Текст книги "Китаянка на картине"
Автор книги: Флоренс Толозан
сообщить о нарушении
Текущая страница: 4 (всего у книги 12 страниц)
Я задерживаю взгляд на его улыбке: от нее на щеках проступают ямочки, придающие ему неотразимую трогательность.
– Ладно, Лиза. Уже поздно, я еще поисследую ее во второй половине дня. Ты со мной пообедаешь? – вдруг предлагает он, настойчиво глядя на меня.
Молчание.
Я пристально смотрю ему прямо в глаза. В ответ он не отказывает себе в удовольствии сделать то же самое.
Пролетает тихий ангел.
Мы смотрим друг на друга довольно долго – мне кажется, достаточно, чтобы осознать всю двусмысленность нашего взаимного волнения.
Но ведь в сфере чувств однозначных победителей не бывает, правда?
Приободрившись, с видом безмятежной и загадочной Моны Лизы я бросаю ему:
– Знаешь «Подвалы чревоугодников»?
Люку нравится мое предложение.
– Я там уже бывал, да. Превосходно. Мне нравится тамошний винный бар. Давненько это было… Там и декор модный тех времен, знаешь, в промышленном стиле…
– Точно! И мебель – ржавое железо вперемешку с рухлядью из сырой древесины…
– И, если не ошибаюсь, маркировка букв контейнерного типа?
– Да. У них это во всем. Вкусные закуски они подают на шифере, а винная карта на стекле – ну просто сногсшибательно! К тому же это недалеко – в переулке в старых кварталах Экюссон, откуда выход на площадь де ля Канург. Улица дю Пюи де Эскиль, если память мне не изменяет. Знаешь, где это?
Надеюсь, найдем в этом лабиринте кривых переулков!
– Вот как нам идти. Отсюда до улицы Эгиллери, потом немного вперед…
– По улице Жироны…
– Так, а потом взять направо и в конце налево, по улице Старого интендантства.
– А можно и через улицу де ля Кавалери, или, ох, нет, что я говорю, через улицу Фигье, и как раз выйдем к ресторану. Обожаю это место! Там рядом необычный фасад XVI века, его основание изогнуто в виде раковины. Ты видела?
– О, чудесный! И указывает на угол. Милая архитектурная причуда. Кажется, это чтобы облегчить проезд фиакрам.
И, хватая куртку:
– Так вперед же, Лиза! Ты пробудила во мне голод.
И пока его рука мягко проскальзывает под мою, он добавляет с очаровательным взглядом:
– И ты расскажешь, где откопала эту жемчужину.
Свершилось!
Монпелье, лаборатория музея
14 мая 2002 года
Лиза
Я люблю этот застекленный зал с его новейшими тончайшими механизмами. Освещение тут дневное, и мощная система вентиляции поглощает пылинки и токсичные вещества, способные навредить произведениям. Она издает такое гнетущее гудение, будто вы находитесь внутри герметичной камеры.
Люк потащил меня по лабиринту коридоров, то и дело оказываясь перед камерами или бронированными дверями и набирая разные коды. Здесь заботятся о безопасности не хуже, чем во Французском банке, Лувре и Нью-Йоркском музее современного искусства, вместе взятых!
Мой коллега, специалист по борьбе с фальсификациями и подражаниями, всюду проверяет даты и аутентификации. Он из тех, кто подвергает произведения живописи разным методам исследования, чтобы различить то, что невозможно увидеть невооруженным взглядом. Отчасти такие экспертизы эффективны благодаря научным технологиям, вполне сопоставимым с теми, какие применяются в медицинской среде. Для них требуется самое современное оборудование, такое как сканирующие электронные микроскопы, устройства с разным излучением – рентгеновским, ультрафиолетовым или инфракрасным – и устройства для обработки изображений, например радиографы, сканеры и так далее. Такие исследования сейчас проводятся на произведениях, созданных до 1920 года. Они позволяют точно определить сохранность живописных слоев и грунтовку, разъять структуру материи и выявить подновления и исправления, возможные переделки, надписи.
Люк проверяет, соответствует ли возраст, используемые материалы и приемы предполагаемой дате произведения. Часто это кончается взятием проб для микроисследований.
Кропотливая работа, требующая немалого терпения.
Такие исследования приносят информацию отнюдь не ничтожную и значительно обогащают наши представления об истории искусства, одновременно разоблачая фальсификаторов.
С тех пор как Люк взялся за это, перед его глазами прошло множество шедевров. Знаю, как он этим гордится, хоть и старается изо всех сил это скрывать. Он по натуре скромен и сдержан. Такое профессиональное целомудрие еще больше украшает его в моих глазах…
– Никакой подписи не заметно. На обороте тоже: произведение анонимное, – говорит он.
Мне хорошо известно, что в Средние века авторы редко ставили на произведениях свое имя. Хотя и могли изображать на полотне самих себя. Часто они включали и заказчика, мецената или получателя картины. На Западе отличительные знаки автора появились между XIII и XIV веками, чтобы избежать копирования. Их ставили как на лицевой стороне, так и на обороте. Однако многие художники, по примеру Рафаэля или да Винчи, никогда не подписывались. Метод атрибуции развился только в ХIX веке. Сегодня существует целый реестр знаменитых подписей.
Люк угадывает мою мысль:
– Возможно, в одном из персонажей художник изобразил самого себя.
– Зачем бы ему это? Если уж не подписался – его картина теряет всякую ценность! Ведь это уж точно не средневековая работа!
– Может, он не нуждался в деньгах и рисовал просто ради удовольствия.
Или чтобы поразвлечься – так, что ли, он домысливает.
– Все нуждаются в деньгах, Люк. Есть и другие причины не подписывать свое имя.
– М-м-м… картина в целом хорошо сохранилась. Если исключить очевидные вертикальные отверстия на боковых сторонах…
– Подтверждение, что это центральная часть триптиха.
– Точно. С другой стороны, исследование состояния поверхности на стереомикроскопе показывает, что работа недавняя. Потому что кракелюры и тут и там искусственные. Будь они естественными, им было бы лет по двадцать пять. А то даже и сто после написания картины.
– А что показала инфракрасная рефлектография? Мне было бы интересно узнать, нет ли следов графита или угля под слоем масла.
Я скосила беглый взгляд на коллегу, который не отвечает сразу, всецело поглощенный чем-то на холсте. Потом и сама погружаюсь в картину.
Я рассматриваю высокие крутые горные утесы, тонущие в облаках тумана – таков рельеф. Это потрясающие столбы серо-зеленого цвета, напоминающие одновременно и о хрупкости китайского зелено-голубого фарфора, и о священной силе нефритового камня. Теряюсь в размытых полутонах далеких-далеких сосен, уносящих меня за почти невидимые зубчатые края горизонта. Художник блестяще ухватил отблески неба и вод, видные на поверхностях этих скал над головокружительными безднами.
Недостаток четкости вынуждает меня вернуться к первому плану, лучше различимому благодаря резким оттенкам, и я снова вижу невозмутимую походку молодой женщины. Я медленно сворачиваю к реке. Восхищаюсь легким блеском рыбацкой лодки на светлой волне – прибой чуть-чуть приподнял ее. Очаровательно. Слегка похоже на то, как если бы художник хотел приобщить зрителя к медитации о всемогуществе природы. Прекрасная работа. Сколько тонкости! Чего стоит только прозрачность воды…
Люк наконец прокашлялся и ответил, прерывая мое созерцание:
– Любопытно… Там под ней настоящий рисунок вместо обычно обнаруживаемых простых линий или намеченной сетки. Нужно будет исследовать это посерьезнее, поскольку я не сумел правильно это отличить. Я не увидел никакой связи между эскизом, сделанным как подготовительный набросок, и окончательным мотивом. М-м-м… Действительно странно… Как будто художник изменил идею произведения, – размышляет он вслух.
– Исправления автора в ходе работы… – задумчиво откликаюсь я. – Теперь бы еще понять, что именно он решил изменить в композиции и зачем… Вот необычно.
– И я о том же!
– А исследования палитры ты можешь получить? У тебя было время на инфракрасную и ультрафиолетовую спектроскопию?
– Да. Это сделано. Я выбрал цветовые точки на самых мелких образцах, чтобы посмотреть состав пигментов, вяжущих материалов, клеев и лаков. В оттенке речного потока много берлинской лазури. Белый по приготовлению – сплав свинцовых белил с карбонатом кальция, и цветом поверхности оказался белый титан.
– Используется исключительно начиная с 1920-го.
– Точно, – подтверждает он, не отрывая глаз от холста.
Я украдкой посматриваю на Люка. Он лысеет и не забывает коротко стричь каштановые волосы. Черные прямоугольные очки с прямыми дужками и загнутыми заушинами, которые он надевает только для работы в лаборатории, придают ему «интеллигентский стиль». Они контрастируют с мягкостью его облика «вечного студента-искусствоведа». Он в своих потертых и явно повидавших виды джинсах, выше среднего роста, в майке с вырезом, открывающим кусочек его мужественной груди.
Я незаметно подхожу поближе, чтобы вдохнуть его духи Cerruti.
Взгляд повернувшегося Люка пригвождает меня к месту.
– Недавняя, как я и предвидел, – продолжает он. – Все материалы соответствуют шестидесятым-семидесятым годам. Рама была изначально. Вижу, что она весьма добротная. Мне удалось определить спектроскопическую датировку древесины.
– Ну и?
– Раме около пятидесяти. С лагом плюс-минус десяток лет. Увы, я не проводил ультрафиолетовых исследований с лампой Вуда, как и монохроматических освещений, чтобы оценить, возможны ли были реставрации, ретуширования или новые нанесения.
Люк снова внимательно вглядывается в полотно, сосредоточенный, нахмурив брови, стараясь заставить его рассказать о себе еще что-нибудь.
Через некоторое время он резко отодвигает табуретку, на которую в конце концов обессиленно падает. Потягивается, разгоняя легкое онемение. Ясно, что о картине ему больше сказать нечего.
– Ну вот, теперь ты знаешь все, – говорит он с легкой улыбкой.
– Благодарю, Люк. Посмотрим, откроет ли нам еще что-нибудь тот рисунок, что под красками.
– Мне придется оставить его в лаборатории, если твоя подруга не будет против. Я жду новый аппарат, более эффективный, чтобы сделать инфракрасную рефлектографию, – уточняет он, принимая вид профессионала. – То есть нам надо подержать ее здесь максимум денька два-три. Подруге это не в лом?
– Ничуть, – отвечаю я и непроизвольно смотрю на часы, висящие над дверью. О, проклятье! – Люк, я не уследила, который час! Мне нужно бежать, у меня на факультете конференция!
Быстро окинуть взглядом картину, прежде чем пойти к выходу. Сейчас не время для медитаций.
Последний взгляд, полный страсти, бросаю Люку. Прямо в глаза.
Потом, не подумав, пользуюсь столь поспешным отступлением, чтобы на ходу подскочить и поцеловать его в щеку. Один поцелуй. Отважный. Почти в губы.
Секретный поцелуй сообщницы, украдкой, полный обещаний на будущее.
Часть вторая
Дорога в тысячу ли начинается с первого шага. Лао-цзы, Дао дэ цзин, ок. 600 года до н. э.
Международный рейс СА934
Париж (Шарль-де-Голль) – Пекин (Столичный международный аэропорт)
13 июня 2002 года
Гийом
Мне всегда как-то не по себе, когда я заперт в этой капсуле, летящей в пустом небе с головокружительной скоростью, предположительно – десять часов десять минут. Это еще и совершенно сюрреалистично – уточнение до минуты, когда предстоит пролететь целых 8220 километров, отделяющих нас от Пекина. А если подумать, то просто глупо!
Мэл заснула – ее укачало гудение двигателей новехонького, с иголочки «Боинга 777-300», чей серо-голубой фюзеляж разрисован гигантскими белыми пионами с оранжевыми сердцевинками. Они плывут в кружевных пенистых облаках, в бушующем море, завиваясь витиеватыми узорами под самой кабиной пилота. Образ под влиянием знаменитых эстампов японца Хокусая. Он тоже использовал берлинскую лазурь, желтую охру и черную китайскую тушь, как и на нашей картине. Его техника гравюры на дереве позволяла – и до сих пор позволяет тем, у кого неплохой капиталец, – делать многочисленные репродукции. В отличие от полотна, купленного на развале в горной деревне Южной Франции, – оно, разумеется, единственное.
И вот я здесь – на гребне пенного вала, который несется на Пекин, – в поиске неизвестного художника, не подписавшего своей картины.
Лететь китайскими авиалиниями означает сразу погрузиться в такую атмосферу: практически все кругом – азиаты, и летчики, и стюардессы, на экране кресла китайские фильмы, а все долетающие до меня обрывки разговоров – на языке мандаринов. Даже журналы черны от иероглифов. Принесли одноразовые палочки и поднос с едой вместе с одноразовыми приборами. В меню: цыпленок, жаренный с имбирем, на гарнир стеклянная лапша, а на десерт – мисочка фруктов. Для пищевой промышленности неплохо.
Уже в Руасси, зайдя в зал вылета, мы не в Париже. Вокруг никто не говорит по-французски. Первый контакт с путунхуа.
Его музыкальность так близка мне.
Хоть я и редко слышал, как на нем говорит Мелисанда.
Мне кажется, что слова как будто соскальзывают с кончика языка. Только тут скорее речь не о словах, а о воспоминаниях…
Да, так: меня преследуют воспоминания… Ворох воспоминаний. Все время.
С тех самых пор, как я увидел картину.
С путешествием все решилось быстро. Мэл предстояло ехать в университет иностранных языков в Пекине, а точнее сказать, в Бэйцзине, так по-настоящему называется столица. Ей нужно было встретиться с директрисой, которая преподавала на курсах для французских студентов.
* * *
– Пекин произносится Бэйцзин. Он состоит из пары иероглифов: первый «Бэй» – означает «север». А второй «цзин» переводится как «столица», – обучала меня Мэл, когда мы готовились к поездке.
– Северная столица! – переводим мы дуэтом.
– А «Китай»?
– Чжун Го.
Мелисанда тянется за фломастером – он лежит на низком столике, рядом – тетрадь в изношенной обложке, в клетку, с корешком-спиралью.
– Вот такими синограммами пишется Чжун Го, – уточнила она, выводя их (中 国). – Первый – Чжун (中) – означает «середину»…
– Очень выразительно – как эта вертикальная черта срезает прямоугольник! Мне это нравится. Запомню-ка для следующего урока рисования своим племянникам и племянницам!
– Второй – Го (国) – значит «страна» или «империя», – добавляет она профессорским тоном, пропустив мое замечание мимо ушей.
Это было для меня невероятной удачей – встреча с ней, когда неведомая сила подтолкнула меня побежать за автобусом, а я уже не владел ни собой, ни своим разумом, ни своим сердцем. Просто марионетка того, кто дернул меня за ниточки.
А не будь во мне этой частицы, заставившей меня поддаться влиянию неумолимого импульса, – и разум уже не мог запретить мне? Что, если бы я не поддался зову догнать ее? А если бы она не вышла? А если, а если, все эти если…
У нас не было выбора. Теперь я знаю это.
Встреча была предопределена.
Обоих словно намагнитила сила, которая выше нас.
Сломленный усталостью и вопросами без ответов, я наконец с трудом заснул. Передышка получилась короткой, ибо в ту ночь мне приснился кошмар, неотступно преследовавший меня. Всю ночь. Я дотронулся до запястья – часы исчезли, но вдруг опять появились, деформированные, почти растекшиеся, похожие на те, что изобразил Дали в «Постоянстве памяти».
И вот наконец их больше не было. Обезумев, я ощупал весь матрас, потом набросился на одежду, ковер и наконец вперился взглядом в картину, не в силах оторваться. И вдруг полотно задвигалось, ожило, схватило меня – и я оказался внутри него. Мелисанда тоже была там, уж не знаю как, но так бывает в сновидениях. И ею владела ужасная паника. Она все спрашивала меня и не могла остановиться:
– Как тебе это удалось, Гийом? Что мы делаем здесь, в Яншо?
Я слушал, но не отвечал ей. Мое помутившееся сознание преследовало одну цель: я хотел вернуть себе часы, ползая на четвереньках по всему кварталу, пока они не растеклись окончательно.
Вокруг собралась толпа. Оторопевшая Мэл наконец заметила, что все смотрят на нас. До меня дошло, какой ужас в ней вызывают эти любопытные лица, склонившиеся к нам.
Тут она завопила во все горло, пронзительно, как настоящая истеричка:
– Гийом! Уведи меня туда, откуда я пришла! Слышишь, Гийом! Гий-о-о-ом!
Ползая по камням мостовой, я уже успел забыть, что собирался сделать.
А Мелисанда кричала надсадно:
– Да черт подери, что ты потерял?
– Не знаю…
– Как так – не знаешь?
Я задумался. В голове был полный кавардак. Я спрашивал самого себя, что же я так лихорадочно разыскивал на этой грязной проезжей мостовой.
– Гийом! Гийом! – во всю глотку надрывалась Мэл. – Что ты еще придумываешь, в конце-то концов?!
– Я знаю, что ищу какую-то хитрую штуку, но не знаю что…
– Ты сам не знаешь что! – залилась она.
– Я знал… но забыл.
– Там ничего нет! – взорвалась она. – Ты не видишь, что там ничего нет! Вставай же, все на нас смотрят! Уведи меня домой! Гийом! Умоляю тебя… – взывала она. На последних словах голос резко осип. Он стал похож на сдавленное рыдание.
Из-за нервного срыва Мелисанда так расплакалась, что стала задыхаться. Я заметил это, но был не в силах отвлечься. Ползая по камням, буквально обнюхивая почву, я делал кругообразные движения руками, разгребая кучи мусора, словно бабочка, которая вот-вот умрет.
В этот самый миг, явившись словно ниоткуда и проложив себе путь через толпу зевак, которую он просто отодвинул рукой, подошел какой-то старик – тот самый, что был в паре, изображенной на картине. Его морщинистое лицо сияло выражением бесконечной доброты.
Он мягко сказал мне:
– Уж не часы ли вы ищете, господин?
Он вежливо улыбался и показывал мне свои – он успел их снять и теперь держал в руке. Да, это были они – мои часы, но, несомненно, куда более новые. Глаза не обманывали меня. Я резко рванулся вверх и проснулся. Я сидел на постели, бледный как мертвец. Сердце почти выпрыгивало из груди.
Мелисанда гладила меня, шепча как молитву:
– Сейчас пройдет, любовь моя. Это просто дурной сон, успокойся, я здесь, все хорошо, сейчас пройдет…
– Они у меня!
– Что у тебя, Гийом? Успокойся же, – шептала она, стараясь снова уложить меня.
– Мои часы! – отчетливо проговорил я, пытаясь снова вскочить и опираясь на локоть.
– Они лежат в чашечке на прикроватном столике, я вижу их, не беспокойся.
Рука Мэл погладила меня по волосам и спустилась на спину, взмокшую от пота.
Множеством поцелуев она покрыла мое лицо – лицо человека, проведшего бессонную ночь, с наметившейся щетиной и безобразно взлохмаченной шевелюрой. Потом прижалась ко мне и стала качать, обняв горячими руками. И я в них свернулся клубочком. Ритм моего дыхания мало-помалу слился с ее.
Наконец утихнув, я подумал только об одном: поскорее забыть.
Я в поисках чего-то, но сам не знаю чего.
Горло перехватило. Такое не скоро рассеется.
Все увиденное было уж слишком реальным.
Почему мне пригрезился Дали? Я размышлял. Аллегория времени, которое уходит, безжалостно уходит. Его невозможно проконтролировать, и оно приближает нас к смерти. Правдоподобно. Превращение. Память и сны деформируют отдаленные воспоминания…
Странный кошмар. Любопытное ощущение.
Он нашел пути-дороги к моей душе.
* * *
Мы ни за что не хотели останавливаться в крупных отельных комплексах, лишенных национального облика и шарма. А этот адресок был точным попаданием в наши желания. Я не скрывал восхищения:
– Шикарно, Мэл! Именно то, что нам нужно: семейная и уютная атмосфера!
– А это мне посоветовала одна моя коллега. Ты ее знаешь, Камелия, молодая француженка, та, что преподает в Пекинском университете, и она гостила у меня несколько лет назад. Я сказала ей, что мы ищем пансиончик в таком духе. Знала, что могу на нее рассчитывать!
Симпатичное местечко. Ухоженное до мелочей. Без претензий. Все то, в чем я так нуждался. В Пекине чувствуешь себя ужасно обезличенным, растворившимся в бесконечной кишащей многолюдной толпе. А вот видеть каждые утро и вечер одни и те же лица – это успокаивало.
Оставалось пожелать, чтобы Мелисанда так же воодушевилась ради организации продолжения нашего путешествия – в Яншо. В чем я, по правде говоря, не сомневался.
В местном ресторанчике невероятно готовили. Госпожа Лю Мэйхуа, воздадим ей по заслугам, отдавалась ремеслу всем сердцем. Что за восхитительная маленькая добрая хозяюшка, вся такая полненькая, в синем передничке, опрятном как новая монетка, утонувшая в своих поношенных штанишках! Словно прилипшая к лицу широкая улыбка говорила о благости ее духа, внушавшем доверие. Щелки ее черных глаз так и лучились добродушием.
– Если вас что-то не устраивает в меню, с пожеланиями обращайтесь к ней! – поддразнил Чжао Липен, знакомя нас со своей супругой.
И вот она-то всячески старалась преподать мне урок разговорного китайского. Я же, послушный, проявлял беспримерное прилежание и охоту к освоению правильной интонации в ежедневных заклинаниях.
– Иначе – берегись, оставлю без завтрака! – переводила мне Мэл.
Произношение мое забавляло Лю Мэйхуа, да так, что она хохотала до упаду. Хватаясь за косяк кухонной двери, она сгибалась пополам от смеха и хлопала ладошками по ляжкам. Тогда ее веки превращались в две тоненькие черточки, до того тоненькие, будто нарисованы легкими взмахами кисточки.
– Если интонация неверна, меняется весь смысл фразы, – хохоча вместе с ней, объясняла мне Мелисанда.
Я, как примерный ученик, старательно повторял реплики, заученные наизусть.
– Ni hao! (Здравствуйте!) – раздавался трубный глас Мэйхуа, она, выходя из своего логова и вытирая руки о передник, так давала звуковой сигнал к началу нашей игры.
– Ni hao! (Здравствуйте!)
– Ni hao ma? (Как дела?)
– Wo hen heo, xie xie! (Прекрасно, спасибо!)
– Ni yao shenme? Cha, kafei? (Чего желаете? Чаю, кофе?)
– Wo yao yi bei kafei. (Мне хотелось бы кофе.)
– Zhu nin hao weikou! (Приятного аппетита!)
– Xie xie! (Спасибо!)
– Bukeki. (К вашим услугам.)
Обожаю непринужденную атмосферу!
И она снова шла на кухню, стуча по полу пластмассовыми сандалиями, в такт шагам покачивая направо-налево толстым задом, а маленькие розовые, красные и синие бусинки – откровенный китч, служивший входной шторой, – мелодично позвякивали. «Да она неподражаема», – думал я. Ее звонкий смех доносился до нас из кухни, опрятной и светлой, что в Китае довольно редко, перекрывая гудение телевизора, просверлившего нам все мозги бесконечной песней про барашков.
– Ишь, ей смешно, – в первый раз пожаловался я Мэл, прикинувшись обиженным, после того как и она тоже буквально хваталась за бока от хохота.
– Нет, нет, все прошло суперски! – резко спохватилась она, мгновенным усилием стирая с лица улыбку. – И я не потешаюсь над тобой, поверь!
Ну ладно уж!
Она обняла меня за талию, чтобы я нежно обнял ее – кажется, для того лишь, чтобы спрятать лицо за моей спиной и продолжать беззвучно смеяться.
Женщины!
Мать всегда говорила мне, что смех эквивалентен часам, отведенным для сна, и добавляет еще несколько минут жизни, и в мире нет лучшего лекарственного средства. Надеюсь, что Мелисанда и Мэйхуа признательны мне хотя бы за это!
А возвращаясь к вкусностям нашей кухни – мне очень нравилась ее замечательная утка по-пекински во вкуснейшем сливовом соусе, чей аромат разливался по всем сторонам света, распространяясь по вентиляционным люкам. Невероятно сочная. А как хрустела на зубах засахаренная утиная кожа. Утеха императоров. Стоит лишь подумать о ней, как слюнки текут. А поскольку полагалось из вежливости оставлять немного еды на тарелке, показывая, что ты уже наелся, – признаюсь, бывало немного досадно отказываться от последних кусочков, таких аппетитных. Я приободрился, когда Мэл перевела мне меню. Тут меня абы чем не накормят!
В конце концов, изучать язык мандаринов не так тяжко, как мне казалось. Если ограничиваться устной речью. Грамотной, разумеется. Скромная Мелисанда утверждает, будто это язык нетрудный, просто совершенно другой.
– Грамматика, Гийом, относительно легкая. Основная синтаксическая структура: подлежащее, сказуемое, дополнение. И никаких спряжений. Неплохо, а? Больше скажу – существительные и прилагательные строго неизменны и в роде и в числе. Сам видишь, как просто! Слова ставят рядом, соблюдая порядок. Вот так, видишь? И наоборот – трудность китайского разговорного заключается в произношении. Тут главное – разница в интонации.
– Иное удивило бы меня! Что ж ты хочешь! Если хорошим тоном считается повысить тон… Так мы весело дальше пойдем!
– Понимаешь, каждый слог произносится на определенном уровне, по шкале от одного до четырех, от самого низкого до самого высокого. Не смейся, это очень важно! Оттенок интонации служит для различения слов.
Тут и всю латынь позабудешь, скажу я тебе! Мэл довела свою улыбку до степени Ultra Bright [5], увидев мои округлившиеся глаза, и продолжала:
– Вот тебе и пример: «ма», сказанное громко, значит «мать», если интонацию повышать – «конопля», если легонько снизить, а потом снова поднять – это будет «лошадь», а если низко и отрывисто – «ворчать». А если тон нейтральный, такое «ма» просто добавляют в конце вопросительной фразы вместо вопросительного знака.
– О’кей. Даже не осмеливаюсь вообразить фразу: «Будет ли моя мать ворчать на меня за то, что я курю коноплю верхом на лошади?»
– Неплохо! Приберегу-ка я это для моих студентов!
* * *
Липен, супруг нашей несравненной кухарки, проникся ко мне симпатией и любезно предложил свозить в Сучжоу, «Восточную Венецию», пока Мелисанда пропадала в своем университете.
И вот мы с ним сели на поезд. Это был опыт… интересный.
Погружение в самую гущу китайской жизни.
Попав сюда, я вдруг понял, что, будь я один, мне бы никак не выкрутиться. Указатели номеров перронов, где черным-черно от народа, табло прибытия и отправления – практически вся информация была только идеограммами, и даже не на пиньинь – транскрипции мандаринского языка латинскими буквами. Глядя на транспортные указатели, невозможно различить, что имеется в виду под этими значками или цифрами: поезд, номер перрона, вагона, пункт назначения или город прибытия. Я почувствовал, что с непривычки так завишу от Липена, словно мальчуган, не умеющий читать. С ним мы разговаривали только по-английски. А мой английский, на котором я говорил очень плохо, был примерно таким же, как и у него. Стоит ли уточнять, что наше общение получилось весьма ограниченным! Of course [6].
Впечатляюще, сколько же любопытных взглядов привлекает здесь иностранец. Очень многие обращались ко мне по-английски или вступали в диалог с моим спутником, стараясь побольше разузнать обо мне, моей стране, моей зарплате, сколько я отдаю за мобильный телефон во Франции… и уж не знаю, о чем еще.
Поезд набит битком. И уж если я говорю «битком» – это значит… «битком»! На скамейках едут стоя! В тамбурах между вагонами не продохнуть! Сидят на полу, тесно прижавшись друг к дружке, и даже в сетках для багажа! Невообразимо. Пронумерованных мест не существует по разумной и простой причине: проданных билетов беспримерно больше, чем посадочных мест! Только теперь я понял, почему на вокзале столько продавцов на миниатюрных складных табуретках! С грехом пополам я продрался сквозь тесную толпу вслед за моим гидом, неловко бормоча «Sorry» [7] и лавируя среди чемоданов, распахнутых хозяйственных сумок, содержимое которых выплескивалось прямо под ноги пассажирам, протянутых рук нищенствующих калек, мусора и нечистот всех родов и усеивавших пол плевков. «Sorry. Sorry». Наконец мы добрались до относительно просторного места – вагона-ресторана, где смогли, присев, выпить пива.
My god! [8]
«На небесах есть рай, а на земле – Сучжоу и Ханчжоу», – гласит знаменитая поговорка. И она не лжет – городок вполне заслужил свою репутацию! Он стоил такого путешествия.
На прогулке по старинному переулку, вдоль каналов, соединенных мостами, украшенными великолепными скульптурами, я с интересом подошел к торговцу тканями. Я выразил восхищение его шелками, втайне рассчитывая разыскать здесь зелено-анисовый мотив карпа – тот самый, с известного нам платья. Я был бы так счастлив подарить такую ткань Мэл. Она заказала бы портнихе такое же, как у прекрасной дамы из Евразии.
Липен поинтересовался, что именно я ищу. Я попытался ему объяснить. Я запутался в своем рудиментарном английском. Плюнув, просто открыл ему фотку, показав на одежду. Он же поднес ее к глазам торговца – и тот с полной уверенностью заявил, что никогда в жизни не встречал такого узора и на таком фоне и что если он вообще существует, то весьма сомнительно, что он китайский. «За границей – может быть, но не в Поднебесной!»
Well [9] .
Значит, наш художник не отсюда родом.
А то все было бы уж слишком легко, не так ли?
Это умозаключение я отложил на чердачок своих мозгов и сказал, что покупаю у него в знак благодарности несколько метров старинной ткани цвета киновари, расшитой борющимися золотыми драконами.
Вернувшись в отель, Мелисанда была очень довольна подарком.
Липен, увидев, что я проявил интерес к живописи, стал приводить мне примеры «классической пейзажной школы». Этим он хотел сказать о садах, изображения которых обязательно содержат мостики или иные извилистые переправы, располагающие к медитации, о садах как квинтэссенции всей природы с ее деревьями, растениями, животными, горами и высокими плато. Природа в миниатюре, собранная на предельно ограниченном пространстве.
Мой новый друг на ломаном английском пробормотал, что в Китае художники не изображают фотографически точную картину пейзажа, а скорее стараются выразить то, что под ним таится, то, во что с наскока проникнуть невозможно.
А если картина что-то от нас скрывала?
Я дал увлечь себя и посмотреть несколько выставок, походить по галереям и мастерским. И много раз показывал фото картины. Реакция всегда была одной и той же: это нарисовал не соотечественник. И не спорьте. Может быть, вьетнамец. При этом все соглашались в одном: речь действительно шла о местечке Яншо. А вот это я уже понимал и сам.
* * *
В последовавшие дни мы с Мэл вовсю крутили педали, бороздя Пекин на велосипедах. Повезло еще, что рытвины и ухабы не такие уж глубокие! В любом случае это была блестящая идея – растрясти калории после нежнейшей стряпни Мэйхуа, нашего повара.
Вчера, перед отъездом в Яншо, Мелисанда впала в эйфорию.
– Готовься, милый, – приказала она мне с насмешливой улыбкой. – Уезжаем нынче же вечером, – и она повернулась ко мне спиной, чтобы я помог застегнуть ожерелье.
Я застегнул ей цепочку на шее – медленно, растягивая удовольствие. Она опять надела короткое черное платье с голой спиной, которое мне особенно нравилось.
– Да ты просто неутомима! – проворчал я, скривившись, измотанный после стольких километров на велосипеде.
– Сам увидишь, как отдохнут твои ноги!
– Дай-то бог! Но на завтра, надеюсь, ты оставила нам прогулку на рикше, любовь моя!
– Очень мило.
– И еще мне хотелось бы какой-нибудь массаж перед сном. Знаешь, как у профессиональных спортсменов – у них ведь свои кине…
