна стереть то унижение и гнев, что смели все на своем пути.
Дефект резинки. Она не соизволила снова принять первоначальную форму.
Нестойкая она внутри, любовь…
Резинка и есть. Точно так.
Ей так хотелось, чтобы прежние чувства вновь захватили ее – теперь, когда Симон был свободен. Она не понимала, что слишком настрадалась, что прошла точку невозврата, что инстинкт выживания в ее душе включил сигнал тревоги. И что теперь она уже неспособна любить его. Просто неспособна любить. Это ее сердце само захлопнуло дверь у него перед носом.
А Купидону все равно, ему смешно. Купидон делает что хочет.
Поначалу у нее был период отвращения ко всему, она не желала никого видеть. И меня тоже. Это было чудовищно. Что ей до того, что я о ней тревожилась!
За какое бы дело она ни бралась – все неустанно напоминало ей о Симоне. Кровоточащая рана. Не говоря уже о пустоте. Нехватка физической любви. Постель, ставшая громадной и ледяной. То, что она внезапно лишилась единственного, с кем могла бы разделить свою тоску, кто мог бы раскрыть ей объятия, укрыть ее в них, утешить, найти слова исцеления, что ей было так необходимо…
А главное, ей пришлось отречься от своей мечты – той самой, за которую она хваталась еще вчера и которая придавала ей энергии терпеть русские горки, удел всех любовников, с их нескончаемой вереницей кратких и страстных встреч после разлук, с неудовлетворенностью, терпением и ожиданием.
Лиза растворилась в безмерности своей печали. Впрочем, а что еще ей оставалось? Потому что после всего этого и речи быть не могло о любви. Ее сердце было полно «огня и крови оттого, что некому больше служить», как прекрасно сказал Брассенс об обманутой любви.
В то время я чувствовала себя беспомощной… Ничто не в силах было ее утешить. В такие моменты жизни мы убийственно одиноки.
Бессознательно, сама того не понимая, она снова начала жить, а точнее – существовать, просто нанизывая эпизоды жизни один на другой, самые простые: кино, поужинать в компании девушек, дорожки в бассейне, похохотать от души в ресторане на углу, хорошая книга, которую перечитываешь, едва закончив; потом платье в примерочной в магазине, которое возвращает утраченную женственность, новые духи, прическа, сразу делающая тебя совсем другой…
И в одно прекрасное утро понимаешь, что все позади. Что – всё, тот, кто вызвал отчаяние, больше не преследует. И смотришь, как он тихо удаляется на цыпочках. Что боль терпима. Что вполне переносимо то, что его уже нет, и к этому успеваешь привыкнуть. Стало быть, смогла! Что можно подолгу рассматривать фотки счастливых дней с сухими глазами. Что уже вполне можно пройти по тем местам, где вы встречались, не сворачивая от них с бормотанием проклятий себе под нос, и впору поразмыслить, а почему бы не надеть это ожерелье, его первый подарок.
Таким утром и признаешь: время сделало свое дело. И это приносит некоторое облегчение. Финита, русские горки любовников. Ах, Жан хохочет, ах, Жан плачет. Финита, контрастный душ любви. Доходит до того, что внушают себе, будто никчемная жизнь со своим альтер эго стоит большего, чем урвать кусочек настоящей жизни, и это при том, что, разумеется, сама-то выбрала бы заведомо настоящую жизнь во всей полноте. Бессознательное не знает полутонов. Он любит или не любит. Все или ничего. И этот-то «кусочек», заставляющий страдать, поскольку он и вызывает желание обладать «всем», и вызывает муки «никчемности». И наконец наступает миг, и оказываешься в «никчемности» – худшее уже позади. Не так ли? Так. И точка. Придется, несомненно, помучиться. Зато страха больше нет. Лучики надежды разбились о зеркальную ловушку для птичек. И хватит всяких там уверток типа «шаг вперед, два назад». Порвалась резинка. И баста.
Душевные муки чрезвычайно болезненны. Их не облегчить ничему и никому. Объятия лучшей подружки, антидепрессанты, чудодейственные снадобья… все это кошачьи слезки!
Нельзя заставлять сердце молчать, когда оно кричит от боли.
Вы в этом мгновении настоящего. В самом его центре. На вас глядит черная дыра, локализация чистого страдания, место, для которого не существует будущего, а прошлое стало персоной нон грата. И вы действуете на чистом автоматизме. Живы, сами того не замечая.
Но тут энергия, о которой даже не подозреваешь, толкает вперед и вперед, понемногу, против воли. Желание жить. В конце концов природа берет верх. Надо было любой ценой спастись. Заново создавать жизненное пространство. Взглянуть в будущее под другим углом. И мы констатируем это по тому заблестевшему взгляду, какой нам возвращает зеркало. Колесо наконец-то повернулось.
В добрый час!
Моя подруга смирилась. Хотя и… закалилась. Она тут все отдала… и с тех пор обычно удирает, прежде чем привязываться. Она стала козочкой, Заз.
«Бежать от любви, боясь, что она ускользнет», – тихо напевает Джейн [28].
Беги, спасайся кто может, да… потому что потом – больно, вопит убитая душа Лизы. Нет уж, спасибо! Больше такого не надо. «Любовь – сплошные слезы», – спела бы Эдит [29].
Часто – да.
Ох уж этот Люк с его работой… Кажется, его имя слишком часто всплывает в наших разговорах! Она решила познакомить нас с ним. Если получится… Если она в конце концов согласна приручаться. Если осмелится полюбить… снова.
И если это для нее опасно – что ж, так тому и быть.
* * *
Сияющая улыбка Лизы на экране моего смартфона вырывает меня из мыслей.
Не ответить нельзя. Редактура брошюрки, предназначенной для студентов перед стажировкой в Бэйцзине на ближайший учебный год, пять минут подождет. Отвечаю:
– Алло!
– Привет, Мэл!
– Надеюсь, ты звонишь не для того, чтобы все отменить! Все еще в силе – ужин дома, а? Мне не терпится увидеть твоего Люка!
– Да-да, успокойся. Все в силе. Я не потому звоню. У меня новости.
– Новости? О чем? О картине? Уже!
– Тебе надо это видеть, Мэл!
– Что?
– А ты вообще сидишь?
Она не оставляет мне времени на ответ. В голосе, почти срывающемся на крик, я улавливаю легкие нотки экзальтации:
– Да тут эскизы, ну знаешь, первоначальные подготовительные наброски. И вот…
– Знаю, есть они там, – бросаю я с раздражением, удивляющим меня саму.
– Вообрази, что под слоем живописи есть скрытое послание!
– Послание? От кого, собственно? Это что, шутка? Сперва скажи от кого?
Следует просчитанная пауза, на мой вкус слишком затянувшаяся. Догадываюсь, как от души веселится Лиза на том конце.
– Там вправду есть буквы.
– Буквы? Инициалы?
– Да нет же, не буквы алфавита, я не то хочу сказать, эх… то, что посылают кому-то… что-то вроде эпистолярной переписки. Написаны они от руки. Люк сейчас взял в лабораторию их просканировать, он пришлет тебе по имейлу. И он очень их укрупнил. Потому что, сама увидишь, чтобы их разглядеть на картинах, никак не обойтись без лупы.
– Да ты меня разыгрываешь!
– Ничуть, уверяю тебя! Я вовсе не шучу. Я серьезно говорю! Начинается так: «Если вы читаете эти несколько слов…»
Я недоверчиво молчу. К такому я не была готова.
Лиза продолжает:
– А кроме того, на сей раз удалось прочесть датировку картин.
– Супер! Сейчас узнаем время их создания…
– Нет, не выйдет. Не то. Тут две даты…
– По одной на каждую из частей?
– Обе снизу на правой стороне…
– Обе! На одной и той же стороне! Что за даты?
– Спорю на что угодно – ты не догадаешься! Это даты, которые еще будут…
Я поперхнулась.
– Еще будут! Как это «еще будут»?
– Будущие по отношению к тем, когда картины были созданы.
– И что ж за даты?
– 2002 и 2099.
– Говоришь, 2099?
– 2099, ты не ослышалась.
Я так и не села. Сажусь теперь. Сбитая с толку. Стараюсь переварить новую информацию. Мозги начинают работать с бешеной скоростью. Уже начинавшаяся мигрень куда-то вдруг улетучивается.
В мои мысли врывается голос подруги, встревоженной моей внезапной немотой:
– Алло-алло! Мэл, ты тут? Слышишь меня?
– Да. Просто размышляю… я… я сейчас прочитаю эти письма. Всему этому должно быть какое-то рациональное объяснение… Ладно. Увидимся как договаривались, вы придете вовремя?
– Будем у вас где-нибудь в 20:30. Идет?
– Чудесно! Тогда до вечера… И спасибо, что уделила мне время – у тебя ведь его сейчас совсем нет…
– Мне это было в радость, Мэл, и потом, это все не заняло много времени. Главное сделал Люк. Это его нужно благодарить.
– Не премину!
– А тебе до вечера – мое прекрасное и умное чтение!
– А, так длинно?
– Увидишь сама! – пропела она не без лукавства.
Я прекрасно понимаю, что допрашивать ее с пристрастием никакого смысла нет: если не хочет – слова из нее не выжмешь. Быстро разъединяюсь, одним прыжком вскакиваю на ноги и в трансе тащусь к компьютеру. Во весь дух набираю на клавиатуре, чтобы войти в электронную почту. Имейл пришел.
Я знаю: то, что мне откроется, потрясет меня.
* * *
Выйдя от Лянь, мы пришли к заключению, что совпадения неслучайны, но вперед продвинуться не удалось; теперь мы знали и художника, и его заказчиков.
По каким причинам они оказались так похожи на нас? По общему мнению – до мельчайших черточек. Я снова вижу те фотографии у Лянь…
Лянь… О, почему мне так не хватает ее? И дня не проходит, чтобы я не подумала о ней.
Накануне нашего отъезда во Францию меня в отеле ожидал пакет со вложенной запиской на французском языке.
«Дорогая Мелисанда!
Дарю вам сие чудо. Это такое счастье для меня!
Не сомневайтесь в моей глубокой симпатии,
Лянь».
Разорвав упаковку, я обнаружила под ней прелестную коробку для шляп зеленовато-синего цвета. А внутри коробочки, обвязанной шелковой бумагой, – да еще и с воткнутым павлиньим пером – лежало китайское платье, анисово-зеленое, расшитое карпами, а еще сумочка и туфли под цвет. Помню, как у меня перехватило дыхание и к глазам подступили слезы…
* * *
Разволновавшись, кликаю на имейл, потом открываю вложения.
На экране появляются фотоснимки эскизов боковых частей триптиха. И вправду – не столько рисунок, сколько текст. Точнее – целый роман. Заз не шутила!
Проступает тонкий и изящный почерк: буквы маленькие, прижатые друг к другу, круглые и равномерные. Линия письма наклонена вправо, с полнотой и легкостью прошлого столетия. Погружаюсь в чтение, лихорадочно впитывая формы букв и слов, выведенных китайской тушью.
Захваченная повествованием, я едва слышу пение цикад, надрывающихся за окнами, в гариге, и пропускаю мимо ушей звон церковного колокола, возвещающего о вечерне. Я с такой жадностью и скоростью пожираю строчки, что уже не чувствую удушливого летнего зноя, хотя со лба так и течет пот.
Этот рассказ слишком уж реален, он – послание, отправленное сквозь время.
И как ни невероятно, это написано нарочно для… нас с Гийомом!
Я все еще читаю, когда он возвращается с работы, когда подходит поцеловать меня, когда готовит поесть.
Последняя фраза. Вместо подписи – два сплетенных имени:
«МадленФердинанд».
А почти рядышком, отделенное запятой, последнее слово: «вы».
* * *
Различаю где-то далеко-далеко приглушенный гул мотоцикла, потом пронзительный скрип шин по гравию аллеи. Звонят в дверь. Узнаю голос Лизы и еще мужской – того самого Люка, – потом скрежет калитки, она скоро совсем зарастет розовыми лаврами. В этом году они цветут особенно буйно.
Я поднимаюсь в смущении. Осознаю, что мне нужно идти за Гийомом – он пошел их встречать. Я потрясена, буквально убита. Себя не помню. Мои жизненные ориентиры разлетелись вдребезги.
Да кто же я на самом деле?
Представьте себя на мгновенье на моем месте. Вообразите вот что. Вы полагаете, что понимаете жизнь – такой, какая она всегда была, начиная с момента вашего рождения. То, что вам открывается и чему вы учитесь по мере того, как вырастаете, вполне согласуется с теми убеждениями, которые вы для себя постепенно выработали.
«Руку даю на отсечение, что Земля круглая!» – вот что вы всегда готовы заявить окружающим.
И вот в один прекрасный летний денек все строение рушится с той же легкостью, что и карточный замок.
Вас резко окликает некий астрофизик. И он заверяет вас, что она – плоская или квадратная, а то и в форме пирамиды.
Вы пытаетесь добиться причины такого странного озарения, взявшегося неизвестно откуда.
«Да послушайте же, ученейший господин, говорю вам, что Земля – круглая!»
Теряя терпение, вы начинаете ругаться и повышаете голос. «Наша планета – сфера, эй, слышите вы! Так же как Луна или любое другое небесное тело. Проблема тут в равновесии. Это же яснее ясного! Вам не может быть неизвестно, дорогой мой дружок, что в универсуме существует неодолимая сила, имя которой – гравитация. И что именно она заставляет тела, обладающие большой массой, испытывать взаимное притяжение. И что только эта конфигурация и порождает их распределение вокруг центральной точки. Поразмыслите секундочку. Чтобы Земля приняла вид пирамиды или чего-нибудь иного, нужно было бы, чтобы сила тяжести в некоторых из направлений работала бы мощней, чем в других. Не так ли? Ну вот, сами видите, мсье, такое просто невозможно».
Дальше – больше: вы стараетесь вовсю, только чтобы не дать ему хоть слово вставить. «И сами знаете, астероиды падают нерегулярно потому, что они в диаметре менее 300 километров».
А он стоит себе с самодовольным видом, и вот вы, взбешенные его насмешливой ухмылкой прямо вам в лицо, вы с пеной у рта отстаиваете собственное мнение, а потом бьете последним козырем: «Это похоже на мыльный пузырь: он принимает круглую форму, ибо для соответствующего объема воздуха шар – структура, обладающая наименьшей поверхностью и, следовательно, требующая самого незначительного количества энергии. Если не достигается равновесия разных взаимодействий – она рискует взорваться или рухнуть! Что и требовалось доказать».
Исчерпав аргументы, вы умолкаете, уверенные в себе и в ужасной некомпетентности собеседника: ведь он-то убежден, что Земля не круглая и не вертится.
Вы его не боитесь. Шах и мат.
И в этот момент ученый заставляет вас присутствовать при неоспоримой демонстрации того, что ошибаетесь вы, причем с тех самых пор, как появились на этой Земле – плоской ли, квадратной или пирамидальной.
У вас состояние шока. Вы опрокинуты.
Вам приходится перестраивать вашу психику, чтобы жить в новой данности, трудной для постижения, сознавая, что вы вообще-то индивидуум совершенно земной, обеими ногами крепко стоящий на той грешной Земле, что вполне родная вам, – но на Земле безупречно круглой формы!
Ваши отношения с миром тотально меняются. Причем безвозвратно. Вы встаете перед непреложной необходимостью фундаментально заменить все то, что до этого считали реальностью. Внутренний переворот, вполне сопоставимый со взрывом атомной бомбы. Немедленная перемена.
Вот так письму, скрытому под тонким слоем живописи, удалось поколебать мои самые глубокие устои, снести все на своем пути и заставить меня пересмотреть все, в достоверности чего я всегда была убеждена.
Больше ничто не будет как раньше. Я знаю это.
Я предчувствовала такое, даже еще не прочитав.
Голова кружится. В висках стучит. Нечего даже и пытаться подключать к этому рассудок: это превосходит понимание.
Я так и сижу, оторопев, не в силах пошевелиться. Однако пора поторопиться: они ждут меня внизу.
Мысли так и роятся в голове. Вовсю. Водоворот чувств, а главное – вопросов. А вот тело, наоборот, все словно онемело. Не слушается меня.
* * *
– Бедняжка, ну и видок у тебя! Земли наелась? – смеется Лиза, обнимая меня. – Да ты совсем уработалась, милая! Я представляю тебе Люка. Люк, а это Мелисанда.
Я застываю, не пошевельнувшись. Голова совсем пустая.
То, что мне открылось, до того неправдоподобно, как гром среди ясной повседневной жизни, которая продолжается как ни в чем не бывало.
Избранник моей лучшей подруги протягивает мне благоухающий букет, тщательно подобранный – белые цветы амариллиса оттеняют эвкалиптовые листья. Я машинально благодарю:
– Спасибо, он восхитителен!
Поспешная фраза – кажется, ее сказал кто-то другой, не я.
Гийом – о, какой ободряющий жест! – кладет руки мне на плечи и легонько массирует; это чтобы немедленно вырвать меня из оцепенения.
Я принимаю на себя роль хозяйки дома, бросив взгляд на Лизу – уж она-то прекрасно знает мои вкусы.
Наконец ко мне возвращается дар речи:
– Очень рада познакомиться, Люк!
Приподнимаюсь на цыпочках, чтобы трижды с ним расцеловаться.
– Вы очаровательны, Мелисанда, – улыбается он. – Как часто я о вас только и слышу! Мелисанда то, Мелисанда сё. Я рад, что имя наконец-то обрело лицо! А что же этот загадочный текст? Расшифрован?
Я инстинктивно лгу, не колеблясь ни секунды, во рту пересыхает, тон нарочито непринужденный.
Любой ценой избежать расспросов, после которых нас приняли бы за сговорившихся безумцев.
На ходу придумываю ничтожное извинение, шитое белыми нитками:
– О… нет… просто не было ни минуты… чтобы покончить со стажировкой моих студентов… Думала было взяться за имейлы, но у меня работы выше крыши… И время поджимает, да. Мне нужно все закруглить до вторника. Категорически. Чувствую, придется мне работать весь уик-энд!
Я прячу лицо в цветах, судорожно сжимая их в руках. Вдыхаю их ментоловый аромат, скрывая свое смущение, чтобы не быть разоблаченной.
– Сама увидишь, это длинная тягомотина! – бросает Заз все с тем же жизнерадостным видом.
Чувствуя вину за ложь и вынужденная сохранить тайну, я с деланым равнодушием спрашиваю у гостей:
– А вы-то прочли?
Лиза с явным смущением отвечает:
– Э-э… нет… как увидела эту огромную простыню с буквами… да еще так мелко, как мушиные лапки…
– Мы заказали в ресторане столик и уже опаздывали, – завершает за нее Люк, спеша ей на помощь.
Я останавливаю взгляд на пальцах Заз: она то и дело нервно ими перебирает.
Люк откашливается, облизывает губы и мучительно выдает:
– Ко всему прочему, торопясь, я облажался: кажется, второпях забыл, гм-гм, сохранить один… один документ… и наверное… гм… потерял его, – сконфуженно признается он. Лживая уловка.
Он предостерегающе хватает своими руками пальцы Лизы.
Та огорчена, у нее сокрушенный вид, и вдруг ее голос звучит как писк девочки, застигнутой за чем-нибудь врасплох:
– А я-то… Вот недотепа! Нечаянно удалила имейл вместе с вложениями и тут же корзину опустошила. Вот в этом я вся!
Она нарочно испускает тяжелый-претяжелый вздох и начинает длинную тираду:
– Короче говоря, я было стала избавляться от подозрительной электронной почты. Такой, знаете, какую мошенники рассылают, веб-пираты… Я слышала про это в новостях. Вы ж понимаете, о чем я, а?
Не дожидаясь ответа, она продолжает тараторить:
– Вот представьте: открываете вы их вложения или кликаете на ссылку, которую они вам настоятельно советуют, и вы уже подхватываете вирус, превративший все файлы вашего компа в нечитабельные, и вдобавок у вас не работают USB-порты и жесткий диск отказывается отвечать на ваш запрос. В итоге всё непонятным шрифтом, и исправить это невозможно. Ужасно! Представляете? Кибермошенники требуют выкуп за восстановление всего, что сами же и повредили. И знаете что? Вы зря отдадите им денежки: никакого способа вернуть файлы не существует. Короче говоря, если я получаю незнакомую гадость, я тут же выкидываю в корзину. А потом для верности и корзину опустошаю.
Заз опять вздыхает, приподнимая одновременно и брови, и плечи. Потом в замешательстве добавляет:
– О, мне правда очень жаль… У вас-то есть оригинал – так сделайте сразу несколько копий! И лучше на надежных носителях, о’кей?
Я пытаюсь овладеть своим голосом и мимикой, чтобы чувство облегчения не могло проявиться в полной мере. Уф. Что ж, удалось не так уж плохо выпутаться! Избегаю встречаться взглядом с Лизой, относительно хорошо ориентирующейся в пространстве «суперрадаров-детекторов-настроений-своей-лучшей-подруги», обычно работающих эффективно.
Бормочу, вдыхая аромат амариллисов:
– Обязательно так и сделаю. Да не заморачивайся, Заз, ты ведь это сделала. Ты уже передала нам, и это главное. И обещаю подумать, прежде чем опустошать свою корзину!
И прибавляю шутливо:
– Что-то вы мне кажетесь чуточку рассеянными, причем оба. Вот интересно, почему так? Входите же, горлинки, залетайте-ка под крышу, там попрохладней.
Донельзя возбужденная возможностью привести к нам своего возлюбленного, Лиза, кажется, лишилась дара ясновидения в том, что касается меня. А ведь обычно антенны у нее работают! Она прекрасно чувствует мельчайшую песчинку в жерновах моей души. На сей раз я сомневаюсь, что ей удалось прочесть то, что я хотела от нее скрыть. Коннект между нами на короткое время прервался, похоже, на линии возникло потрескивание, и именно когда нужно!
Цикады поют громче, и нас обволакивает сухой и теплый воздух с ароматами лаванды. Мне не удается сдержать глубокий вздох. Но вопросы снова здесь, рядом, они оживают, терзая меня. Как согласовать тот образ жизни, какой я создала для себя, с тем, кто я есть, с тем, что я теперь знаю о себе?
Мне необходимо срочно уединиться, чтобы овладеть собой. Раздумья накатывают и отступают в хаосе, способном довести до безумия.
Случается, когда в моей жизни возникают такие сложные проблемы, что я сама не знаю, как их решить, тогда я зову на помощь Лизу и прошу ее подумать за меня.
«Если сможешь, Лиза, представь себя на моем месте? Я растеряна, все так запуталось… и отступить нельзя. Мне нужна твоя помощь. Вот они, у тебя в руках, все мои данные. Рассмотри все гипотезы. Ты это так хорошо умеешь! Я плыву в тумане, запуталась во всем, и не на чем стать».
Лиза скорее из рефлексирующих натур. Не то что я, склонная к импульсивности, к мгновенным реакциям по воле собственной прихоти, сообразно зову моего сердца и вообще зову… судьбы! Забавней всего, что это срабатывает – моя техника непосредственных реакций! Кроме тех случаев, когда спутанных узлов уж очень много. Только тогда я предоставляю Заз их распутать. И ей это непременно удается!
Она перезванивает мне и с научной скрупулезностью показывает различные возможности вместе с их последствиями. И тогда в одно мгновение, как будто после налетевшего порыва трамонтаны, тучи в моей душе рассеиваются и со всей очевидностью выступает решение, полное здравого смысла.
Она никогда не принимает сиюминутных решений, Лиза, особенно в трудных ситуациях. Живость ума позволяет ей усваивать информацию и с ошеломляющей легкостью в рекордно короткое время анализировать произошедшие события.
Я же, напротив, частенько тороплю ее, советую не слишком долго размышлять, ковать железо, пока горячо, прислушиваться к интуиции и не упускать свой поезд – ведь далеко не факт, что он приедет за ней и в другой раз… Ну вот… так из нас обеих получается нечто среднее в некотором смысле. Такая взаимодополняемость развивалась вместе с нами самими, и двигались мы в одном и том же направлении.
Ох, Заз, вот он, случай, когда ты не сможешь поддержать меня…
Гийом наклоняется и шепчет мне на ушко.
Я осознаю, что отключилась, погруженная в свои мысли.
– Итак, ты думаешь…
Еле слышно я перебиваю его:
– Позже, Гийом.
– Скажи только, дает ли это звено ответы, Мэл, – умоляет он себе под нос.
– Да.
– Что – да?
– Дает ответы… а за ними еще больше новых вопросов.
Теперь уже вздыхает Гийом. Обескураженный.
Навязчиво звучат во мне бабушкины слова: «У сердца, что вздыхает, нет того, чего оно желает», – она часто повторяла мне это.
Он уже почти раскрыл рот – хочет что-то снова сказать. Я не даю ему, возразив нежно, но твердо:
– Прошу тебя… Не сейчас, неподходящий момент, Лиза и Люк начнут сомневаться, уж не подстроено ли…
Он приподнимает бровь, и я соглашаюсь:
– Мне сперва надо привыкнуть, если такое вообще может быть… Все смутно. Мне нужно привести все в порядок.
На несколько минут укрываюсь в его объятиях, прежде чем пойти к гостям – они гуляют в саду.
