Текст книги "Военный слух"

Автор книги: Филипп Капуто

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 25 страниц)

* * *

Замигал предупредительный сигнал. С-130 круто спикировал, чтобы не попасть под огонь зенитной артиллерии, совершил посадку и вырулил на стоянку. «По коням, второй», – сказал Кэмпбелл. – Приехали». Взвалив на плечи рюкзаки, бойцы, разминая ноги, дожидались открытия трапа. Затем неуклюже, как средневековые рыцари в броне с головы до ног, они сошли на землю и построились возле серого ангара с металлическими стенами. Было жарко, сыро и облачно. На южной границе аэродрома, за несколько сотен ярдов от нас, я различил группу маленьких морпехов, устанавливающих палатку для отделения. Вертолёты, доставлявшие грузы с места высадки Третьего Девятого, порхали вокруг гладкого хребта высоты 327, этой геологической несуразности, торчавшей посреди рисовых чеков к западу от базы. Далеко от нас возвышалась зеленовато-чёрная стена Аннамских гор, вершины которых терялись из вида за облаками, которые стремительно неслись по небу.

Начали прибывать остальные роты, огромные транспортные самолёты выныривали из наползавших туч. Из самолётов выходили цепочки людей в зелёном обмундировании и расходились, направляясь к периметру базы. Я думал, что услышу стрельбу, но никто не стрелял. Я не понял – радоваться этому обстоятельству или огорчаться. Ко мне подошёл и представился молодой лейтенант в разношёрстной форме – рубашке цвета «хаки» и зелёных повседневных брюках. Он был из роты «D», координировал высадку. Лейтенант спросил меня, из какого я подразделения.

«Чарли[23]23
  «Чарли» – вьетконговцы, употребляется, как правило, в единственном числе как собирательное существительное – АФ


[Закрыть] вон там». Он махнул рукой в направлении участка, где устанавливали палатку, пожал мне руку и сказал: «Добро пожаловать в Дананг», как будто я прибыл с визитом для участия в каком-нибудь массовом мероприятии. Выстроившись в колонну по два, мы прошагали мимо склада и эскадрильи вертолётов H-34 на стоянке. Пилоты глядели на нас с присущим ветеранам безразличием. Они были разодеты как «Терри и пираты»: в камуфляжной форме, бесформенных панамах, с револьверами на приспущенных поясах. Я прикинул, что Вьетнам хорош хотя бы тем, что одеваться можно более-менее свободно. Наглядные свидетельства некоторых недостатков мы увидели чуть подальше. Один из самолётов попал под лёгкий зенитный обстрел. В одном из крыльев зияло несколько дыр с рваными краями. На некоторых лицах читался вопрос: «Если пули делают такое с самолётами, то что же они сделают со мной?» Разгружавшийся неподалёку вилочный погрузчик тут же предоставил ответ на этот вопрос. На нём были сложены алюминиевые ящики, походившие на здоровенные ящики для инструментов. Это были гробы.

Рота окапывалась на участках, тянувшихся вдоль грунтовки, взвод Леммона на правом фланге, взвод Тестера – на левом. Мой взвод занимал участок посередине. Бойцы Леммона оживлённо переговаривались: они летели именно на том самолёте, который продырявили пули. В них стреляли, их высадка проходила при сопротивлении со стороны противника! Можно было сказать, что несколько пуль – не бог весть какое сопротивление, но мы, по крайней мере, не испытали того унижения, что выпало на долю Третьего Девятого. Их прибытие в район боевых действий выглядело как эпизод из какой-нибудь комической оперы. Они пошли на захват плацдарма, как морские пехотинцы в документальных репортажах времён Второй мировой, но встретили их не пулемёты с артиллерией, а мэр Дананга со стайкой школьниц. Мэр зачитал небольшую приветственную речь, а девушки надели морпехам на шеи цветочные гирлянды. Украшенные венками подобно героям античности, они пошли на захват высоты 327. Выяснилось, что занята она исключительно обезьянами, – «gorillas» вместо «guerillas»[24]24
  Гориллы вместо партизан, оба слова произносятся по-английски одинаково – АФ


[Закрыть], как кто-то пошутил – которые не оказали сопротивления вторжению своих прямоходящих и хорошо вооружённых дальних родственников.

* * *

Роте «Чарли» был отведён южный сектор периметра, на левом фланге её позиции упирались в асфальтированную дорогу, которая вела в город Дананг, а на правом – в позиции роты «А». Передний край обороны располагался у грунтовой дороги, прямо по фронту от нас. Он состоял из проволочного забора, зигзагообразных траншей, проложенных между каменными сторожевыми вышками (наследием колониального владычества французов), двойного заграждения из колючей проволоки, минного поля и трёх рядов проволочных спиралей. Передний край занимал батальон региональных сил (ополчения) АРВ, который мы должны были официально сменить дня через два-три. До этого момента Первому Третьего предстояло занимать вторую линию обороны. Питерсон сообщил нам, что ряды рисовых чеков и деревень, простиравшиеся на юг, уже много лет являются оплотом коммунистов, и считаются наиболее вероятным путём подхода противника в случае атаки вьетконговцев. Проще говоря, если они нападут, то в первую очередь – на роту «С».

Это предупреждение заставило бойцов пошевеливаться, и они усердно проработали весь день, отрывая окопы, заполняя и укладывая мешки с песком, похлопывая по ним плашмя сапёрными лопатками. Офицеры ходили вдоль рубежа обороны, обозначая и переобозначая боевые позиции. Я старался делать всё по правилам, организуя перекрывающиеся сектора огня, размещая пулемёты так, чтобы они покрывали огнём всё пространство по фронту – короче говоря, применяя все свои знания, полученные в Куонтико на занятиях по тактике оборонительных действий стрелковой роты. Я занимался своим делом всерьёз, но мне было нелегко убедить себя самого в том, что всё не понарошку. Пока что в нашей операции было что-то надуманное, как на учениях. Прослушав на Окинаве инструктаж шкипера о наступлениях и контратаках, я представлял себе мрачные картины: поля, испещрённые воронками от снарядов, развалины городов. Но Вьетнам, судя по тому, что я успел увидеть, не был похож на охваченную войной страну (какое-то время спустя американская огневая мощь устранит этот недостаток). «Оплот коммунистов» перед нами казался мне тропическим парком. Бамбуковые и кокосовые рощицы стояли посреди рисовых чеков словно острова в море цвета яшмы. Крестьянки в конических шляпах, с шестами для переноски грузов на плечах, трусцой обгоняли мальчонку, ехавшего на буйволе. Мимо нас продефилировала стайка молодых девчушек – соблазнительные, надо сказать, создания, в шёлковых штанах и полупрозрачных аодаях. Пулемётчик по фамилии Банч помахал им из окопа, он ответили вежливыми улыбками. Он прокричал им: «Эй, нэссон, номер один. Джото ичибан». Уилльямс, командир его отделения, напомнил ему, что он не на Окинаве. Я же тем временем изучал местность, выглядывая в бинокль красные орды, но единственными признаками войны были наши собственные «Фантомы», с рёвом уносившиеся на север с полными бомбовыми отсеками.

* * *

По-французски изящные сторожевые вышки на переднем крае обороны ещё более наводили на мысли о том, что всё здесь понарошку. Если мы и в самом деле в районе боевых действий, то что тут делают эти анахронизмы? Для них можно было придумать одно-единственное применение: реперы для миномётных батарей вьетконговцев. Их обитатели, в свою очередь, приводили нас в недоумение. Расслабленное поведение представителей Региональных сил, носивших прозвище «Рафф-Паффы», заставляло предположить одно из трёх: или никто не успел предупредить их о надвигающейся угрозе нападения, или им об этом сообщили, но их, опытных ветеранов, эти предупреждения никак не обеспокоили, или же это худшие в мире солдаты. Я не успел ещё ознакомиться с боевыми качествами АРВ, но склонялся к последнему варианту. Как бы там ни было, они слонялись вокруг, некоторые без касок и оружия, с любопытством взирая на нашу кипучую деятельность. С полдюжины солдат спали под навесом из пальмовых листьев, остальные, все босоногие, бездельничали возле одной из свежевыбеленных вышек. Некоторые из них, посмелее, пролезли сквозь дыру в проволочном заборе и пошли вдоль наших позиций, выпрашивая сигареты. «Джи-ай, дай мне один сигарета, ты». Они требовали «Салем», но мы могли предложить им лишь «Лаки Страйк» из сухпаев[25]25
  Сухой паек, C-ration (были ещё «А» и «B»). Далее везде перевожу как «сухпай» – АФ


[Закрыть], заплесневевшие настолько, что поговаривали, будто они сохранились ещё со времён Корейской войны. Несмотря на это, «Рафф-Паффов» они вполне удовлетворили. Вдохновившись успехом вылазки товарищей, к нам направилась вторая группа попрошаек, но их отогнали по приказу Питерсона. Он приказал, чтобы мы избегали братаний с нашими союзниками. Со слов офицера по разведке, «Раффы» были ненадёжны как в военном, так и политическом смысле: считалось, что их ряды наводнены вьетконговцами или лицами, сочувствующими Вьетконгу, что, собственно, одно и то же. Само собой, мы никак не могли уложить в голове эту информацию. То, что батальон, в котором полным-полно Ви-Си в форме АРВ, обороняет американскую авиабазу против Ви-Си, было выше нашего понимания.

С наступлением сумерек, не услыхав ни одного выстрела и ни разу не выстрелив в гневе праведном, мы свернули земляные работы и стали устраиваться на ночь. Установив палатки, рота в первый раз после вчерашнего завтрака на Окинаве смогла поесть. Казалось, что завтрак тот был уже давным-давно. Морпехи уселись на корточки, открывая оливково-коричневатые банки из сухпая консервными ножами, которые носили вместе с личными знаками. Перед палатками повсюду загорелись голубые огоньки, на которых подогревали пищу, едкий запах от таблеток сухого горючего поплыл над нашим бивуаком. Начались жалобы и меновая торговля, которые всегда сопровождают приём пищи из Сухпаев. «Во блин, ветчина с лимскими… Слышь, меняю ветчину с лимскими на банку персиков». «Ладно, давай…» «Ты чё, реально любишь ветчину с лимскими, ну ты, бля, дурак…» «Хорошо, себе оставь, гнида…» «Слышь, я ведь так, прикололся, гони персики…» «Ни хрена, ветчины с лимскими – маловато будет. Цены поднялись. Ветчину с лимскими и финиковый рулет за персики».

Бойцы были все в грязи после целого дня земляных работ в раскисшей почве, покрасневшие глаза слезились после без малого двух суток без сна. По-моему, им ещё казалось, что их в чём-то обманули. Из-за спешки, с которой их отправили во Вьетнам, они, наверное, считали, что всё тут крайне плохо. Караван фургонов окружён, и кавалерия спешит на помощь. Они сами себя довели до столь горячего нетерпения, что реальность оказалась сплошным разочарованием. Всё было совсем не плохо, наоборот – всё было совершенно тихо. Да, фургоны были на месте, в виде сверхзвуковых боевых самолётов, но индейцев не было. Глядя на бездельников из АРВ и безмятежные рисовые чеки, мы задавали себе вопрос: «Ну и где эта война, о которой мы столько всего слышали? И где эти знаменитые партизаны, вьетконговцы-то где?» Мы на миг встрепенулись, когда на рисовом поле, ярдах в ста от нас, что-то взорвалось. За деревьями взметнулось облако жёлто-бурого дыма. Кое-кто схватился за оружие, но все успокоились, узнав, что там произошло: на минное поле забрела собака, и её разорвало в клочья.

* * *

Ночь наступила быстро. Всего за несколько минут сумерки превратились в полуночную тьму безлунной ночи. Были назначены караульные смены: двадцатипятипроцентная боевая готовность[26]26
  Имеется в виду, что бодрствуют и ведут наблюдение за противником 25 процентов личного состава – АФ


[Закрыть] на первые четыре часа, пятидесятипроцентная – всё остальное время. Надев каски и бронежилеты (мы все сподобились «потерять» неудобные бронированные шорты), рота вышла на позиции. Часов в девять-десять, когда снайперы начали постреливать по нашим позициям, мы поняли, что война во Вьетнаме – занятие преимущественно ночное. Снайперы стреляли редко и неточно, выпуская по нескольку пуль через каждые полчаса или вроде того, но нервы они трепали изрядно, потому что невозможно было определить, откуда ведётся огонь. Пули, казалось, возникали из ниоткуда. Ландшафт, столь пасторальный при свете дня, постепенно приобрёл зловещие черты. С непривычки кусты казались нам людьми. Тем не менее, ответного огня мы не открывали, в соответствии с доведёнными до батальона строгими правилами боя – во избежание случайного поражения гражданского населения. Было приказано патроны в патронники не досылать, огонь можно было открывать исключительно по приказу сержанта или офицера из штаба.

Самое ожесточённое сражение в ту ночь развернулось между нами и представителями вьетнамского мира насекомых. Выяснилось, что против орды атаковавших нас летающих, ползающих, жужжащих и жалящих существ противомоскитные сетки и репелленты не действуют. Из каждой палатки доносились шлепки и выкрики: «Гады чёртовы, вон отсюда!» К наступлению полуночи мои лицо и руки сплошь распухли от укусов.

Чтобы избавиться от этой пытки, я часто ходил проверять часовых на позициях взвода. В ту ночь, а может, в следующую, а может, ещё ночью позже – те первые ночи во Вьетнаме слились в моей памяти в одну – меня едва не пристрелил собственный подчинённый. Когда я приблизился к его окопу, он остановил меня, окликнув строго по уставу.

– Стой, кто идет?

– Чарли-2 Реальный[27]27
  По-английски – «Actual», при ведении радиопереговоров это слово означает, что на связи командир подразделения лично – АФ


[Закрыть] (мой позывной).

– Второй Реальный, ко мне. – Я сделал два шага вперёд.

– Стой. Назови президента Соединённых Штатов.

– Линдон Б. Джонсон.

– Назови министра обороны.

– Роберт С. Макнамара.

Полагая, что из моих ответов любой бы понял, что я американец, я пошёл вперёд. Очередное «Стой!», за ним звук досылаемого затвора и неприятное зрелище – винтовка, направленная на меня с расстояния в десять ярдов – заставили меня замереть на месте.

– Второй Реальный, назови заместителя министра обороны.

– Да чёрт его знает, как его зовут.

– Второй Реальный, проходи, – ответил морпех, опуская винтовку. Это был Гилюме. Когда я спрыгнул к нему в окоп, он объяснил мне причину своей повышенной бдительности. В него с напарником, Полсоном, едва не попала очередь. Он показал мне изодранный мешок с песком. «Он дал очередь прямо между нами, лейтенант, – сказал Полсон. – Чёрт возьми, да будь я на пару дюймов левее, сыграл бы, на хер, в ящик». Я отпустил древнюю шуточку о том, что едва не попавшая пуля пролетела где-то в миле отсюда, но постарался держаться подальше от израненного мешка. Вглядываясь в мрачную тьму за проволокой, я не замечал никаких признаков опасности, там были одни лишь пустынные рисовые чеки, ночью они были серыми, а не зелёными; чёрные кляксы – деревни или заросли, зубчатые очертания лесов, чернее чёрного неба. И всё равно где-то там обязательно сидел снайпер и, может быть, целился мне в голову – кто знает? Решив не давать воли воображению, я выбрался из окопа и продолжил обход, ощущая пустоту под ложечкой. Призраки, подумал я, мы дерёмся с призраками.

Через какое-то время примерно в тысяче ярдов за заграждениями вспыхнула быстротечная огневая схватка. Начали бухать гранаты и мины, пущенные из миномётов. Винтовки затрещали как поленья в костре, пара трассирующих пуль унеслась в небо над деревьями, бесшумно прочертив в нём алые линии. Загремели артиллерийские орудия – где-то далеко шёл другой бой. Все эти звуки, эти таинственные и завораживающие отзвуки боёв, казалось, отвечали на мой вопрос: да, война и вьетконговцы точно здесь, и они нас ждут.

Глава четвертая

О славных героях я книги читал,

В игре патриотов сыграть я мечтал.

Ирландская баллада

Ждали они долго. Наш батальон не участвовал ни в одном бою до 22 апреля, когда роту «B» послали на усиление разведывательного патруля, попавшего в засаду в нескольких милях к западу от высоты 327. Мы же тем временем боролись с климатом, снайперами и монотонностью жизни. В этой борьбе климат был нашим злейшим врагом.

Дни проходили одинаково. Солнце вставало часов в шесть, и, поднимаясь в небо, меняло цвет – сначала оно было красным, затем золотым и, наконец, становилось белым. Дымка над рисовыми полями испарялась, и утренний ветерок стихал. К полудню под ярким небом всё вокруг замирало. Крестьяне покидали поля и прятались в тени в своих деревнях, буйволы неподвижно лежали в лужах, при этом из грязи торчали лишь их головы и большие изогнутые рога, деревья не шевелились, как растения в оранжерее. Ветер начинал задувать с гор после обеда – горячий ветер, взметавший пыль над дорогами и запёкшимися, потрескавшимися от солнца полями, с которых уже собрали рис. Каждый раз, когда поднимался ветер, пыль была повсюду, куда ни кинь взгляд: она налетала тучами, кучами, смерчами, которые врывались в палатки, и тогда матерчатые стены вздымались словно паруса, туго натягивая растяжки, и внезапно опадали, когда воронка смерча уносилась дальше. И не мелкой была эта пыль, а густой, липнувшей ко всему, чего она касалась – к телу, винтовкам, листве на деревьях. На камбузе она облепляла все жирные предметы, и нам приходилось не только вдыхать пыль, но и есть её. И пить эту пыль нам приходилось тоже, потому что она проникала в прорезиненные мешки для дезинфицированной воды и канистры, отчего казалось, что пьёшь не воду, а тёплую грязную жижу.

Ближе к вечеру солнце заходило за горы, и на прибрежных равнинах очень рано наступали сумерки, однако с приходом этой преждевременной полутьмы становилось совсем невыносимо. Ветер стихал, и, по мере того как земля отдавала накопленное за день тепло, дышать становилось совсем уж нечем. Мы постоянно прикладывались к фляжкам, пока не раздувались животы, и старались как можно меньше двигаться. Пот ручьями лился по телам и лицам. Пыль, прилипавшая к коже, покрывала её густой липкой плёнкой. Температура воздуха не имела значения – в Индокитае местный климат нельзя мерить обычными мерками. На градуснике могло быть сегодня 98 градусов, завтра 110, послезавтра – 105[28]28
  По Цельсию 36,6, 43,3 и 40,5 градусов – АФ


[Закрыть], но все эти числа дают такое же представление о степени тамошней жары, как показания барометра – о разрушительной мощи тайфуна. Чтобы дать реальное представление о той жаре, надо рассказать о том, что она могла сотворить с человеком, а сделать это очень просто: она могла его убить, испечь его мозг, или выжимать из него пот до тех пор, пока он не свалится на землю без чувств. Пилоты и механики, жившие на базе, могли укрываться от жары в своих прохладных казармах или клубах с кондиционерами, но на периметре с нею ничего нельзя было поделать, оставалось лишь терпеть. Облегчение наступало только ночью, а с её приходом налетали тучи малярийных комаров, и начинали трещать винтовки снайперов.

Ещё одной проблемой была скука – как на любой позиционной войне. Батальон сменил бойцов АРВ, которые, мягко говоря, не испытывали энтузиазма от того, что им предоставили возможность повоевать во время контрнаступления, и уходить не торопились. А мы бы с радостью поменялись с ними местами. Вместо приключений, на которые мы надеялись, оборона аэродрома обернулась убийственно нудным занятием. По ночам мы несли караульную службу, заступали после заката, отбой давали с первыми лучами солнца. В дневное время мы чинили ржавые проволочные заграждения, копали окопы на боевых позициях, заполняли землёй мешки. Наши позиции часто переносили с места на место, то вправо, то влево, то снова вправо, в соответствии с вечно менявшимися схемами обороны, которые разрабатывали в штабе бригады. Не война, а каторга какая-то. Однажды пришло указание разместить групповое оружие в блиндажах, которые смогли бы выдерживать прямые попадания 120-мм мин – во вьетконговском арсенале эти миномёты были самой тяжёлой артиллерией. Пулемётные расчёты подошли к делу творчески и воздвигли великолепные сооружения в стиле, который можно было бы назвать «мешочным модерном». Не успели они завершить работу над этими архитектурными проектами, как было приказано их разобрать. Командир бригады генерал Карш решил, что наличие блиндажей лишит морпехов «наступательного духа», по поводу чего Салливан заметил, что его подчинённые после нескольких недель непрерывной работы под жарким солнцем и без мытья готовы уже наступать и нападать на кого угодно так, что дальше некуда.

Карш с подполковником Бейном довольно часто выбирались на периметр, и было занятно наблюдать за тем, насколько они разные. Подполковник выглядел как боевой морпех на все сто, да и был таковым – с резкими манерами, грузный, лицо его казалось одновременно и уродливым, и привлекательным. Нос его, весь развороченный и несуразно большой, шрамы на теле и суровый усталый взгляд говорили о том, где он побывал, больше, чем записи в его личном деле и ленточки на груди. Лицо его и в самом деле было уродливым, но оно светилось чувством собственного достоинства, присущего тем, кому пришлось пострадать на войне телесно и душевно. Подполковник сполна отдал свой долг под огнём, и потому принадлежал тому древнему братству, куда нельзя попасть благодаря деньгам, положению в обществе или связям среди политиков.

А вот командир бригады – высокий, но с брюшком – был совсем другим человеком. Чтобы выглядеть браво, он обматывал шею под накрахмаленной боевой курткой зелёным аскотским галстуком. Его ботинки и звёзды на воротнике сияли, и группка штабных офицеров всегда следовала за ним хвостиком, когда он обходил периметр. Во время своих экскурсий он несколько раз пытался поговорить с нами по-мужски, но у него каждый раз получалось не очень. Однажды он заявился на мой командный пункт, когда я брился, налив воды в каску. Когда я попытался стереть с лица пену, этот лощёный тип в накрахмаленной форме с острейшими стрелками уважительно замахал рукой. «Не надо, лейтенант, – сказал он. – Соблюдаете гигиену в полевых условиях. Приятно видеть. Продолжайте». Я продолжил, но меня поразило это притворное дружелюбие, потому что сказал он это как будто какой-то политик во время предвыборной кампании.

* * *

Увертюра к контрнаступлению началась в конце марта. Здесь я использую термин «контрнаступление» приблизительно, потому что шум, который доносился до нас каждую ночь, был более похож на серию разрозненных перестрелок, чем на организованное сражение. Пулемёты начинали стрелять размеренно, короткими очередями, они становились всё длиннее и длиннее, пока не начинался один сплошной продолжительный грохот, который неожиданно обрывался. Затем снова звучали размеренные очереди. Время от времени разрывалась мина с коротким глухим звуком, при котором в голову неизбежно приходили мысли о разодранном мясе и переломанных костях. Всю ночь бессистемно бухала тяжёлая артиллерия, и бледные отсветы от разрывов снарядов вспыхивали над силуэтами далёких холмов. Бои иногда шли довольно недалеко от аэродрома, но до нас не доходили, если не считать привычных снайперов, и странно как-то было сидеть в окопах, зная, что другие бойцы убивают и погибают менее чем в миле от нас.

Чтобы бойцы не расслаблялись, ротный комендор-сержант, широкоплечий бодрячок по фамилии Маркан, отправлял их на позиции, каждый раз предвещая неминуемое нападение. «Сегодня они нападут. Га-ран-тировано. Нападут на нас». Но ничего так и не происходило. Считалось, что проводится контрнаступательная операция, а наша роль в ней сводилась к составлению подробных докладов о том, какого вида огонь и когда мы слышали прямо по фронту от секторов, выделенных нашим взводам. Кто и что делал с этой информацией – точно сказать не могу, но она, наверное, помогала офицеру по разведке в штабе батальона составлять карту обстановки, на которой отмечались места дислокации своих и вражеских войск. Как-то раз он мне её показал. Основной рубеж обороны представлял собой зелёную линию, вычерченную стеклографом. Далее за ней роились прямоугольники, означавшие вьетконговские батальоны и отдельные роты, которые охватывали полукругом аэродром. Больше всего войск было сосредоточено с юга и с запада. Зрелище это заставляло всерьёз задуматься и озадачиться: у коммунистов там было войск численностью с дивизию, но мы до сих пор не видели не единого солдата противника. Посмотрев на карту, затем на рисовые поля, и снова переведя взгляд на карту, я почувствовал ту же лёгкую тошноту, что и тогда ночью в окопе Гилюме. Тогда в тех полях сидел один снайпер-призрак. А теперь там возникла целая дивизия призраков.

В тот же месяц был ранен Гонзалез. Это была наша первая потеря. Он руководил группой, устанавливавшей проволочное заграждение, и забрёл на минное поле, которое Рафф-Паффы должны были разминировать перед тем как мы их сменили. Не то они плохо поработали, не то вьетконговцы, которые, по слухам, были в их рядах, преднамеренно оставили на месте несколько мин. Это были маленькие противопехотные мины, предназначенные скорее для нанесения увечий, чем смертельных поражений, и та, на которую наступил Гонзалез, сделала именно то, для чего была предназначена. Взрывом его подбросило в воздух, и его левая ступня превратилась в побитый и окровавленный кусок мяса внутри изодранного в клочья ботинка. Он мог так и умереть там от потери крови, но младший капрал Сэмпсон подполз к нему на животе, проверяя землю на присутствие мин штыком, расчистил в минном поле проход, взвалил раненого себе на плечи и вынес его в безопасное место. Сэмпсона представили к медали «Бронзовая звезда». Гонзалеза с тех пор мы не видели. Его эвакуировали в Штаты, и последнее, что мы о нём слышали, было то, что он находится на излечении в госпитале ВМС на Окинаве. Ступню ему ампутировали.

Мы искренне сожалели о том, что его не стало рядом – не потому, что он был каким-то особенным человеком, а просто потому что он был одним из нас. Питерсон, обеспокоенный тем, что настроение солдат в роте упало, приказал командирам взводов провести беседы с подчинёнными. Мы должны были напомнить им, что находимся в районе боевых действий, и что им придётся привыкнуть к потерям, потому что Гонзалез, будучи первой нашей потерей, наверняка не последняя. При мысли о том, что мне придётся выступить с подобными назиданиями, я почувствовал себя обманщиком, – я ведь ничего не знал о том, как воюют на самом деле – но беседу я всё же провёл. С наступлением сумерек взвод собрался у меня на командном пункте, как высокопарно именовалась моя хибарка. Сгрудившись вокруг меня, как футболисты вокруг полузащитника, с касками подмышкой, с лицами, в которые пыль въелась настолько, что глаза глядели словно из-под красных масок, они терпеливо выслушали речь зелёного второго лейтенанта о суровых реалиях войны. Закончив, я попросил задавать вопросы. Задали только один вопрос: «У Хосе всё будет нормально, лейтенант?» Я сказал что будет, за исключением того, что ногу ампутировали. Несколько человек закивали. Они услышали то, что единственно их интересовало, и было им совершенно наплевать на всё остальное, что я мог им сообщить. С их другом всё будет хорошо. Я приказал им разойтись и, глядя, как они уходят, по двое и по трое, я в очередной раз поразился редкой сердечности, с какой эти самые обычные люди относились друг к другу.

Новые потери не заставили себя ждать. Больше всего их было в Третьем Девятого. Но лишь небольшая их часть была нанесена действиями противника, остальные представляли собой солнечные удары и несчастные случаи – неудачные стечения обстоятельств, без которых на войне не обойтись. Случалось, часовые нервничали и по ошибке стреляли в других морпехов. Несколько человек погибли или получили ранения в результате таких случайных выстрелов. Один раз вышло так, что винтомоторный самолёт «Скайрейдер», получивший серьёзные повреждения от огня ПВО, совершал аварийную посадку на полосу. Пилот самолёта сбросил все бомбы за исключением одной 250-фунтовой, которая почему-то не отцепилась от пилона. Да уж, за исключением… Бомба взорвалась, уничтожив и пилота, и самолёт, при этом ещё несколько авиаторов, находившихся неподалёку, получили ранения. Поражали нас и болезни, тоже неизбежные на войне, хотя и с менее серьёзными последствиями. В основном это были понос и дизентерия. Время от времени объявлялась малярия, но мы принимали горькие таблетки, и это её предотвращало. От этих таблеток кожа у всех приобретала желтоватый оттенок. Я слышал, что два морпеха умерли от малярийной гемоглобинурии. Было и более распространённое заболевание, которое я подхватил той весной – ЛНП, т. е. «лихорадка неясного происхождения». При нём, как правило, немного повышалась температура, болело и воспалялось горло, и человека охватывало ощущение измождённости, усугублявшейся жарой.

Эти болезни возникали в основном из-за условий, в которых мы жили. Мы с изумлением читали о роскошных благах, осыпавших сухопутные войска США. Мы прозвали армейских солдат «солдатами с мороженым», потому что жизнь морпехов в I корпусе была суровой, как и положено пехоте. По ночам в наших хибарках было полным-полно пыли, грязи и москитов. На первое у нас были только варёные рис и бобы. На второе и десерт – сухпай. Дошло до того, что я уже не мог без тошноты даже смотреть на эти жестянки, за исключением персиков и груш. В том климате единственное, что лезло в глотку – персики и груши. Полевых душевых у нас сначала не было, зачастую не хватало воды даже для питья, не говоря уже о мытье, и большая часть этой воды была зелёной, как гороховый суп, бурдой, которую мы брали из деревенских колодцев. Воду дезинфицировали с помощью таблеток гализона, отчего она отдавала йодом. Эта вода, даже с добавлением таблеток, действовала как слабительное, и главный запах, который всегда будет ассоциироваться у меня с Вьетнамом – это туалетный запах фекалий и извести. Туалетной бумаги не хватало, не считая листочков из упаковок с сухим пайком, и из-за экскрементов, засыхавших в волосах у заднего прохода, отсутствия помывок, постоянного потовыделения, в обмундировании, заскорузлом и побелевшем от высохшего пота, мы дошли до того, что наш собственный запах стал для нас невыносим.

Если же забыть обо всех этих неприятностях, жили мы в тот период липовой войны не так уж плохо. До сезона муссонных дождей с его невзгодами оставалось ещё несколько месяцев, равно как и до начала войны на истощение с её убийственной игрой в «короля горы». Близость к опасности позволяла нам воображать, что здесь и в самом деле опасно, и потому вести себя так, как подобает воюющим пехотинцам. Наше самомнение подогревали авиаторы, жившие на базе. Эта кучка механиков и техников, мало похожих на солдат, прожила тут немало недель в те времена, когда их отделяла от вьетконговцев лишь тонкая и ненадёжная цепь ополченцев из АРВ. Теперь же, когда их стала охранять бригада морской пехоты, они могли залезать по ночам в кровати, не опасаясь, что кто-нибудь перережет им горло, пока они будут спать. Мы постоянно слышали от них: «Как я рад, что вы теперь здесь – слов нет!» Двери их клубов всегда были распахнуты для нас, и мы всегда могли ожидать, что нас всех хотя бы один раз за вечер угостят бесплатным пивом. В их глазах мы были героями, и мы играли эту роль на все сто, постоянно рассказывая о том, как нам приходится уклоняться от пуль на периметре, о котором они думали, что это где-то на краю света.