Текст книги "Китаянка на картине"
Автор книги: Флоренс Толозан
сообщить о нарушении
Текущая страница: 7 (всего у книги 12 страниц)
И тут вдруг У Цзянь хочет еще раз взглянуть на репродукцию. Я, занервничав, даю ему ее. Вижу, как внимательно он ее рассматривает. Он катает во рту кусочек льда, посасывая его, а тот клацает о зубы с раздражающим звуком.
Поколебавшись, он бросает на меня быстрый взгляд и выдает:
– Я хочу знать, кто был натурщицей.
Клейкая равиолина, которую я худо-бедно донес до рта двумя палочками, снова падает в тарелку с мокрым и звучным «шлеп». Молчание, последовавшее за этим неприличным звуком, лишь усиливает мой стыд от допущенной неловкости.
У Цзянь показывает на прелестную китаянку:
– Она как две капли воды похожа на тетю моего друга Вэй-ху, – (чье имя, по словам моей обожаемой переводчицы, означает «Большой тигр»), – в молодости. Я часто любуюсь ее портретом, он висит на стене в гостиной у Вэй-ху. Это она. Сомнений нет. Достойная женщина. Классная. Она… экзотичная, you know…
– И правда, теперь и ты заметил, а я уже видела это фото у Вэй-ху. У нее во взгляде есть что-то западное. Как на картине! Я не сопоставляла. – Это вмешалась Аймэй, до сих пор хранившая молчание. – Сходство поразительное, оно в глаза бросается! Если это и не она, то, значит, ее сестра-близнец. С ума сойти!
– Она жива? – осведомляется Мелисанда, даруя ей одну из самых прекрасных улыбок, ведь у нее их столько в запасе, и ничуть не скрывая своего воодушевления.
– Она живет здесь, в Яншо, на окраине города. Знаете, она очень старая.
– А можно ли ее навестить?
– Завтра позвоню Вэй-ху и сообщу вам о результате. It’s Okay?
– Okay dokey! Thanks a lot [22].
– В каком отеле вы остановились?
Яншо
23 июня 2002 года
Мелисанда
Павильончик мадам Чэнь типичен для традиционных домиков юга: незатейливый, сложен из кирпича и, конечно, с покатой крышей из ультрамариновой черепицы с изогнутыми краями. Прелестное обиталище.
Вдали, за двумя крупными деревьями, стоящими по обочинам улицы, далекой от туристического оживления, виднеется забравшаяся на высокий отрог пагода. А вокруг расстилаются бескрайние и великолепные пейзажи возделываемых полей. Волшебные виды с древних эстампов, рай для живописцев.
* * *
По возвращении с прогулки по окрестностям Яншо нас в отеле ждало сообщение, оставленное У Цзянем. Молодой человек сообщал нам имя и адрес поодаль от поселка.
Воодушевившись, мы решили наведаться туда сейчас – ведь было только четыре часа.
* * *
Нам открывает старая дама. Она все еще красива, худенькая полукровка с тонкой талией. Седые волосы собраны в высокий пучок, открывающий овал ее морщинистого лица с выступающими скулами и прямым маленьким носом. Она в бледно-розовом кардигане, изысканно расшитом, прекрасно на ней сидящем, а на груди его скрепляет серебряная брошь, изображающая дракона с черной жемчужиной в пасти.
Гийом, несомненно, обратил внимание на это великолепное украшение. Если правильно помню, он как-то говорил мне, что жемчужина, которую охраняют химерические фигуры такого типа, священна, ибо обладает высшим знанием и может, согласно даосским верованиям, исполнять любые желания.
Мадам Чэнь внимательно рассматривает нас обоих, переводя взгляд своих миндалевидных глаз, отливающих темным бархатом. Она явно взволнованна, так что даже с трудом стоит на тонких ногах и вынуждена на несколько секунд опереться о дверной косяк. Она прикладывает руку ко рту, будто задыхаясь. Меня вдруг охватывает прилив нежности к этой женщине, это сильнее меня.
Она! Китаянка с картины!
От какого-то ужасного чувства перехватывает горло.
Кажется, я знаю ее так близко, что могла бы различить в густой толпе…
Она без слов отступает, приглашая нас пройти, и снова тщательно запирает за нами дверь. Мы проходим дворик – в нем чайные деревья и цветы в горшочках, – потом попадаем в очень длинную комнату, занимающую больше половины всего дома. Здесь довольно прохладно – удивительно, если вспомнить, какая изнуряющая жара царит на улице. В нос ударяют запахи масляных красок вместе со скипидаром. А может быть, это все плод моего воображения. Большие окна, не столько высокие, сколько широкие, выходят на сменяющие друг друга анфилады гор. Несколько окон полуоткрыто, и в комнате веет приятный ветерок. Роскошная обстановка. От нее может закружиться голова.
Висящие на стенах работы всевозможных размеров и форм наводят на странную мысль, что мы попали в святилище арт-коллекционера. Ни одна из картин не вставлена в раму. Повсюду – превосходная живопись масляными красками местного автора, огненно-рыжий и чрезвычайно насыщенный цвет преобладает; есть еще эстампы и множество свитков, выбеленных тушью. На настенных коврах повсюду каллиграфические записи классических стихотворений, украшенных пурпурными печатями. Ослепительно. Широкая скамейка, покрытая шелковыми подушками, стоит рядом с креслом-качалкой. Парчовые занавески с бахромой, расшитые золотыми и серебряными нитями, обрамляют оконные рамы. Напротив бросается в глаза пианино. Это место обладает притягательностью. И душой.
Пожилая дама все тем же безмолвным жестом приглашает нас присесть в этой безмятежной гостиной.
Затем она предлагает нам чай улун, обойдясь минимумом слов на великолепном французском с едва слышным китайским акцентом. Затем наша хозяйка исчезает. Я пользуюсь моментом и шепчу Гийому на ухо несколько успокаивающих слов – он ни в какую не хочет пить не знамо что, и это легко понять после всего, чего он насмотрелся на ночном базаре.
– Wulong cha – он тебе понравится – означает «чай черного дракона». Это из-за окраски чешуек, то есть… ой, что я говорю, – чайных листьев! Их часто заваривают целыми.
– И они должны окислиться, да?
– Частично, да.
– А кстати о драконе: ты заметила, что он у нее на кофте?
– Еще бы, сразу! И знала, что и ты обратишь внимание! Вот был бы прекрасный экземпляр для твоей коллекции, – говорю я насмешливо и тихо, – не так ли?
Разговаривая с ним, я тем временем осматриваю прекрасную гостиную, элегантно обставленную и опрятную, с азиатской меблировкой. В ней явственно пахнет пчелиным воском. Рассеянный свет проскальзывает сквозь шторы из тоненьких полосок темного дерева. Они против солнца и дают радужные отблески.
Меня восхищает один эстамп, особенно удачный, необычайной изысканности, с невероятным чувством детали. Впереди, в тени, высится мрачный баньян с тонким стволом, его раскидистая листва выписана с ажурной тонкостью. Сквозь нее различимо ночное небо, подобное растрепавшимся кружевам, и прозрачная луна, а мимо проплывают искрящиеся волны облаков. Меж двух этих уровней изображены рисовые поля, как диковинные зеркальца в форме подковок, обрамленных в черное и связанных друг с другом, от которых исходит ослепительное сияние. Вдали видны смутные очертания возвышающегося надо всем холма.
Отрываюсь от созерцания этого гармоничного пейзажа и скольжу взглядом по изящным безделушкам, расставленным на старинных предметах мебели. Глаза на мгновенье задерживаются на матовом кофейнике с двойным носиком и головой феникса из серовато-зеленого фарфора; потом снова блуждаю взглядом и наконец останавливаюсь на фотографиях в рамках, они стоят на красном комоде, покрытом потрескавшимся лаком, рядом с телефонным аппаратом из бакелита – это уж совсем из других времен.
Легко различить тут мадам Чэнь, неотразимую, с лучистой улыбкой, прилипшей к губам, позирующей в день свадьбы под руку с женихом. Они составляют чудесную пару. Невольно думаю о том, какой же это был красивый мужчина. Луноликий, очень располагающей внешности, а густые волосы цвета черной туши умело напомажены, прядка аккуратно уложена набок. Он очарователен. Как и она сама. Этот снимок весь дышит жизнерадостностью и беспечностью.
Скромно встаю и подхожу поближе, Гийом стоит рядом. Оттиск потускнел. Но лица разобрать нетрудно: это действительно молодая женщина с картины.
Сходство столь точное, что я подавляю крик:
– Да на ней же платье с карпами! Видел это? На сепии не так различимо. С первого раза можно не заметить…
Наше внимание переключается на следующую фотографию. На ней, сделанной недавно, – евразиец лет тридцати пяти, с тонкими и правильными чертами лица, вид у него раскованный.
– Наверное, ее сын. Лицо – копия невесты, – шепчет сквозь зубы Гийом. – И нос такой же европейский, как у мадам Чэнь.
Любопытство побуждает меня рассмотреть и третью фотографию. Эта обклеена чешуйками, которые невозможно отделить.
– Ого! Вот опять пожилые люди, похожие на нас!
Я с трудом глотаю. Вдруг сама слышу стук своего сердца: оно заколотилось как сумасшедшее. Это может выбить из колеи – вдруг оказаться перед изображением нас с Гийомом, какими мы можем стать через сорок лет.
Они улыбаются в объектив, и блеск, мерцающий в их глазах, отдает уж-не-знаю-чем-но-чем-то магическим. Они так любят друг друга, что сияют любовью изнутри… Вот какое пламя придает им столько красоты.
– Они держат за руку азиатского малыша, – тихо-тихо замечает Гийом.
Мальчуган не старше трех лет. Он похож на пухленького Будду, весь упакованный в костюмчик, надетый для фотографирования и состоящий из золотисто-желтой рубашки с китайским воротничком и подобранных под цвет штанишек. Он широко улыбается, и от улыбки его раскосые глаза растянулись до самых висков. На голове непокорная растрепанная шевелюра, черная и блестящая. А взглянув на его очаровательный прямой носик, не приходится сомневаться, что в жилах у него течет кровь матери.
– Должно быть, сын мадам Чэнь, когда он был совсем юным: хоть и малыш, а узнать его до смешного легко!
– Да, ты права, это бросается в глаза. Они смотрят на фотографа с одинаковым выражением на лицах, бесконечно нежным. У всех одинаковые глаза, да. Это то, что в людях меняется меньше всего, – шепотом подтверждает Гийом.
Позвякивание чашек возвещает нам о неминуемом возвращении нашей хозяйки. Долго не раздумывая, мы вновь усаживаемся, устыдившись нашего бестактного любопытства.
В руках у нее – лакированный поднос, а на нем – целый ряд пиал из обожженной и эмалированной глины, молочного цвета, и она осторожно ставит поднос на стол.
Она садится напротив нас. Тикают часы, и от этого звука тяжелая тишина становится гнетущей. Как затишье перед бурей. Я вижу тонкую сеть трещинок на блестящей поверхности чайного сервиза.
Мадам Чэнь бросает на нас быстрые взгляды, проницательные, то и дело нервно поправляя юбку – она сбивается на коленях, – чтобы потом переключиться на кофту, на ней она тщательно разглаживает воображаемые складки. Ногти узловатых рук кокетливо наманикюрены в цвет «розовый лосось». Вот теперь она успокоилась.
И все время – эта мимолетная интуиция, неуловимая, будто я уже давно знаю ее…
Прошла долгая и бесконечная минута, прежде чем она глубоко вздохнула, откашлялась и на выдохе произнесла:
– Прошу вас извинить меня. Ваше появление лишило меня дара речи. Ведь я жду вас уже так давно.
Слова звучат на удивление спокойно и размеренно. Очень размеренно, будто выбраны для сообщения о плохих новостях. Я чувствую, что вся напряглась, готовая к удару. Медленно перевожу взгляд на Гийома, чтобы встретиться с ним глазами. Часы больше не тикают. И я уже не дышу. Время повисло.
Видя нашу подавленность, она с улыбкой уточняет немного дрожащим голосом:
– Всего тридцать лет, если уж быть точной… Точный счет времени я потеряла – годы, знаете ли…
Я встречаюсь взглядом с Гийомом – он так же озадачен, как и я. Потом впиваюсь глазами в нее в поисках объяснений.
Да что она такое говорит? Какая-то бессмыслица!
Чтобы скрыть неловкость, она подносит к губам ароматный напиток. Делает небольшой глоток и продолжает:
– Вы так на них похожи…
Она как будто осторожно продвигается дальше… Да, опять то самое, моя рука снова в огне! Она пытается уберечь нас. Но от чего, черт возьми?
Тембр ее голоса хриплый, почти мужской, хотя она держится очень осторожно и робко. Не хочу ни на что реагировать – пусть она сама задаст ритм беседы. Китайцы любят двигаться потихоньку.
Она снова отпивает глоток. Мы тоже. Чай отменный: тонкий цветочный вкус с фруктовыми нотками. Ни малейшей горчинки. Как чистое прекрасное вино. Чистое опьяняющее наслаждение.
Животный страх перед тайной, которую она сейчас откроет нам. Избежать, попытавшись отвлечь внимание. Выиграть время.
Краем глаза я вижу, как Гийом покусывает нижнюю губу. Старательно подбираю тон, который кажется мне самым непринужденным, и наименее рискованную тему для беседы:
– Какой у вас вкусный чай, мадам Чэнь…
Спрашиваю себя, соблюдает ли она во всей строгости ритуал чайной церемонии: водит ли чашечкой вокруг, чтобы распространилось благоухание. И следит ли за троекратным повторением каждого этапа: первый круг – для земной жизни, второй – для духов, а третий – для небес.
Воцаряется безмолвие. Гнетущее. Сродни тому, что устанавливается, когда необходимо скрыть слова, произносить которые не дозволено, и полностью лишая беседу возможности начаться.
Левая нога Гийома конвульсивно подергивается. Я чувствую, что внутри он весь кипит. И снова слышу тиканье часов. Одна секунда. Другая. Такое напряжение, что воздух, кажется, впору резать ножом.
Не выдержав, он предпринимает попытку вывести старую китаянку из суровой замкнутости:
– Если позволите, мадам Чэнь… На кого мы так похожи? Не могли бы вы побольше рассказать нам о них, прошу вас?
Она едва заметно кивает, не проронив ни словечка, и ставит чашку. Я, затаив дыхание, хватаюсь за свою.
– Называйте меня Лянь. Это значит на мандаринском «лотос», – говорит она.
– Мелисанда Форинелли, а это Гийом Кальван. Большое спасибо, что согласились принять нас, – вежливо откликаюсь я.
Снова долгая пауза. Гийом рядом со мной уже раскален добела. Я бросаю на него быстрый взгляд.
Любовь моя, не торопи событий, предоставь мне говорить, ты сейчас ее напугаешь, и она схлопнется как устрица…
Делаю ему большие глаза. Хотя и знаю: он прикинется, что не заметил этого. Он не владеет собой. Хочет всего поскорее.
Я украдкой наблюдаю за ним. Он ерзает в кресле и наконец выдвигается на самый краешек, будто сейчас вскочит. Теперь он, весь напрягшись, очень близко к Лянь, сидит, упершись скрещенными руками себе в колени. Его терпение истощилось быстро. Тигр перед прыжком.
– Мы пришли поговорить с вами о картине, – пробует Гийом, и мне его голос кажется слишком грубым.
Ничуть не удивившись, Лянь осведомляется напрямик:
– Она у вас с собой?
У меня вырывается вздох – это разом выходит накопившийся внутри стресс.
Импульсивный, он живо парирует:
– Она во Франции.
– Как это досадно, молодые люди…
Пожилая дама немного хмурит тонкие брови. Я задерживаю дыхание. Сердце снова колотится как безумное.
– Но мы захватили репродукцию, – отваживается Гийом, вынимая фотографию из футляра.
Дрожащей рукой Лянь берет ее, нащупывая другой рукой очки, подвешенные на веревочке, обвитой вокруг шеи, и внимательно всматривается… омрачившимся взглядом.
Она вдыхает глоток свежего воздуха, пытаясь сдержать захлестнувшие ее эмоции, и приподнимает полумесяцы стекол, чтобы аккуратно промокнуть веки платочком, вынутым ею из рукава кофты. Ее охватывает волнение. Мне хочется крепко-крепко обнять ее.
Я люблю эту женщину, как свою родную бабушку. Это озарение снизошло сразу, в тот самый момент, как она открыла дверь…
Это… приводит в замешательство.
Гийом, тоже взволнованный, интересуется, уже догадываясь:
– Девушка в анисово-зеленом платье – ведь это вы?
Она отвечает не сразу – вытирает слезу, появившуюся в уголке глаза, вздыхает, откашливается и наконец:
– Разумеется, молодой человек. Это я. Надо, впрочем, добавить, что мне тут немножко меньше лет и у меня немножечко меньше морщин.
– Вы восхитительны, – шепчет Гийом, чуть коснувшись фотографии деликатнейшим жестом, который ничуть не удивляет меня, охваченную таким же порывом доброжелательности.
– О, умоляю вас!
Она поднимает на нас глаза, полные слез, и продолжает:
– А та пара, позади меня, – это, конечно, моя дражайшая Мадлен и ее супруг Фердинанд.
– Мадлен и Фердинанд?
– Да. Картина была написана в самом конце их жизней. Мы были друзьями. Они угасли естественной смертью – во сне, в одну и ту же ночь… А нашли их ранним утром, обнявшихся и заснувших вечным сном… Как они умели так любить друг друга, эти двое! Жаль, что детей у них не было… Но скажите же мне, какая у вас с ними родственная связь?
– У нас ее нет, – возражает Гийом, бросив взгляд на унаследованные от отца часы – мадам Чэнь внимательно смотрит на них.
Старая дама нервно разглаживает складки на юбке, которых нет, – только ей одной кажется, что она заметила их.
– Следуйте за мной, – вдруг с таинственным видом говорит она, с трудом вытаскивая себя из кресла, слишком глубокого для ее преклонных лет.
Слегка сгорбившись, она поворачивается и выходит. Мы идем следом, вдыхая ее одеколон, напоминающий аромат свежесрезанных садовых роз. Она ведет нас в комнату – полагаю, ее спальню: тут приятно пахнет жасмином и рисовой пудрой. Освещение великолепное.
На палисандровой этажерке – все несметное богатство баночек с кремом, пузырьков с духами и круглых коробочек, переполненных украшениями и старинными гребнями из почерневшего серебра. Еще здесь есть настенные бронзовые часы, оригинальное зеркало с рукояткой из слоновой кости и щетка для волос. Невольно привлекает внимание покрывало – печворк по-тибетски: хлопковая ткань, богато расшитая узорами и фигурками, выглядит еще живее оттого, что весь периметр украшен разноцветными помпонами. Шелковый свитер – бело-розовый, как вишни в цвету, – небрежно свисает с низкого табурета. Пурпурная думочка в форме стилизованного тигра лежит между горбами взбитых подушек.
Грациозным жестом Лянь сворачивает бамбуковую штору. Красновато-коричневая завеса у окна взвивается от порыва ветра. По краям карниза раскачиваются оранжевые фонарики.
Я вдруг осознаю, что мадам Чэнь неподвижно стоит, глядя на нас.
И тут, словно в замедленной киносъемке, я поворачиваюсь вправо.
И там я вижу их.
Силы небесные!
Из горла невольно вырывается что-то невнятное.
На стене вертикально висят над кроватью два больших прямоугольных панно. Остальные части триптиха! Сомнений никаких.
Я пошатнулась, увидев их. Они в одной раме из черного дерева – похожей на ту, что осталась у нас дома. В ушах звенит. Я ошеломлена. Чувствую, что надо на что-то опереться, мне трудно дышать, я не в силах осмыслить. Лоб взмок, на нем каплями выступает пот.
Гийом, открыв рот, но не издав ни звука, нежно дотрагивается до моей руки, стараясь успокоить. На его лице – изумление.
Старая китаянка выдерживает паузу. Она с вызывающим видом гордо подняла голову. Этот небольшой драматический розыгрыш забавляет ее.
Откашлявшись, она наконец объявляет с большой нежностью:
– Вы можете увезти их с собой. Отныне они принадлежат вам. Они ждали вас. Я хранила их в надежде доверить тому или той, у кого отыщется центральное панно. Поймите, это было их последним желанием… Мадлен и Фердинанд были моими дорогими друзьями, да нет же, больше чем друзьями… Они стали моей семьей.
– Это безумие, – бормочет совершенно обескураженный Гийом.
Он шагнул вперед, чтобы помочь Лянь – та поднесла руку к картинам, снимая их со стены. Мадам Чэнь отступила, чтобы не мешать ему. Гийом забрал их – одну за другой – и перенес в гостиную. Аккуратно прислонив их к спинке дивана, он отошел, чтобы вволю полюбоваться, пытаясь проникнуть в их тайну.
– Они необыкновенные, – шепчет Гийом, потрясенный до самых глубин. – А не будет ли нескромно спросить имя художника?
Лицо Лянь расплывается в широкой улыбке.
– О, а я-то думала, вы уже сами догадались…
И потом, после краткого молчания:
– Он перед вами, дорогой мой, – признается она совсем просто, не без гордости вздернув подбородок.
Гийом сглотнул. Боже, этого не может быть!
– О, Лянь… О… Вы… Какой же вы талант, – запинаясь, бормочет он, не в силах справиться с удивлением. – Как я тронут, что наконец-то объединил вид и имя нашей картины. Да вы же… как сказать вам… вы прекрасный человек, такой великодушный… если… я не могу совладать с мыслями… Стиль ваших работ так похож на вас…
– Сделала, знаете ли, что смогла.
– Но при этом я так мало знаю вас… О, как мне неловко… мне так жаль. Я не знаю, что сказать…
– Вы знаете меня намного дольше, чем полагаете, Гийом, – возражает, быстро приходя ему на помощь своим ответом, мадам Чэнь глухим, едва слышным и дрожащим от волнения голосом, однако лицо у нее непроницаемое.
Я внимательно вглядываюсь в глаза Лянь в тщетной надежде увидеть там разъяснение.
Как странно.
С этими словами она поворачивается спиной и принимается рыться в старом сундуке императорских времен с золотыми пряжками. Она вынимает из ящичка документы, ветхую веревочку и пару швейных ножниц. Должно быть, для упаковки холстов. И еще один платочек – безупречно выглаженный, которым она снова незаметно вытирает веки.
Никто из нас не смеет произнести ни слова. Часы тикают. Меня вдруг захлестывает волна нежности. Из стыдливости я снова удерживаю себя, не вскакиваю, не бросаюсь обнимать ее.
Ангел пролетел.
Потом два.
Гийом гладит мои пальцы. Мы смотрим друг на друга – долго и растерянно.
Мадам Чэнь начинает заворачивать рамы. Мы подходим поближе – помочь ей.
Я тоненьким писком выдавливаю из себя:
– Лянь… мы ничего не поняли… видите ли… дело в том, что мы никогда не слышали об этих мужчине и женщине… Мадлен и Фердинанде… Кто они? Вы не могли бы нам прояснить?
И Гийом, склонив голову набок, с нежной настойчивостью:
– Я очень прошу вас, Лянь…
Яншо
Май 1961 года
Лянь
Сегодня утром я очень рано установила мольберт, чтобы не мучиться от жары. На рассвете отблески на реке такие бледно-розовые, волны, еще совсем слабые, в золотых шапочках солнечных бликов, и кисть моя наносит на холст острые точечки фисташково-зеленого цвета, чтобы изобразить ряску на воде. Подумать только – эти восхитительные цветущие растения считаются одними из самых крохотных во всем мире!
Все началось, когда мне было двенадцать лет, тогда я стала учиться рисунку, а потом, в средней школе, мне показали, в какой манере следует изображать. Затем преподаватель лицея научил меня, что сперва надо сделать эскиз. Страсть же к технике масляной живописи настигла меня во время поездки во Францию, тем летом мне уже было шестнадцать.
Матушка моя хотела, чтобы я знала свою родную страну, и желала познакомить со своей семьей. Мы посетили множество музеев, исходили столько галерей и выставочных залов, что у меня подкашивались ноги. Сколько мастеров и шедевров, а эмоций сколько! Картины импрессионистов были для меня откровением. Особенно Моне: написанные во время его путешествий, они так красиво рассказывали мне об Азии с ее белыми кувшинками и японскими мостами – мне, страстно влюбленной в водные пейзажи. Я оценила и «Турецкую баню», и «Большую одалиску» работы Энгра, хранящиеся в Париже, в Лувре. Я с головой погрузилась в западное искусство и пропиталась им. Позднее я открыла для себя яркие краски Гогена и ван Донгена, которые сильно на меня повлияли. Я обрела призвание.
Вернувшись в Шанхай, я захотела продолжить развивать свои художественные способности и записалась в Национальную школу изящных искусств, открытую и для девочек. Это оказалось не так уж и трудно: чтобы тебя приняли, достаточно было намалевать что угодно. Надо признать, что после Освобождения новый Китай разыскивал таланты. Мне повезло с хорошими учителями. В те времена следовало брать пример с русского стиля. Я была серьезной и послушной ученицей. Я понимала, что необходимо пройти через это, чтобы суметь воплотить все, что жило в моей душе, и без помех черпать в моей интернациональной палитре.
Окончив обучение, я продолжала рисовать. Изображала то, что видела вокруг, гуляя по окрестным деревням. В Азии принято рисовать по памяти. Моя память не всегда была точной, и я предпочитала рисовать с натуры. И потом, одиночество в мастерской – не по мне. Слишком тесно. Было бы жаль запереться в четырех стенах, когда окружающее выглядит так сказочно здесь, в Яншо, с головокружительными анфиладами гор, разбавленных голубыми полутонами и, насколько хватало взгляда, нависавших над пышной долиной, испещренной жилками бирюзовых ручейков. Иногда острые горные вершины, подобно призрачным кораблям, поднявшим мачты, проплывают выше туманных облаков.
Я любуюсь бездонными лесами скалистых вершин, взволнованная мощью природы, целиком углубившись в себя, как вдруг слышу низкий голос. Я вздрагиваю. Кто-то окликает меня.
Поворачиваюсь взглянуть – и вижу иностранцев. Это люди с Запада. Точнее сказать, пожилая пара, оба улыбаются.
Мужчина просит прощения за то, что испугал меня, и повторяет вопрос на ломаном китайском языке с сильным французским акцентом – я узнала бы его из тысячи других. Он спрашивал, где тут ближайший причал.
Спеша ему помочь, я отвечаю на языке Мольера:
– Пройдя рисовое поле, сверните направо, и потом причал окажется у вас по левую руку, мсье.
– О… спасибо, мадемуазель. А позволительно ли будет спросить, где вы так хорошо научились говорить по-французски?
– Моя мать родом из Франции, мсье.
– У вас хорошо поставленная кисть, – любезно говорит мне его жена. – И талант!
– Благодарю вас, мадам, – отвечаю я, чувствуя, что густо покраснела.
– Это мы благодарим вас за то, что вы так любезно указали нам дорогу. До свидания, мадемуазель, желаем вам приятного дня!
– Спасибо, до свидания и хорошей прогулки!
Приятно отдохнувшая за этот небольшой перерыв, я возвращаюсь к работе. Освещение не изменилось, но теперь уже мне нужно спешить. Иначе пришлось бы ждать до завтра. В это время дня ряска поблескивает тем самым розово-оранжевым оттенком, какой мне так хочется запечатлеть. А природу потерпеть не попросишь.
Едва я успела снова погрузиться в работу, как легкое покашливание заставило меня снова поднять голову. Та же дама тем же певучим голоском неожиданно окликнула меня по-французски:
– Простите, что опять отвлекаем вас, мадемуазель, но мы с мужем хотели бы попросить вас об одолжении.
– Разумеется. Что я могу сделать для вас?
– А не согласились бы вы написать наш портрет на лоне природы? Нам так хочется сохранить что-нибудь на память о нашем пребывании в Яншо. А вы, девушка, кажетесь такой одаренной!
Польщенная комплиментом и радуясь столь необычному заказу, я без тени колебания соглашаюсь. Ее супруг немедленно всовывает мне в руку визитную карточку отеля, и мы назначаем встречу на тот же вечер.
Вот так в один прекрасный день, начинавшийся как обычно, ваша жизнь совершает непредвиденный поворот, о котором накануне вы даже и не помышляли.
* * *
Я появляюсь в назначенный час. Вхожу в холл, иностранцы уже там. Мы рассаживаемся в патио, вокруг клумбы пионов и бассейна с рыбками.
Фердинанд и Мадлен – именно так они представились – без предисловий объясняют мне свой замысел:
– Мы тут сегодня поразмыслили, пока плыли на корабле, мадемуазель. Нам хотелось бы иметь три картины, составляющие триптих. Понимаете?
Не дождавшись моего ответа, Фердинанд продолжает:
– Центральная часть изображала бы нас с женой в полный рост и анфас, мы стоим на центральной улице так, чтобы были видны с одной стороны – река, а с другой, вдалеке, – холмы.
– Мы были бы очень довольны, если бы вместо подписи на вашем произведении вы включили бы в композицию автопортрет среди прогуливающихся, изображенных позади нас. Конечно, если вас это не смутит, – добавила Мадлен.
– О, вот уж ничуть. Какое оригинальное пожелание!
Фердинанд с улыбкой продолжает:
– На остальных частях триптиха будут только пейзажи. По одну и по другую сторону улицы. Слева – берег реки и рисовые террасы, справа – старинные деревенские домики с лакированными и изогнутыми кровлями. Что скажете, мадемуазель Чэнь, – не слишком ли мы широко замахнулись?
– Да уж, но это будет таким удовольствием для меня! – откликаюсь я тут же, ничуть не стараясь скрыть своего воодушевления. – Меня зовут Лянь.
– Возьмите, Лянь. Это вам.
Мадлен протягивает мне прямоугольную коробочку. Ее голос дрожит от волнения, когда она доверительным тоном добавляет:
– Я надеюсь, что на картине вы изобразите себя в этом облачении. К несчастью, сама я не могу больше его носить: сами видите, у меня больше нет осиной талии, какая была в мои двадцать лет!
– О, мадам. Меня смущает ваш подарок, как мне принять его? Благодарю вас.
– Но я прошу вас. Я была бы счастлива, если бы вы носили его вместо меня. Давайте же, откройте его по-французски – без церемоний.
– С превеликой радостью, мадам. Это для меня честь…
Я неловко взвешиваю в руке пакет, который успела распаковать. Он легок как журавлиное перо.
– Да открывайте же наконец, – торопит меня старая дама, ее глаза блестят.
Я смущенно повинуюсь. Развязываю ленту, потом быстро разворачиваю бумагу из красного шелка и очень осторожно вынимаю одежду.
– О, мадам, какое оно прекрасное! И какое необычное…
Я легонько провожу по нежной и шелковистой ткани, прохладной на ощупь.
– Оно ваше, я дарю его вам. У нас нет детей, вот поэтому…
– Какая большая честь, мадам, – говорю я, кланяясь и приложив ладонь к груди, – я вложу всю душу в исполнение вашего заказа, уж будьте уверены.
Вернувшись домой, я снимаю легкую оберточную бумагу и любуюсь великолепным платьем, отливающим всеми оттенками анисово-зеленого и расшитым белыми карпами. Кроме него я обнаруживаю прелестный мешочек, в котором – длинный ремень и мягкие тапочки, все в одинаковых тонах. И все это будет прекрасно сочетаться с водами реки Ли.
Раздеваясь, чтобы поскорее примерить платье, я уже улетаю мыслями, подбирая палитру и представляя себе гармоничные цвета триптиха.
Я любуюсь собой в зеркале спальни. Очарованная, я не в силах оторваться от собственного отражения. Верчусь и так и сяк. Этот наряд роскошен и идеально сидит. Не потребуется даже никакой подгонки. Невероятно! Я сама кажусь себе принцессой, сошедшей прямо со страниц волшебной сказки. Текучие шелка будто взволнованно дышат под моими пальцами, нежно шелестя. Мне еще никогда не приходилось носить таких красивых платьев, таких богатых тканей!
Я надеваю мягкие тапочки. Они моего размера. Что за совпадение!
Схватив маленькую сумочку, замечаю внутри какой-то предмет. Разворачиваю свернутую в форме маленького цветка ткань и вынимаю пару сережек – в каждой по черной жемчужине. Наверное, Мадлен их забыла. Я немедленно их верну. Должно быть, они очень дорогие.
Замечаю на круглом одноногом столике конверт. В нем аванс, который они мне уже выдали. У меня есть возможность вернуть все то, что еще не принадлежит мне.
Завтра я уже смогу подготовиться и загрунтовать холст, а потом, возможно, набросать эскизы. Я сгораю от нетерпения начать работать.
