Текст книги "Китаянка на картине"
Автор книги: Флоренс Толозан
сообщить о нарушении
Текущая страница: 6 (всего у книги 12 страниц)
Однако не говорю этого вслух, предпочитая молчать и не перебивать его.
– Понимаешь? Мне трудно описать тебе это явление, Мэл… Ты скажешь, что я совсем чокнулся. Но вот, например, эта улица – а ведь я знал, что она была вымощена…
Надеясь утихомирить страсти, я живо возражаю уверенным голосом, прикинувшись, что не желаю ничего понимать:
– Должно быть, в твою память просто бессознательно впечаталась информация с того фото, что мы нашли в интернете, Гийом… Вроде тех подсознательных образов, которые возвращаются без ведома нашего рассудка. Нет? Ты так не думаешь?
Он пожимает плечами и окидывает меня мрачным взглядом, явно раздраженный моей наигранной веселостью. Его лоб сверху вниз прорезает недовольная морщина. Он оборачивается, чтобы рассмотреть какую-то точку на реке. Потом его лицо понемногу проясняется. За неимением аргументов он сдается. Повисает тяжелое молчание, и в эту паузу я то и дело искоса украдкой на него поглядываю.
Наконец он успокоился и уступает:
– Может, ты и права, сердечко мое… Что за вздор я несу! – Он сконфужен, в углу рта полуулыбка, полная самоиронии. – Иногда сам себя пугаю!
Снова долго помолчав, он с затуманенным взглядом и отсутствующим видом признается мне:
– На самом деле я только об этом и думаю. Это как наваждение.
И вдруг повышает голос:
– Все эти совпадения, Мэл! Что за чертовщина! Это уже чересчур! Сперва картина и эти люди, похожие на нас, да еще с моими часами, потом эти ощущения дежавю, и вот теперь на рынке еще и вырезанные буквы! И это тоже случайность? Вот чего еще мне не хватало! Как будто недостаточно! Сознайся, ведь это же смущает?
И он торопливо добавил:
– Мэл, и все-таки?
– Да… знаю-знаю тоже… – небрежно произношу я, аккуратно подбирая каждое слово, – есть такие вещи, которых мы не можем постичь… понимаешь, о чем я? Кое-что в мире невозможно ни проконтролировать, ни осмыслить… Такие таинственные и необъяснимые явления называют «не до конца проясненными, паранормальными явлениями» и так далее. Это во много раз превосходит способности человеческого мозга. Перестань же мучить себя и стараться понять…
Гийом качает головой, он явно сомневается.
Мне неловко, и я решаю одним ударом выкинуть мяч с поля за боковую линию – шутливо заключаю:
– Эге, да ты подхватил вирус любви к Азии! Тогда знайте, мсье, что это на всю жизнь, вроде малярии! Пошли перекусим, я зверски проголодалась. Идем же скорей!
Видя, как он встревожен, я решаю не раскрывать ему до возвращения в Яншо, что и мной овладели воспоминания, которые я считала давно позабытыми, как и его, и те же странные мимолетные ощущения дежавю. И что под ними роится целая стая вопросов. Что я все время об этом размышляю, нагромождая гипотезы одну абсурднее другой, и ничего не могу с этим поделать, и постоянно терзаю саму себя. И что эти мысли проносятся быстрее ветра и исчезают.
Тайная тревога, ставшая уже привычной, снова охватывает меня при виде этого сердца, вырезанного на камне понтонного моста… Ведь и я могла бы оставить такую же надпись с нашими инициалами… И вдруг видение – я, вырезающая след нашей любви острием ножа, – накатывает и мгновенно исчезает. Я чувствую, как мурашки ползут по затылку и все тело прошиб холодный пот. Я замираю. Замигал сигнал тревоги. Я силюсь вспомнить. Да нет, я же никогда не увлекалась резьбой таких памятных букв! Никогда. Моя рука в огне. Может быть, я видела это ночью. Да, конечно. Вот-вот, это сон. Не галлюцинация!
Мне нужно во что бы то ни стало разузнать об этом побольше… Тайна сгущается. И ни малейшего просвета.
Простым сумрачным взглядом Гийом дает мне понять, что не верит равнодушию, которое я попыталась ему изобразить. Другому кому-нибудь рассказывай!
Он нервно ерошит волосы. Мне не удается избавиться от неприятного чувства, укоренившегося внутри. И я, как и Гийом, не в силах перестать думать об этом. Мой наигранный тон и попытка резко сменить тему, чтобы разрядить обстановку, раздражают его еще больше.
До глубины души взволнованная этим бредом, который я выудила из своей души, беру Гийома под руку и говорю: «Ну так что, а ты разве не проголодался?»
Пользуюсь близостью, чтобы подарить ему быстрый поцелуй в шею. С этим раздосадованным лицом он так трогателен! Мне легко вообразить его мальчишескую мордашку – такая, должно быть, появлялась у него, если ему в детстве не давали конфетку. Я видела его таким на фотографии у его матери. Очаровательный хомячок с пухленькими розовыми щечками – их так и хочется расцеловать и ущипнуть.
* * *
В поисках свободного столика мы забредаем в «Цзинь Цяо». Открываем дверь ресторанчика и застываем на пороге в изумлении: атмосфера внутри подчеркнуто маоистская. Невероятный культ Великого кормчего.
– Черт подери, да мы этим вечером обедаем в логове маоистов! – подбадривает меня Гийом.
– Вау, сколько здесь этих маленьких красных цитатничков! Целая сотня!
– А стены-то! Видела? Их и не разглядеть – всюду висят пропагандистские плакаты тех времен!
– А ведь этот параноидальный тиран считается одним из худших диктаторов в истории!
– Говори потише, – сбавив тон, шепчет Гийом. – Кровожадный деспот, ответственный за гибель пятидесяти миллионов человек. И только так!
– И ему, этому Мао, они готовы с радостью отпустить все его грехи, с этой его благостной рожей добродушного отца нации!
– И правда невероятно, Мэл, но эта рожа тут повсюду! На банкноте в сто юаней. На майках…
– И на подвесках зеркал заднего вида в такси, ты заметил?
– О, немыслимо, и эта его статуя, возвышающаяся над мавзолеем…
– М-м-м, он близок к тому, чтобы стать божеством! Редки те вольнодумцы, что смеют низвергать его образ. Думаю, народ боготворит его за то, что он вернул Китай в сообщество «великих наций», дав стране атомное оружие.
– И забывают при этом о массовых убийствах. Они не злопамятны!
– На это они глаза закрывают.
– А еще хуже – о страшнейшем в истории человечества голоде в период Большого скачка! Да это же представить себе невозможно! Думаешь, их можно забыть: всех этих детей, беременных женщин и стариков, которых выкидывали из общественных столовых и лишали элементарных продуктов питания, так что те просто умирали с голоду? Да еще в ресторане! Совсем ополоуметь надо! Представь только, что во Франции открыли спа-салон, украшенный свастиками и портретами Гитлера! «Дорогие посетители, просим вас принимать душ, прежде чем пройти в сауну». У нас такое просто немыслимо. Немыслимо.
– Нынешние власти считают важным не свергать Мао Цзэдуна с пьедестала. Это служит некоей скрытой угрозой. «Будьте настороже, не вздумайте устраивать никаких волнений, его призрак может вернуться и опять устроить вам резню!»
– Вроде того сказочного деда с розгами, что следит за порядком в доме. Пф-ф… возмутительно!
При этом живописный декор не повлиял на наше желание поесть. Блюда, одно аппетитнее другого, не противились нашим палочкам: паровой краб, равиоли, круглые пироги, хлебцы из лотосовой муки, хрустящие зеленые овощи, суп с фрикадельками из морепродуктов… словом, одно удовольствие!
* * *
Я предлагаю Гийому прогуляться для лучшего пищеварения. Идем мимо ряда ручных тележек – они на набережных повсюду. Подойдя к ночному рынку, что в двух шагах от ресторана, мы вдруг поражаемся тому, как он переполнен и огромен. Там битком прилавков, над ними фонарики – их пурпурные отблески пронизывают сумерки и без всякого стыда показывают нам картину здешней жизни, со всеми ее экзотическими продуктами: окунь с пивом, бульон из рыбьих голов, знаменитые столетние яйца, нанизанные на вертел жареные скорпионы и шелковичные черви, тараканы и кузнечики на гриле, фондю из нутрии и, наконец, – менее изысканное – суп из лягушек и улитки под соусом.
И я, как будто это было только вчера, снова вижу, как моя бабушка готовит этих миниатюрных белых улиток – она называла их «кагаролетками». Она собирала их за городом, на обочинах дорог, окаймлявших поля, отлепляя от веточек дикого укропа, с которых они свешивались гроздьями. Совсем маленьких щадила, чтобы улитки размножались и дальше. Затем оставляла их на несколько дней в металлической салатной кастрюльке – поголодать, но так, чтобы они не могли выползти. И никогда не забывала подавать им последнюю трапезу приговоренных – она состояла из веточки тимьяна, придававшей особый вкус их мясу. Зрелище было весьма неаппетитное! Как они мучились, брюхоногие горемыки! И как исходили слюной! А когда проходило нужное время, бабулечка моя тщательно промывала их проточной водой, чтобы смыть облеплявшие их раковины экскременты и белесую слизь. Несчастные малютки, решив, что наконец-то пошел дождь, вылезали из раковин и выставляли рожки, а заканчивали на донышке котелка, где уже томились прованские травы. Мне казалось, что я слышу вопли этих несчастных! Что ничуть не мешало мне наслаждаться их вкусом – ибо бабулечка, сварив их и сцедив, заливала соусом из оливкового масла с уксусом, сдобренным чесноком и петрушкой. А тем, кто предпочитал не высовываться из раковины, все равно было не избежать наших длинных иголок, срезанных с акации.
Говорю себе, что в старые времена все это не так впечатляло. Кухарки сами убивали кур, отрубая им головы, а потом отрезали лапы и ощипывали. Бабушка моя жила в историческом центре Монпелье, в том квартале, где располагались бойни, – теперь его переименовали: он называется кварталом изящных искусств. У нее был садик с курятником. И я до сих пор помню, как пахло паленым – это она водила куриной кожей над голубоватым газовым огоньком, чтобы удалить непокорные перышки. Я зажимала нос, а она тихонько посмеивалась.
* * *
В Яншо нет таких больших застроенных площадей, что растут как грибы в любой агломерации планеты.
Мы протискиваемся сквозь сутолоку толпы, между прилавками со съестным, рикшами и магазинчиками. Люди привыкли ходить сюда – купить что-нибудь на обед или просто съесть его прямо здесь, укрывшись под одним из тентов, которые ставят ночами вдоль всей улицы, пропахшей тысячей ароматов. Тот, что исходит от барашка, которого торговцы жарят на вертеле, столь же манящ, как и дымок, подымающийся от котелков торговки крабовым супом.
Все здесь дышит традиционным сельским Китаем. Сидящие на корточках рыбаки поджидают покупателей. У их ног свежая рыба, разложенная на газете, обсажена буйволовыми мухами, крупными и очень жирными. Рядом свалены в кучу мешки из джутовой ткани – они набиты рисом последнего урожая, ослепительно-белым.
А немного подальше – целый длинный ряд ремесленных изделий: фигурки из нефрита, воздушные змеи, но еще и имбирь, дольки лотоса, мешочки с лекарственными травами, морские коньки и связки других сушеных животных, живые черепахи и продаваемые к ним в придачу сверчки – можно послушать их стрекотание, а можно устроить сверчковые бои…
Я не могу устоять перед корзинкой-футляром, сплетенной из ивовых прутьев, а изнутри расписанной ярко-красными пионами. Это футляр для чайного термоса. Крышка – не что иное, как миниатюрный серебряный карп, его нужно повернуть, чтобы закрыть или открыть ящичек. Отныне у меня, как и у всякого уважающего себя китайца, будет чайник со всегда горячим чаем, чтобы поприветствовать им гостей, переступивших мой порог.
Кроме того, я за пригоршню юаней покупаю баночки чая с дымком и брикеты прессованного чая, украшенные оттисками разных китайских мотивов. Гийом же западает на маски демонов, сделанные из корней и бамбуковых веток. А меня очень искушает клетка для птицы в форме пагоды – с каким удовольствием я подарила бы такую Лизе. Она всегда сможет приспособить ее под какое-нибудь зеленое растение, раз уж ей не удалось залучить к себе в дом соловья!
Сейчас Гийом абсолютно спокоен. Уже поздний час. Купив пирожков на перекус, мы решаем вернуться и лечь спать. Нас, измученных, шатает от усталости.
* * *
Мы толкаем входную дверь, издающую пронзительный и долгий скрип, и вваливаемся в холл отеля. Сидящий за стойкой ресепшена служащий с волосами цвета перца с солью поспешно вскакивает и бросается к нам, мешая английский с мандаринским. Он размахивает листком бумаги:
– Excuse me! Ms. Forinelli and Mister Calvan! Sorry… I’ve got an urgent email for you [15].
Заинтригованный Гийом тут же выхватывает у него листок и немедленно передает мне: страница исписана иероглифами.
– Это Аймэй, она предлагает встретиться завтра вечером. Хочет познакомить нас со своим другом-художником.
– Уже! Ну и оперативность! Скажи же, тут слов на ветер не бросают!
Я борюсь с зевотой, пока Гийом ушел освежиться под душем. И думаю, что мне действительно надо поспать.
Потом и сама встаю под душ. Струи теплой воды стекают по моей коже, смывая пот и пыль улицы, шум которой сливается с журчанием льющейся воды.
Я выхожу из ванной, обвязав волосы тюрбаном из тонкого и шершавого отельного полотенца. Гийом заснул, не дождавшись меня. Но он спит так беспокойно, что мне заснуть не удается. Возится и ворочается. Иногда еле слышно что-то бормочет. Я убаюкиваю его, пока он не успокаивается. Мне так нравится чувствовать рядом с собой его крепкое, такое надежное тело, и то, что настал миг его уязвимости, ничуть не уменьшает этой всегда исходящей от него силы. Вдыхаю запах его шеи – он успокаивает меня… Сюда доносится гул уличного движения и отголоски толпы. За окном слишком много гомона и гвалта, как и во всем Китае, так что я не слышу даже скрипа широких лопастей вентилятора, которые крутятся над нами. Но, в конце концов, у этого гула есть достоинство – он действует на меня успокаивающе. Морфей раскрывает мне объятия, я с наслаждением впадаю в приятную сонливость, измученная путешествием. Говорю себе, что Гийом, наверное, так сильно разволновался из-за недавних событий, что ему, бедняге, они и ночью приснятся.
Последняя отчетливая мысль перед тем, как провалиться в сон, возвращает меня к блестящей реке Ли – не к той, какую я опять увидела десять лет спустя, а к изображенной на нашей картине. Картине, на которой материал и освещение вступили в теснейшую связь, создав ощущение прозрачности, движения и бесконечных отблесков в вариациях палитры разноцветных мазков. Художник хорошо передал умиротворенность сцены, при этом ничуть не преуменьшив безмолвную силу воды, всей мощи текущего потока, не скомкав – или совсем чуть-чуть – его гладкой поверхности. Текучая околдовывающая волна призывает меня, и я охотно погружаюсь в нее…
Яншо
22 июня 2002 года
Гийом
В «Ху Жун Цюань» мы первые.
Этот ресторан, специализирующийся на кантонской кухне, восхитителен. Нас проводят за столик, расположенный прямо в роскошном зеленеющем саду рядом с домом в колониальном стиле, прелестно подреставрированным, с выбеленными стенами. У фонтана, прямо напротив нас, сидит бронзовый Будда. Вот она, атмосфера дзен.
– И никаких экзотических козявок в меню, так что успокойся, – подтрунивает надо мной Мэл, шаловливо округляя глазки.
– Супер. Представляешь, как я счастлив! И что посоветуешь, побыстрей, пока они не пришли записать наш заказ?
Она забирает меню и погружается в его изучение, то и дело поправляя сбившийся локон – снова заводя его за ушко.
– Ну поглядим… Уф… Можешь выбрать димсамы. Означает «сердце в один глоточек». Это явно их фирменное блюдо. К нему подают еще чай пуэр для улучшения пищеварения. Да ты знаешь, это такой постферментированный чай, прессованный в разных формах – то птичьего гнезда, то лепешки. А бывает и простой брикет…
– Я видел, как ты покупала такие вчера на ночном рынке. Полагаю, это для облегчения его транспортировки, когда его начали привозить…
– Точно. Караванами. На спинах людей, а потом яков. По самым узеньким тропкам, и так до самого Тибета.
– И сколько времени уходило на такое путешествие?
– Процессии шли иногда и по пять месяцев, чтобы преодолеть более двух тысяч километров и добраться до Крыши мира [16], из расчета тридцати межевых столбов в день. Каждый носильщик тащил на спине пачки от шестидесяти до восьмидесяти килограммов, упакованные еще и в кожаные мешки. Представляешь? Непроходимые леса, узкие горные ущелья на высоте больше пяти тысяч метров, головокружительные пропасти под ногами, долины, продуваемые ледяным ветром, мосты над глубокими горловинами, гололед, густой туман, трясины, разбойники… Можно сказать, что долгий путь до Лхасы был чрезвычайно опасным. В наши дни национальные власти подремонтировали тропинки, и теперь товар перевозят на грузовиках. Железнодорожное сообщение собираются открыть году в 2006-м. Чай из Юньнани и Сычуани стал разменной монетой на древней дороге «чая и лошадей».
– И на что его меняли?
– Чаще всего на крепких коней, чтобы отражать захватнические набеги с севера, но еще и на меха, пчелиный воск, мускус, опиум, шелковые и хлопковые одежды, ковры и такие лекарственные травы, как ревень, кости животных… Еще китайцы производили сахар, лапшу, ячменную муку, шелка, ртуть и серебро. Чай пуэр с годами становится лучше, как и вино. К тому же его легко хранить.
– Тибетцы так же ценили его свойства?
– Все началось в VII веке со свадьбы тибетского владыки и китайской принцессы, которая якобы и привнесла буддизм и чайную культуру. Поначалу этот напиток был свидетельством роскоши, то есть для аристократов и лам, но потом он стал народным и его начали употреблять ежедневно и в больших количествах. В том числе даже кочевники, затерянные в необъятных прериях. Чай солят и добавляют масло из молока дри – так называют самку яка. Там, на верховьях, где плато Страны снегов, горцам необходимо очень питательное питье!
– От твоих слов у меня аппетит разыгрался!
Мелисанда снова уткнулась в меню.
– М-м-м… Или вот еще пресноводные рыбы, приготовленные самыми разными способами, или пикантная жареная свинина, если она тебе больше нравится… А по мне, неплох и цыпленок с имбирем и луком.
Она продолжает выбирать, изучая меню.
– Или, пожалуй, я предпочла бы горшочек угрей с грибами и клейким рисом.
– А я было поверил, что здесь и впрямь нет козявок!
– Да нет же, это просто такая рыба!
Она смеется.
– А на десерт?
– О да, тебе обязательно нужно отведать яичные белки с молоком, приготовленные на пару. Суперски! Сейчас закажу, дам тебе попробовать.
Мэл снова погружается в изучение меню.
* * *
Меня от души забавляет вспоминать правила вежливого обхождения, заученные мной наизусть еще утром, когда подходит официантка – принять заказ на наш завтрак.
– Ni hao! (Здравствуйте!)
– Ni hao! – откликнулся я как нельзя более любезно, а вот Мелисанда даже не успела рта раскрыть.
Молодая женщина сразу же заулыбалась до ушей. Вот так они все – стоит мне только попробовать заговорить по-китайски. Вот такое я произвожу на них впечатление своим безалаберным использованием интонации и акцентом frenchy!
– Ni hao ma? (Все хорошо?)
Я потихоньку сжимаю руку Мэл, чтобы она не вздумала меня спасать.
– Wo hen heo, xie xie! (Прекрасно, спасибо!) – отзываюсь я, немало гордясь собою.
– Ni yao shenme? Cha, kafei? (Что вам угодно? Чаю, кофе?) – продолжает она с подтрунивающим видом, думая, что уж теперь-то загонит меня в ловушку; выражение ее лица то и дело меняется.
– Wo yao yi bei kafei. (Я бы хотел кофе.)
Она уходит, слышно, как зажужжал кипятильник с кофе-фильтром, и вот приносит мне чашку кофе, а улыбка стала еще шире.
– Zhu nin hao weikou! (Приятного аппетита!) – вежливо желает она, подкрепляя слова поклоном.
– Xie xie! (Спасибо!)
И тогда ее глаза сощуриваются, становятся еще у́же, и вот она уже от души хохочет.
– Bukeyi. (К вашим услугам.) – Она четко это выговаривает, прикрывая ротик хрупкой ручонкой с превосходно наманикюренными ногтями.
– А ты знаешь, Гийом, что ты меня восхищаешь? – растроганно бросает мне Мелисанда, нежно проводя рукой по моей щеке, когда официантка отошла так далеко, что уже не могла нас услышать.
– Да ты шутишь!
– Я честно тебе говорю, милый. Моим ученикам требуется больше времени, чем тебе, чтобы освоить четыре интонации. Даже после поездок с погружением!
Я изображаю гримасу недоверия.
– Уверяю же тебя, именно так! Тебе дается спонтанно, с такой легкостью, что это почти раздражает! И поразмыслив, я вижу только два объяснения: или у тебя прекрасный музыкальный слух, или в прошлой жизни ты был китайцем.
И она внимательно осмотрела мое лицо. Вот прелестница.
Я – китаец? Как знать…
– Спасибо, любовь моя, ты весьма любезна.
Я улыбаюсь Мелисанде; она откладывает меню. Я хватаю ее пальцы и подношу к губам, пожирая взглядом ее нежное лицо, вобравшее в себя все оттенки лета. Я наслаждаюсь тончайшей связью, сотканной между нами с той первой встречи – и с тех пор эта связь только крепнет.
* * *
У меня все не идет из головы чудеснейший денек, прожитый нами сегодня. Нельзя не проникнуться красотой сельской местности, вечной и недвижной, с этими расстилающимися вокруг странными пейзажами рисовых полей, залитых чистой водой, в окружении величественных вершин карстовых гор.
Я снова думаю о себе, всматриваясь в речной поток и голубоватые горные хребты. Все это до того знакомо, словно было запечатлено в моей душе. Запахи, цвета и формы добрались до самых ее глубин.
Неужели я никогда не видел этих мест?
Около шести утра, после ночного подкрепляющего сна, мы позавтракали и взяли напрокат велосипеды, припарковав их на борту бамбукового плота для безмятежной прогулки по реке Юйлун. В эти часы можно насладиться тишиной и свежестью. Солнце восходит к пяти утра. В одиннадцать оно в зените, и тогда жара становится почти нестерпимой. Послушные буйволы щиплют водоросли, отыскивая их под изумрудными волнами, дети купаются голышом и хохочут, брызгая друг на друга водой.
Потом – снова в седла и возвращаемся вдоль ступенчатых посевов драконьей спины. Мы отважились свернуть с намеченной колеи грунтовой дороги – плывя на бамбуковом плоту, мы приметили маленькие бухточки у охровых скал. А потом и вовсе замели следы, поехав по крутой дорожке с неровной почвой, усеянной канавами и кучами коровьего навоза, и она привела нас в тихую деревушку, что очень редко встречается в Китае.
Старые крестьянки с морщинистыми лицами стирали белье в грязном ручье, из которого мужчина вытаскивал своего буйвола. На рисовых полях женщины, присев на корточки, пропалывали рис. Подростки с трудом пытались рыть оросительные каналы. А по каменистой дорожке прохаживались пожилые мужчины, вразвалочку, как будто никуда не собираясь, гуляя или вроде паломников направляясь к скрытой за холмом пагоде. Наверное, шли к барабанной башне – перекинуться в карты или поболтать – и как будто не замечали окружавшей их призрачной атмосферы. Люди, чаще всего крестьяне, имели вид честный и бесхитростный. Силой и смелостью отличалась их манера носить коромысла с тяжелой поклажей – ведра, до краев полные соломой, сеном или вязанками дров. Сахарные головки горных вершин вырисовывались на чистой голубизне небес, гордо выставляя напоказ свои впечатляющие формы и склоны, окрашенные в розовые тона утренним светом.
Время здесь словно повисло. В пустоте. В образе восходивших ввысь в каменные леса рисовых полей. Фантастическое видение, исполненное высшего покоя. До сих пор я очарован им. Такая красота… От летних дождей посевы засверкали, точно тысячи и тысячи зеркал… Мэл весело крутила педали, мча мимо извилистых и узеньких полосок земли, испещренных выбоинами, ее волосы развевались от ветра, как фата новобрачной. Я ласкал ее влюбленным взглядом.
И снова у меня перед глазами тот стихийный деревенский рынок, на котором бабули, ветхие и сморщенные, протягивали мандарины редким туристам, рискнувшим добраться сюда. В корзинках, стоявших на голой земле, они предлагали еще и сосновые шишки, ягоды, чья мякоть обладала нежным послевкусием одновременно и личи, и груши, жареные каштаны, засахаренные сливы, головки чеснока, луковицы, горошек, маринованные стручковый перец и редис. Были уличные торговки, продававшие чай или тизан из личи с женьшенем в стальных термосах, другие предлагали купить рисовой водки или супа из жожоба и лотосовых семян. Еще тут можно было отыскать веера, изделия из ткани и украшения из посеребренного металла и жадеита местных ремесленных мастерских, и все это рядом с развалом арбузов.
И я опять вижу, как Мелисанда опускает руки в ручей и, освежив их, прикладывает к пылающим щекам, надеясь хоть немного охладиться. Во мне живо воспоминание о том, как ее блестящие глаза встретились в тот момент с моими. Всего несколько секунд. Чистое счастье.
Нет в жизни ничего прекраснее, чем взгляд любимой, встретившийся с твоим взглядом.
А в довершение всего мы попали на выставку картин. И смогли полюбоваться вволю живописью ярких цветов, вдохновленной окрестными идиллическими панорамами, и произведениями каллиграфического искусства, на которых стояло множество крикливо-красных печатей.
Десяток произведений – свитки – был посвящен Яншо. Острия горных пиков, устремленные в туманное небо, оттененные густой зеленью елей, иногда водопадами, бамбуковыми рощами…
Но ни одна из этих картин и близко не напоминала нашу.
Похоже, ее автор действительно не был китайцем…
* * *
Гнусавый голосок нашей новой знакомицы внезапно вырывает меня из размышлений. Сияющая Аймэй представляет нам своего друга.
Я встаю и кланяюсь громадному мужчине лет двадцати пяти с внешностью гонщика. Короткие жгуче-черные волосы подстрижены ежиком, но упрямо торчат во все стороны. Он в потертых джинсах, широких не по размеру, майке с китайскими надписями и круглых металлических очках, хорошо сидящих на его худом лице.
Я сразу обращаю внимание на татуировку с драконом на его правом плече – она контрастирует с его студенческой скромностью. Он протягивает мне руку. Поспешно пожимаю ее в ответ. Он представляется:
– У Цзянь, hello! – громко говорит он, а зубы немного выдаются вперед.
– Гийом, очень приятно.
– При-ят-но, – повторяет он, разделяя слоги с сильным азиатским акцентом, все еще не отпуская моей руки. – Nice to meet you [17].
Я показываю на поднявшуюся ему навстречу Мэл:
– Мелисанда.
– При-ят-но.
– Xinghui (Очень приятно), – произносит она.
Мэл на ушко мне дословно переводит, что значит его имя: «Закален и здоров». Не зря он его носит!
– Huanying nin (Добро пожаловать), – продолжает У Цзянь застенчиво.
– Ganxie jishi dafu (Спасибо, что так быстро откликнулись на нашу просьбу), – одаряя его любезной улыбкой, отвечает Мелисанда. – Xie xie Aimei (Спасибо, Аймэй), – добавляет Мэл, она одновременно и переводит наш разговор.
Мы рассаживаемся – стулья скрипят в унисон. Спустя полчаса, пролетевшие в обмене обычными банальностями по общепринятым правилам и в наших стараниях утолить их любопытство: «А откуда вы? О, Париж, это так романтично! Понравился ли вам Китай?.. А вы женаты?.. Ах нет, а почему же?.. А чем занимаетесь по жизни?.. Как зарабатываете?.. А братья-сестры у вас есть?..» и так далее, – У Цзянь признается нам, что Аймэй рассказала ему о наших поисках и он хотел бы взглянуть на картину.
Я не позволил себе выказать удивление такой поспешностью, ведь мы только что закончили обычный гостевой обмен любезностями. Однако я слышал от Мелисанды, что китайцы стараются попусту времени не тратить, сразу переходя к обсуждению важного. Надо полагать, что и новые поколения заразились этим «быстрей, еще быстрей», свойственным нашей эпохе.
Не заставив просить себя дважды, открываю картонный футляр и протягиваю ему ее.
У Цзянь поправляет очки на носу и берет фото.
Воцаряется долгое молчание, пока он внимательно изучает картину.
Официантка в традиционном ярко-синем платье, выставив напоказ ногти, накрашенные почти фосфоресцирующим лаком апельсинового цвета, подходит принять наш заказ. Следует быстрая беседа на китайском.
Потом художник опять склоняется над картиной. Мы не отрываем от него глаз. Никто не произносит ни слова. Я ловлю себя на том, что затаил дыхание.
Наконец У Цзянь заговорил, продолжая очень внимательно рассматривать живопись. Я жестом прошу Мэл перевести.
– Это нарисовал не местный художник. Нет. Думаю, здесь слишком много западного влияния. You understand? [18] Здесь, в Китае, не принято изображать природу в такой манере, это не наше, you see? [19] Даже не представляю, кто бы в Яншо мог нарисовать такое полотно… Наверное, какой-нибудь проезжий путешественник… Их тут полным-полно, you know? [20] Его вдохновляют горы, – завершает он со смущенным смешком. – Мне очень жаль, я не смогу ничего рассказать вам об этом. Very sure. Sorry [21].
Молодой человек возвращает мне фотографию, явно огорченный тем, что не может ничем помочь.
Возвращается официантка, неся разнообразные тарелки и миски, полные до краев; она ставит их в самый центр, на вращающийся столик. Я сразу западаю на димсамы, вареные и горячие. Они в бамбуковых ящичках. Мелисанда рассказывает мне о блюдах и объясняет, что их принесли сразу для всех – и каждый из гостей может рыться в мисках. Никаких козявок не просматривается. Уф!
Сигнал к старту дает Аймэй, приступая к овощам, жаренным в масле – они так аппетитно лоснятся. Мы следуем ее примеру, нам любопытно попробовать всё. Я всячески стараюсь не облизывать концы палочек – иначе прослывешь невоспитанным грубияном. А ведь мы еще и все едим одно и то же, то есть ко всему прочему это и не очень гигиенично.
Обед сворачивает на смесь китайского с английским и наконец на «кит-англ», отмеченный множеством тостов под пиво, когда громко и отчетливо произносят «Gan bei!» как можно звучней, чтобы заставить пить до дна. Тут надо добавить, что каждый из присутствующих в свою очередь встает и, подняв свой стакан, произносит два-три слова, а остальные подхватывают. Несколько таких вставаний – и обстановка становится веселой и непринужденной. Ганьбэй!
Я с признательностью улыбаюсь Мэл, когда она перед очередным «Ганьбэй!» советует мне прикрыть пальцем стакан в знак того, что мне уже хватит. И впрямь пора! Я уже чувствую, как меня наполняет сладкая эйфория и организм семимильными шагами приближается к своему пределу. Было бы весьма скверно закончить трапезу, безобразно напившись, и осознать, что попал в разряд мелких слабаков, которым не стоит доверять. Здесь искусство состоит в умении пить, владея собой, ибо есть опасность к следующей встрече потерять достойную репутацию. Ведь владеть ганьбэй совершенно необходимо, чтобы завязывать и продолжать связи, особенно, по-видимому, в мире бизнесменов. Нельзя не признать, что наши гости лучше нас умеют переносить алкоголь. По крайней мере если речь о пиве!
Я решаю ограничиться То Ча – знаменитым постферментированным чаем, спрессованным в форме птичьего гнезда, – с ароматами подлеска и погреба. Он нетипичный – жидкость темная с красноватыми оттенками. Название происходит, говорят, от реки Тоцзян – она течет на том древнем пути, по которому на конях доставляли чай.
