Текст книги "Врач из будущего. Мир (СИ)"

Автор книги: Федор Серегин

Соавторы: Андрей Корнеев
сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 23 страниц)

– Вы говорите о гипотетических рисках! – голос Виноградова зазвенел сталью. – Я говорю о реальных больных в реальных палатах! У меня их сотни! И всем им нужна помощь сейчас, а не гипотетическая защита от того, что, возможно, случится через десять лет! Вы предлагаете растрачивать ограниченные ресурсы – время врачей, деньги, койки – на здоровых! Это аморально!

Катя встряла в разговор прежде, чем Лев решил, что пора. Её голос, всегда такой ровный и спокойный в быту, теперь звучал чётко, как дикторский, и каждое слово было подкреплено цифрой.

– Владимир Никитич, Александр Леонидович, позвольте внести ясность. Речь не о «здоровых». Речь о людях с выявленными, измеримыми факторами риска. Гипертонией. Ожирением. Повышенным холестерином. Это не здоровье, это предболезнь. А теперь – математика, не эмоции. – Она открыла лежавшую перед ней тонкую папку. – По нашим данным, стоимость пожизненного содержания и медицинского обслуживания одного инвалида первой группы после перенесённого инсульта составляет в среднем двенадцать тысяч рублей в год. Срок жизни после инсульта – в среднем семь лет. Итого – восемьдесят четыре тысячи рублей на одного человека. Стоимость десятилетней программы профилактического наблюдения, коррекции питания и, в перспективе, медикаментозной поддержки для ста человек группы риска – около пяти тысяч рублей в год на всех. Пятьдесят тысяч за десять лет. Даже если наша программа предотвратит всего один инсульт из ста – мы уже в огромном экономическом плюсе. А если предотвратит пять? Десять? Это не вопрос этики, господа. Это вопрос арифметики государственного выживания в условиях, когда каждый трудоспособный гражданин на счету.

В наступившей тишине было слышно, как Миша смущенно возит вилкой в тарелке. Виноградов побледнел. Он смотрел на Катю не с гневом, а с каким-то новым, сложным чувством – возможно, с признанием, что против логики цифр не попрёшь. Мясников же смотрел на Катю с нескрываемым восхищением. Между ними, двумя полярными мыслителями, словно проскочила искра взаимопонимания.

– Вы… вы считаете не только диагнозы, но и деньги, – сказал Мясников, и в его голосе прозвучало уважение. – И вы правы. Медицина будущего – это синтез клинической мысли, биологии и экономики. Без этого синтеза мы будем вечно бежать за поездом, который уже ушёл.

Он повернулся к Виноградову, и тон его стал менее конфронтационным, более деловым.

– Владимир Никитич, я не собираюсь отбирать у вас ваших больных. Я предлагаю создать систему, которая будет поставлять вам меньше больных. С более лёгкими, контролируемыми формами. Представьте: к вам придёт не гипертоник с давлением 220 на 130, гипертрофией левого желудочка и начинающейся почечной недостаточностью, а человек с давлением 150 на 95, которому мы уже пять лет назад скорректировали диету, образ жизни и назначили лёгкие препараты. С кем из них вам будет проще работать? Кого вы с большей вероятностью спасёте для полноценной жизни?

Виноградов молчал. Он пил воду маленькими глотками, избегая встречи взглядами. Конфликт не был исчерпан, но его острота спала. Стороны заняли позиции.

И тут Лев решил сделать ход. Рискованный, но необходимый.

– Александр Леонидович, Владимир Никитич, – его голос прозвучал спокойно и весомо. – Мы все здесь собрались не для того, чтобы делить власть или амбиции. Мы собрались, чтобы создавать новую медицину. Для этого нужны и классическая школа, глубина клинического мышления Владимира Никитича, и прорывная, стратегическая мысль Александра Леонидовича. «Программа СОСУД» – это не отдельное княжество. Это направление внутри большого «Ковчега». И пока не будет построен отдельный кардиологический центр, о котором мы все мечтаем, я предлагаю работать вместе. Владимир Никитич остаётся заведующим всеми терапевтическими отделениями. Он – наш клинический фундамент. Александр Леонидович возглавляет научно-исследовательское кардиологическое направление и «Программу СОСУД». А в роли арбитра и моста между наукой и клиникой, в роли главного научного консультанта программы, я предлагаю утвердить Владимира Никитича. Без этого его авторитета и опыта нам не обойтись.

Наступила гробовая тишина. Виноградов поднял на Льва взгляд, в котором читалось потрясение. Его не отодвинули в сторону, его… включили. На почётную, но реальную роль. Мясников нахмурился, обдумывая. Он помнил свои условия – полная автономия. Но то, что предлагал Лев, было не ограничением автономии, а созданием кооперации.

– Вы предлагаете нам работать в связке, – сказал наконец Мясников. – Не как оппонентам, а как коллегам, дополняющим друг друга.

– Именно так, – твёрдо сказал Лев. – А в случае возникновения спорных клинических ситуаций, где интересы пациента требуют немедленного решения, я лично беру на себя роль арбитра. И решение будет приниматься не на основе регалий или должностей, а исключительно на основе интересов пациента. Я даю вам слово.

Мясников долго смотрел на Льва, потом перевёл взгляд на Виноградова. Седой терапевт сидел, опустив глаза, его пальцы медленно сжимали и разжимали салфетку.

– Я уважаю Владимира Никитича как сильнейшего клинициста Союза, – произнёс наконец Мясников. – И если он согласен не чинить административных преград работе нового направления… если он готов быть консультантом, а не оппонентом… то я, пожалуй, готов к такому сотрудничеству. На экспериментальной, пробной основе.

Все взгляды устремились на Виноградова. Тот медленно поднял голову. В его глазах уже не было гнева, только усталая, горькая мудрость и тень былой гордости.

– Я… не собираюсь «чинить преград». Моё дело – лечить. Если ваши методы… программы… действительно будут уменьшать поток тяжёлых больных ко мне в отделение… – он сделал паузу, подбирая слова. – … то у меня не будет к ним претензий. Консультировать… я, пожалуй, смогу.

Это была не капитуляция. Это было перемирие на тяжёлых, но приемлемых условиях. Напряжение в воздухе рассеялось, словно его разрезали ножом. Жданов тихо вздохнул с облегчением. Катя позволила себе лёгкую улыбку. Миша радостно заёрзал на стуле.

Остаток ужина прошёл уже в деловой, рабочей атмосфере. Обсуждали планы исследований, необходимость создания банка сывороток, организацию первой когорты наблюдения. И под конец, уже ближе к полуночи, Лев увидел, как Мясников и Виноградов, отойдя в сторону к окну, о чём-то тихо, но оживлённо беседуют. Не как друзья ещё, но уже и не как враги. Как коллеги, нашедшие общий, пусть пока очень узкий, путь.

Когда гости стали расходиться, Мясников задержался, прощаясь с Львом.

– Вы тут… интересный мирок создали, Борисов, – сказал он, закуривая папиросу. – С балансом сил, с интригами, с компромиссами. Настоящая научная республика. Тяжело управлять?

– Управлять – нет, – честно ответил Лев. – Направлять – да. Но когда видишь, как после спора люди начинают вместе думать над одной задачей… это стоит любых усилий.

– Ну что ж, – Мясников кивнул, выпуская струйку дыма. – Посмотрим, что из этого выйдет. Но воздух здесь, повторюсь, правильный. Дышится. И работать хочется.

* * *

Было уже около полуночи, когда Лев и Катя наконец остались одни в своей квартире, проводив компанию из кафе. Андрей давно спал, Марья Петровна – тоже. Тишина была густой, сладкой, напоённой усталостью и тихим удовлетворением от прожитого дня. Они сидели на диване в гостиной, притушив свет, пили тёплую воду с лимоном.

– Получилось, – сказала Катя, положив голову ему на плечо. – С грехом пополам, с нервами, но получилось. Мясников в деле. Виноградов не сломался, не ушёл. Юдин, кажется, даже проникся уважением к этой бюрократической возне.

– Пока получилось, – поправил Лев, гладя её волосы. – Это только начало. Теперь нужно, чтобы эта связка заработала. Чтобы Виноградов не чувствовал себя отставным, а Мясников – скованным. Нужно дать им общую, конкретную задачу. Не абстрактную «программу», а, например, разработку первого отечественного протокола ведения артериальной гипертензии. От скрининга до терапии.

– И протокола реабилитации после инфарктов, – добавила Катя. – У Леши уже есть наработки. Можно соединить. Получится сквозная линия: профилактика – острое состояние – восстановление.

Они говорили тихо, обрывками фраз, почти шепотом. Это был их способ отдыхать – строить планы, мысленно двигать фигуры на шахматной доске их общего дела. За окном спал «Ковчег», тёмный и величественный, усеянный редкими огнями дежурных окон. Казалось, что главная буря миновала. Осталась только эта мирная, утомительная, но такая важная работа.

Идиллию разорвал резкий, вибрирующий, настойчивый звонок. Не по обычному телефону, а по тому, что стоял на отдельном столике в кабинете Льва. Аппарат ВЧ. Правительственная связь.

Лев замер на секунду. Катя подняла голову, и в её глазах он прочитал то же самое внезапное, леденящее предчувствие. Он встал, прошёл в кабинет, щёлкнул выключателем. Жёсткий свет лампы упал на чёрный, громоздкий аппарат. Лев снял трубку.

– Слушаю.

Голос в трубке был знакомым, но настолько сдавленным, неестественно тихим и лишённым всяких интонаций, что он с первого слова не признал его. Потом понял – Иван Петрович Громов. Их старый куратор, старый друг.

– Лев Борисович, – голос был похож на шёпот из могилы, лишённый привычной грубоватой теплоты. – Завтра в шесть ноль-ноль. Товарная станция, тупик за третьим пакгаузом, тот, что у водонапорной башни. Будь один. Встречай гостя из Москвы. С вопросами по твоему «урановому» предложению. Приготовься. Разговор будет серьёзный.

Щелчок.

Лев медленно положил трубку. Рука была сухой, не дрожала. Он стоял, глядя на чёрный ящик телефона, ощущая, как всё, о чём они только что говорили – Мясников, Виноградов, протоколы, «Здравница» – мгновенно теряет вес, уходит на второй план, становится игрушечным, бутафорским. Возвращалась тень. Та самая, от которой он когда-то, в мае сорок четвёртого, в кремлёвском кабинете, попытался отгородиться, передав инициативу. Тень Большой Игры. Тень грибовидного облака.

Он вышел в гостиную. Катя стояла посреди комнаты, заломив руки, с лицом, из которого ушёл весь цвет.

– Что? – спросила она одним только движением губ.

– Громов, – ответил Лев. Его собственный голос прозвучал чужим, плоским. – Завтра в шесть утра. Товарная станция. Встречать гостя по «урановому» вопросу.

Он подошёл к окну, распахнул форточку. Ледяной воздух ворвался в комнату, смешавшись с теплом. Лев стоял, глядя в тёмную прорубь ночи над Волгой, и чувствовал, как внутри него сходятся две реальности. Одна – Льва Борисова, генерал-лейтенанта, строителя «Ковчега», мужа, отца. Другая – призрак Ивана Горькова, испуганного беженца из будущего, который знал, чем вся эта ядерная гонка кончится. Грибовидными облаками над Хиросимой и Нагасаки. Сорока годами холодной войны, съедающей ресурсы наций. Случайностями, которые едва не приводили к концу света.

«Иван Горьков боялся бы этого дня, – думал он, вдыхая колючий морозный воздух. – Он бы пытался увернуться, спрятаться, забыть. Потому что он знал финал». Но Лев Борисов стоял и смотрел в ночь, и знал другое. Он знал, что если не они, не его страна, первой овладеет этим знанием, этим страшным огнём, то это сделает кто-то другой. И тогда это грибовидное облако накроет его сына, его «Ковчег», его Катю, его страну. Всех тех, кого он теперь считал своими. Выбора не было. Не было его с самого момента, когда он решил не просто выживать, а менять мир.

Завтра в шесть утра на занесённой снегом товарной станции начнётся новая война. Без выстрелов. Без линии фронта. Но с такими ставками, по сравнению с которыми все споры с Марковым казались детской игрой в песочнице.

Он закрыл форточку, повернулся к Кате. Она смотрела на него, и в её глазах он прочёл не страх, а ту же самую, уже принятую решимость. Они были в этой игре вместе. До конца.

– Всё будет в порядке, – сказал он, и это была не пустая утешительная фраза, а констатация факта, приказ самому себе. – Это просто ещё один фронт. Нам не впервой.

Она кивнула, молча подошла и обняла его, прижавшись щекой к груди. Они стояли так посреди тёплой, тихой комнаты, за окном которой спал их хрупкий, отстроенный с таким трудом мир. И за окном уже собиралась новая, куда более страшная буря. Но они были вместе. А это значило больше, чем любые грибовидные облака и любые игры могущественных держав.

Лев знал: завтра начнётся самое важное. Но сегодня, в этой тишине, ему нужно было просто быть здесь. С ней. И это давало силы встречать всё, что угодно.

Глава 13
Невидимый фронт

Вода с лимоном в стаканах была ещё тёплой, а в воздухе уже висело холодное, незнакомое будущее. Лев поставил свой стакан на стол, услышав, как на лестничной площадке хлопнула дверь – уходили Жданов, Виноградов, Мясников, унося с собой споры о гипертонии и диетах, которые теперь казались невероятно далёкими, почти идиллическими.

Катя собрала папки с протоколами, её движения были чёткими, без суеты. Она не спрашивала «что случилось?». Она слышала его сторону разговора.

– Так что за гость из Москвы? – спросила она, протирая стол.

– Не просто гость. По «урановому вопросу». Встреча обещает быть интересной.

– Значит, пришли не за исполнителем, – сказала Катя, глядя на него. В её глазах не было страха, только быстрая, аналитическая работа. – Им нужен архитектор системы, который понимает масштаб угрозы, о которой они сами, возможно, лишь догадываются. Значит, твоя позиция – единственный в стране эксперт. Не проситель, не подрядчик. Эксперт.

Лев кивнул, её холодный расчёт действовал как укол кофеина. Он сел за стол, достал блокнот. Иван Горьков в панике лихорадочно рылся бы в памяти, пытаясь вспомнить всё об лучевой болезни. Лев Борисов начал с трёх пунктов: штат, автономия, полный доступ к данным. Без этого любая работа превратится в профанацию, в игру в слепую со смертью.

– Алёшу нужно подключить, – сказала Катя, читая его мысли. – У него допуск, фронтовая закалка и он знает, что такое работать под грифом «совершенно секретно». И он тебе верит абсолютно.

– Вызвать его сейчас не получится, – Лев взглянул на часы. – Сейчас ночь на дворе. Но в шесть утра на той станции я должен понимать, кого требую в команду. Лешка – первый в списке.

Он допил воду, ощущая во рту кислоту и лёгкую горечь. Не от лимона, от осознания. Позади была война с видимым врагом, с кровью, гноем, осколками. Впереди – война с врагом, которого нельзя увидеть, пощупать, услышать. И исход её зависел не от храбрости, а от точности прибора, от грамма в анализе крови, от вовремя замеченного отклонения в лейкоцитарной формуле.

Он подошёл к окну. «Ковчег» спал, лишь в редких окнах горел свет – дежурные службы, лаборатории, где шла своя, тихая борьба за жизнь. Он построил эту крепость против одной войны. Теперь ему предстояло возвести в ней новый бастион. Невидимый.

Товарная станция в шесть утра была царством промозглого холода, пара от паровозов и угольной пыли. Лев в шинели и теплой шапке чувствовал себя здесь чужеродно. Не было делегаций, чёрных «ЗиСов». У третьего пакгауза, уступами уходившего в предрассветную мглу, стоял одинокий «ГАЗ-М1», из радиатора которого тоже шёл пар.

Из машины вышел не высокопоставленный московский чиновник, а полковник Артемьев. В длинном гражданском пальто, без знаков различия, но с неизменной выправкой. Его лицо в сером свете зари казалось высеченным из камня.

– Лев Борисович, – кивнул Артемьев, протянув руку. – Пройдёмте.

Он повёл Льва не в здание, а в сторону одинокой, запертой на амбарный замок «будки» – будто бы сторожки для путевых обходчиков. Внутри пахло махоркой, олифой и пылью. На грубом столе – два стакана, жестяной чайник и папка с грифом «ОВ» (Особой важности).

Артемьев сел, жестом пригласил Льва последовать его примеру.

– Задачи ставятся следующие, – его голос был сух, лишён интонаций, как текст секретной директивы. – Обеспечить долгосрочную работоспособность и безопасность здоровья особого контингента специалистов на объекте №1 и сопряжённых предприятиях. Угрозу вы понимаете. Ресурсы будут предоставлены по первому требованию. Результаты – конкретные, измеримые протоколы и методики – требуются в оперативном порядке.

Лев не стал кивать. Он открыл свой блокнот.

– Ресурсы – это не только деньги и пайки, Алексей Алексеевич. Для решения такой задачи нужна не лаборатория, а институт. Институт радиационной медицины и безопасности в структуре ВНКЦ «Ковчег». С независимым штатом, своим клиническим и исследовательским сектором, отделом дозиметрии и гигиены труда. Без этого мы будем ставить заплатки, а не строить систему защиты.

Артемьев медленно выдохнул, его взгляд стал пристальным, изучающим.

– Интересно. Вы просите не меньше контроля, а больше. Фактически – создаёте у себя структуру, которая будет дублировать, а в чём-то и подменять функции санитарного надзора на этих объектах.

– Я прошу создать инструмент, который будет эти функции выполнять эффективно, – поправил Лев. – Потому что сейчас их, по сути, нет. А цена ошибки – не брак на конвейере, а необратимое поражение организма, тихая эпидемия, которую заметят, когда лечить будет некого и нечем.

Наступила пауза. Артемьев налил в стаканы остывший чай.

– Директором такого института, по понятным причинам, может быть только человек с соответствующим уровнем допуска и опытом работы в условиях секретности. Я внёс кандидатуру. Морозов Алексей Васильевич. Ваш однокурсник, генерал-лейтенант, начальник вашего же управления. Вы согласны?

Лев почувствовал горькое удовлетворение. Они мыслили с ним в одной парадигме. Это облегчало и пугало одновременно.

– Полностью. Он идеальная кандидатура.

– Тогда институт будет создан, – отхлебнул чаю Артемьев. – Приказ за подписью товарища Берии будет подготовлен в течение недели. Теперь о доступе к данным. Он вам будет предоставлен. Но есть одно условие. Не государственное, а скорее личное.

Лев поднял взгляд. Артемьев смотрел на него без обычной стальной отстранённости. В его глазах читалось что-то другое – расчётливый, холодный интерес карьериста, который видит уникальный шанс.

– Вы мне должны, Лев Борисович, – тихо сказал полковник. – За перевод вашего отца, за закрытие тех деликатных моментов с вашими «рационализаторскими» методами в военные годы. Я покрывал вас, потому что видел результат.

Теперь результат нужен мне. Мне нужна не просто отчётность. Мне нужна понятная, блестящая, чистая победа. Та, которую можно будет положить на стол в Лубянском или в Кремлёвском кабинете и сказать: «Вот система, которую мы создали. Она работает. Она спасает ценные кадры Родины». Мне нужно, чтобы эта ваша радиационная медицина стала образцовой, эталонной. Чтобы её ставили в пример. Чтобы моё имя было неразрывно связано с её успехом. Вы создаёте щит для физиков. А я хочу, чтобы этот щит стал моим служебным щитом. Вы понимаете?

Лев понимал. Это был неприкрытый карьеризм, но карьеризм особого, советского толка – не просто «выслужиться», а привязать свою судьбу к реальному, мощному, перспективному делу. Артемьев не просто давил, он предлагал сделку. Не «я тебя покрываю – ты мне служишь», а «я даю тебе все возможности – ты делаешь мне безупречную карьеру». Это было даже честнее.

– Я понимаю, – медленно сказал Лев. – Значит, нам нужен не просто результат. Нужен эталон. Первый в мире комплексный институт подобного профиля. Для этого, Алексей Алексеевич, мне нужен не только доступ к данным по «особому контингенту». Мне нужны все сводки по заболеваемости и травматизму с урановых рудников, обогатительных комбинатов и заводов, которые курируются сейчас. Чтобы понимать масштаб бедствия и начать работать на опережение. Не только для физиков в «шарашках», но и для тысяч рабочих в шахтах, которые об этой угрозе даже не подозревают.

Артемьев замер, его пальцы сжали стакан. Лев видел, как в его голове идёт оценка: риск запроса такой информации против потенциальной грандиозности «проекта». Риск провала против головокружительной высоты успеха.

– Вы… мыслите на несколько шагов вперёд, – наконец произнёс полковник, и в его голосе впервые прозвучало нечто, отдалённо напоминающее уважение. – Этим вы либо подписываете себе приговор, либо создаёте памятник при жизни. Данные будут в течение десяти дней. Но, Лев Борисович… – он отпил чаю, поставил стакан с тихим стуком. – Если этот ваш институт хоть раз, хоть в чём-то крупно облажается… памятника не будет. Будет только приговор. И я буду тем, кто его приведёт в исполнение. Для карьеры иногда полезнее похоронить провальный проект, чем быть его куратором. Мы поняли друг друга?

– Совершенно, – Лев встал. Холод в будке проник уже под шинель. – Мы начинаем работу сегодня. Через десять дней жду данные.

Он вышел на промозглый перрон. Рассвет только-только начинал размывать чёрную крапу ночи над крышами пакгаузов. Он сделал первый шаг в новую войну. И его союзником в ней был холодный, расчётливый чекист-карьерист. Парадоксально. Но в этой новой, невидимой реальности, возможно, только такие союзники и могли быть полезны.

Он шёл обратно к своей машине, припаркованной у вокзала, и думал о том, как будет объяснять Леше, что тот теперь директор института, борющегося с угрозой, которой официально не существует. Потребуется весь его хирургический такт. И, возможно, бутылка коньяку, припасённая на крайний случай.

* * *

Кабинет Алексея Морозова в Управлении стратегической реабилитации ещё не обжитый. На столе – стопки бумаг, чертежи «Здравницы», фотография Анны Семёновы. В десять утра здесь было тесно.

Лев сидел на стуле, откровенно уставший после бессонной ночи и встречи с Артемьевым. Напротив – Леша, слушавший его, не перебивая. Справа – Миша Баженов, нервно теребящий карандаш, слева – Крутов, с инженерной невозмутимостью изучавший потолок. В дверях стоял Пшеничнов, микробиолог, привлечённый по рекомендации Льва – его интерес к воздействию излучений на клетку мог быть ключевым.

– … Таким образом, – закончил Лев краткий, сухой отчёт о встрече, – мы создаём Институт радиационной медицины и безопасности. Директор – Алексей Васильевич. Задачи – три основных фронта.

Он перечислил по пальцам:

– Первый. Дозиметрия. Нам нужно научиться измерять невидимое. Без этого мы слепцы. Задача Крутова и Баженова – создать первые рабочие образцы индивидуальных дозиметров. Сейчас, насколько я понимаю, используют в основном фотоплёнку, которая темнеет?

– Да, – кивнул Крутов. – Плёнка в кассете, как в фотоаппарате. Проявил – по степени почернения оценил дозу гамма-излучения. Метод грубый, с запозданием, кассеты вечно теряют или засвечивают. Для ежедневного контроля физиков – непригодно. Нужен прибор, который покажет дозу здесь и сейчас.

– Я читал про ионизационные камеры, – оживился Миша. – Две пластины, напряжение между ними, ионизирующее излучение вызывает ток… По силе тока можно судить…

– Можно, – перебил его Крутов, скептически хмыкнув. – Если ты готов таскать с собой ящик размером с патефон и возиться с калибровкой после каждого толчка. Физикам нужно что-то карманное, простое, как часы.

– А если не ионизационная, а сцинтилляционная? – встрял Лев, рисуя в воздухе схему. – Кристалл, который светится при облучении. Этот свет улавливает фотоумножитель… Сигнал можно усилить, вывести на стрелочный индикатор…

Все замолчали, глядя на него. Идея была элегантна, но…

– Фотоумножитель, Лев Борисович, – с каменным лицом произнёс Крутов, – это лампа размером с поллитровую банку, которая требует высокого стабильного напряжения, боится вибраций и стоит как два моих оклада. Карманный дозиметр на фотоумножителе? Это фантастика.

– Тогда делаем два направления, – решил Леша. Его голос прозвучал твёрдо, без тени сомнений. Он принял решение, как на командном пункте. – Первое, срочное. Усовершенствуем плёночный дозиметр. Миша, твоя задача – разработать максимально простую, дуракоустойчивую кассету. Чтобы её нельзя было засветить по дурости, чтобы плёнку легко менять. Чтобы завтра мы могли начать хоть какие-то замеры. Второе, стратегическое. Крутов, вы берёте сцинтилляционный принцип. Ваша цель – создать лабораторный, стационарный эталонный прибор для точных измерений и калибровки тех самых «дуракоустойчивых» кассет. Срок на первое – две недели. На второе – три месяца.

Миша кивнул с энтузиазмом. Крутов, после паузы, тоже кивнул – ему дали сложную, интересную задачу, а не указали «сделай проще».

– Второй фронт, – продолжил Лев, глядя на Лешу и Пшеничнова. – Клинический протокол. Что мы будем смотреть у этих людей ежедневно, еженедельно, ежемесячно? Пульс и давление – это фон. Нам нужны маркеры поражения. Алексей Васильевич, вы и Алексей Васильевич (он кивнул на Пшеничнова) разрабатываете программу. Обязательный развёрнутый анализ крови с акцентом на лейкоцитарную формулу – количество лимфоцитов, нейтрофилов. Поражение костного мозга идёт волнами, и сдвиг формулы может быть первым звоночком. Осмотр кожных покровов и слизистых – лучевые дерматиты. Контроль функции почек и печени. И – самое главное – жёсткий, тотальный учёт всех жалоб. На слабость, на тошноту, на головную боль. Любая мелочь.

– Мы составим карту наблюдения, – сказал Леша. – Как на фронте карту обстрелов. Чтобы видеть очаг поражения до того, как он станет критическим.

– Третий фронт – мой, – Лев откинулся на спинку стула, чувствуя тяжесть в висках. – Я пишу первичные «Правила радиационной гигиены». Основной принцип прост, как молоток: снизить дозу любыми способами. Время. Меньше находиться в зоне. Расстояние. Дальше от источника. Экранирование. Свинец, бетон, вода. И главный принцип, который должен стать нашей мантрой: ALARA. As Low As Reasonably Achievable. Доза – настолько низко, насколько разумно достижимо. Не «в пределах нормы». Настолько низко, насколько это физически возможно при выполнении работы.

В кабинете повисла тишина. Все пятеро – врач, химик, инженер, микробиолог и генерал – сидели и понимали, что только что заложили фундамент науки, которой в их стране официально не существовало.

– Ну что ж, – хрипло произнёс Леша, первым нарушив молчание. – Приступим. Враги видны. Задачи ясны. Осталось только всё это сделать.

В его голосе не было пафоса. Только усталая решимость человека, который слишком много раз шёл в атаку и знал, что первый шаг – самый тяжёлый.

Через три недели.

Инженерный цех Крутова напоминал пещеру алхимика, скрещённую с оружейной мастерской. В воздухе пахло озоном, канифолью, металлической стружкой и махоркой. В углу дымила паяльная лампа. На верстаке, под яркой лампой без абажура, лежали два принципиально разных предмета.

Первый был прост, даже груб. Алюминиевый пенал размером с пачку «Беломора». Внутри – кассета для узкой фотоплёнки, затвор из свинцового стекла, который сдвигался только при установке на специальную стойку (чтобы избежать засветки), и миниатюрный рычажок-счётчик, фиксирующий факт открытия. «ДКП-1. Дозиметр карманный плёночный, модель первая», – прочёл Лев бирку, сделанную рукой Миши. Примитивно. Но это была работающая примитивность. Таких можно было сделать сотню за неделю.

Второй предмет был другим существом. Деревянный ящик, внутри – массивный, тускло поблёскивающий кристалл йодистого натрия, аккуратно оплетённый проводами, ведущими к лампе-фотоумножителю в свинцовом кожухе. Рядом – блок питания с трансформатором и лампами накаливания, и стрелочный прибор в круглой шкале. «Эталон-1. Сцинтилляционный спектрометр». Громоздкий, требующий сети 220 вольт и двадцати минут на прогрев, но способный не просто зафиксировать «есть излучение», а оценить его энергию.

– Плёночный – для массовки, – пояснил Крутов, вытирая руки о ветошь. Он выглядел уставшим, но довольным, как хирург после удачной операции. – Рабочий пришёл, снял с доски свою кассету, прикрепил к халату. После смены – сдал на проявку. Через час данные. Эталон – для калибровки этих кассет и для точных замеров в «горячих» точках лабораторий. Баженов колдует над составом эмульсии для плёнки, чтобы чувствительность была стабильней.

– Сроки? – спросил Лев, щупая холодный алюминий пенал-дозиметра.

– Первую партию в пятьдесят штук сдаём через неделю. Эталон требует доводки, но принцип работает. Видите? – Крутов ткнул пальцем в сторону окна, за которым виднелась кирпичная стена соседнего корпуса. В углу на столе лежал небольшой образец урановой руды, привезённый, видимо, по спецзаказу Артемьева. Стрелка прибора, даже с такого расстояния, уверенно отклонилась от нуля. – Он видит его сквозь стену. Как рентген. Только без снимка, в реальном времени.

Лев смотрел на отклонённую стрелку. Вот оно. Глаз, способный увидеть невидимое. Первое, самое важное оружие в этой войне было создано. Пусть и в двух, таких разных, формах.