Текст книги "Врач из будущего. Мир (СИ)"

Автор книги: Федор Серегин

Соавторы: Андрей Корнеев
сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 23 страниц)

Лев сидел, откинувшись на спинку стула, и смотрел на потолок. Усталость давила виски. После полигона, после этого допроса…

– Что предлагаешь, Иван Петрович?

– Что предлагаю? – Громов резко остановился и ударил кулаком по столу. Стопки подпрыгнули. – Я предлагаю этому щенку Соколову такую характеристику в личное дело написать, что он до пенсии в Архангельске бани будет инспектировать! Но нельзя. Потому что за ним – Марков. А за Марковым… – Он махнул рукой в сторону Москвы. – Кому-то там наверху наша самостоятельность, наша «Здравница» поперёк горла стала. Видят, что ты не управляемый. Что ресурсы тут крутятся огромные. Вот и пускают щенка, чтобы обнюхал, погрыз. Если схаваешь – пришлют взрослого пса.

Он наконец схватил одну стопку, залпом выпил, поморщился и сел.

– Остаётся один ход. Твой. Только твой. Мои методы тут не работают. Нужно что-то… из твоего арсенала. Что-то, что переведёт стрелки на их же поле, но по твоим правилам.

Лев медленно опустил взгляд с потолка на Громова. В голове, поверх усталости, начал выстраиваться холодный, чёткий логический конструкция. Слабое место Соколова? Его уверенность в формальности. Его карьеризм. Его желание красивого, эффектного дела. И его абсолютное, непробиваемое невежество в том, что такое настоящая медицина.

– Хорошо, – тихо сказал Лев. – Будет им ход.

7 октября 1946. Кабинет Льва. 11:00.

Соколов на этот раз не сидел в кресле Льва. Он стоял у окна, спиной к комнате, демонстрируя свою власть над пространством. На столе лежала папка потолще.

– Я доложил начальству о результатах нашей беседы, товарищ генерал, – начал он, не оборачиваясь. – Решение созрело. Вы отстраняетесь от исполнения обязанностей главного врача и хирургической практики до окончания служебной проверки. На основании ваших же показаний. Дело может быть передано в военную прокуратуру для оценки состава преступления по статье «Незаконное занятие врачеванием». Последствия, я полагаю, вам понятны.

Он обернулся. На его лице было написано ожидание. Он ждал мольбы, оправданий, может быть, попытки дать взятку. Он был готов ко всему, кроме того, что произошло дальше.

Лев, сидевший всё в том же гостеприимном кресле, спокойно сложил руки на коленях.

– Вы совершенно правы, товарищ подполковник, – повторил он свою фразу. – Процедура необходима. Факт отсутствия диплома – налицо. Поэтому я требую не закрытия дела, а его логического завершения.

Соколов замер.

– То есть?

– То есть – публичной хирургической аттестации, – чётко, как на учёном совете, произнёс Лев. – Пригласите комиссию. Самых авторитетных хирургов страны. Академиков Бакулева, Юдина. Кого-то из ленинградской школы, для нейтральности. Можете пригласить и профессора Орлова, моего старого оппонента. Пусть они, как эксперты, оценят мою практическую квалификацию вживую. Я готов провести любую сложную операцию под их наблюдением. Вы же будете присутствовать как официальный представитель органа, ведущего проверку. Если комиссия решит, что мои навыки не соответствуют уровню хирурга – вы получаете своё дело, оформленное безупречно. Ваша карьера получит отличный импульс. Если же комиссия подтвердит мою квалификацию – вы получаете протокол, закрывающий все вопросы, и можете доложить о проведённой объективной проверке. Или… – Лев сделал крошечную паузу, – или вы боитесь объективной проверки, товарищ подполковник? Предпочитаете решать вопросы в кабинете, а не в операционной?

Он сказал это без вызова, даже с лёгкой нотой профессионального любопытства. Но удар был точен. Соколов побледнел. Его карьеристский ум мгновенно взвесил варианты. Отказаться – значит показать слабость, дать Борисову козырь. Согласиться – риск. Но какой риск? Если Борисов провалится – это триумф. Если нет… Но он не может не провалиться! Человек без диплома, самоучка! Даже если он что-то умеет, перед светилами он оробеет, собьётся. А если… нет?

Соколов заглотил воздух, пытаясь сохранить лицо.

– Это… нестандартное предложение.

– Война научила нас решать вопросы нестандартно, – парировал Лев. – Но всё в рамках закона. Экспертиза. Вот её и проведём.

Молчание затянулось. Стенографист перестал писать, смотря то на одного, то на другого.

– Я… мне нужно согласовать, – наконец выдохнул Соколов, сдавая позиции.

– Конечно, – кивнул Лев, поднимаясь. – Держите меня в курсе. А я, с вашего разрешения, пойду готовиться. И пациента искать. Самого сложного, как и полагается на экзамене.

Он вышел из кабинета, оставив Соколова в состоянии, среднем между яростью и паническим расчётом. Ловушка, которую он сам расставлял, вдруг захлопнулась перед ним. Теперь ему придётся идти до конца.

Весть разнеслась по «Ковчегу» со скоростью эпидемии. Через два часа о предстоящем «экзамене» знали все. В коридорах стоял гул. Одни были в ярости, другие в панике, третьи (как Юдин) – в мрачном, хищном интересе.

Лев же, спустившись в приёмное отделение, нашёл Катю. Она стояла у сестринского поста, просматривая журнал триажа. Увидев его, она ничего не спросила. Просто положила руку ему на предплечье. Силуэт её пальцев чувствовался даже через толстую генеральскую ткань.

– В операционную №1, – тихо сказал Лев. – Нужен пациент. С аневризмой брюшной аорты. Большой, сложной, неоперабельной по мнению других. Чтобы всем было интересно.

Катя кивнула. Никаких лишних слов. Она понимала: началась операция по спасению не пациента, а всего «Ковчега». И хирургом в ней был он.

Глава 16
Испытание и экзамен ч. 2

Предоперационная №1. 15 октября 1946. 07:30.

Воздух в предоперационной был густым от антисептика и старого, доброго хирургического напряжения. Здесь не пахло страхом – пахло профессией в её самом концентрированном виде.

Академик Александр Николаевич Бакулев, грузный, с умными, быстрыми глазами хищной птицы, заканчивал заполнять журнал. Сергей Сергеевич Юдин, сухой, как щепка, с вечно недовольным выражением лица, стоял у раковины, с насмешкой разглядывая упаковку одноразовых бумажных шапочек.

– И это вместо нормальных колпаков? Бумага? – бурчал он. – На кой чёрт? Чтобы вши не завелись? У меня за тридцать лет ни одна вошь на операционном столе не замечена. А тут – бумага. Прогресс.

– Это для снижения бактериальной обсеменённости воздуха, Сергей Сергеевич, – раздался спокойный голос из двери. Вошёл Лев. Он был уже в зелёной пижаме, шапочке, маска висела на шее. – Волосы и перхоть – источник золотистого стафилококка. Бумага дешева, её можно сжечь после одной операции.

– Знаю я вашего стафилококка, – огрызнулся Юдин, но шапку всё-таки надел. – Лучше бы на шовный материал деньги пустили. А то, смотрю последнее время вы тут шёлк уже не жалуете. Какие-то синтетические нити из… чего он там, Миша твой, делает? Из угля и воздуха?

– Из нефти, Сергей Сергеевич, – поправил Лев, начиная мыть руки длинной, щёткой, до локтей. – Пропилен. Нить называется «пролен». Не вызывает воспаления, не рассасывается, прочнее шёлка.

Юдин фыркнул, но в его взгляде промелькнуло любопытство. Бакулев, прикуривая, подошёл ближе.

– Ладно, с нитями разберёмся. А с пациентом? Сорок пять лет, гигантская мешотчатая аневризма инфраренального отдела. Расслаивается. Клиника: боли, перемежающаяся хромота. По всем канонам – неоперабелен. В Москве ему три клиники отказали. Ты что, нарочно такого выискал? Чтобы всем было интересно, если лопнет?

Лев, склонившись над раковиной, встретил его взгляд в зеркале.

– Чтобы всем было интересно, если не лопнет, Александр Николаевич. А оперировать его будем.

– На чём? На энтузиазме? – встрял третий хирург, профессор Орлов из Ленинграда, высокий, костлявый, с лицом аскета. Он не был недоброжелателен – он был холодно-скептичен. Для него Борисов был выскочкой, окружённым ореолом военных легенд. – При таком размере аневризмы, чтобы наложить зажим на аорту выше и ниже, нужно время. Минут двадцать, не меньше. Почки, спинной мозг без кровотока столько не выдержат. Ишемия, параплегия, смерть. Или ты собрался зашивать аорту за три минуты?

Лев вытер руки стерильным полотенцем и обернулся.

– Нет. Зашивать будем минут сорок. А кровоток к нижней половине тела и почкам обеспечит аппарат искусственного кровообращения.

В предоперационной повисла тишина. Даже Юдин перестал ворчать. Бакулев медленно выдохнул дым.

– Аппарат… Искусственного… У тебя он есть? Рабочий? А почему ты его нам не показывал?

– Предсерийный. «Ковчег-1». Пять лет разработок с нашим главным инженером Крутовым и химиком Баженовым. Испытали на животных. Сегодня – первое клиническое применение.

Орлов свистнул сквозь зубы – длинно, почти с восхищением.

– Ну, Борисов… Либо гений, либо… – он не договорил, но все поняли. Либо гений, либо маньяк, который убьёт пациента на глазах у комиссии.

– Покажем, – коротко сказал Лев. – Идёмте.

Операционная №1. 08:15.

Операционная походила на святилище какого-то нового, техно-медицинского культа. В центре – стандартный стол. Но рядом с ним высился странный агрегат из нержавеющей стали, стекла и резиновых трубок. Несколько насосов, манометры, стеклянные колбы-оксигенаторы, похожие на гигантские капельницы, и целая паутина прозрачных магистралей. Рядом, в белом халате, стоял сам Николай Крутов, главный инженер «Ковчега», с лицом, выражавшим одновременно гордость и смертельную тревогу. Возле аппарата суетился Миша Баженов, что-то проверяя.

Пациент, Василий Семёнович, 45 лет, уже лежал на столе под наркозом. Его живот, даже расслабленный, выпирал неестественным, пульсирующим бугром чуть левее пупка – там таилась аневризма, бомба с часовым механизмом.

Комиссия в бахилах, халатах и бумажных шапочках расселась на амфитеатре наблюдателей. В первом ряду, бледный и напряжённый, сидел подполковник Соколов. Он выглядел чужим, потерянным в этом царстве хрустящей марли и блестящего металла.

Лев, теперь уже в маске, подошёл к аппарату. Его голос, слегка приглушённый тканью, прозвучал чётко, как лекция для ординаторов:

– Принцип работы. Кровь забирается из полой вены через канюлю, установленную в бедренную вену. Поступает сюда, в оксигенатор – это насыщение кислородом. Затем – фильтрация, подогрев до температуры тела. И возвращается в артериальное русло – через канюлю в бедренную артерию. Таким образом, при пережатии аорты сердце и мозг продолжают получать кровь от сердца, а нижняя половина тела – от аппарата. Насосы – ротационные, создают пульсирующий поток, близкий к физиологическому.

Юдин спустился вниз, к аппарату, и потрогал стеклянный оксигенатор.

– И если эта… «фантастика» хлопнет? Отключится электричество, лопнет трубка?

– Тогда, Сергей Сергеевич, – холодно ответил Лев, – мы все станем соучастниками убийства. Поэтому не хлопнет. Дублированное электропитание. Ручной привод на крайний случай. И у Крутова под столом запасной комплект всех критических узлов.

Тот, из-под аппарата махнул рукой в подтверждение. Юдин, кажется, впервые за всё утро чуть скривил губы в подобие улыбки.

– Ну что ж. Начинаем аутодафе. Я – на место ассистента.

Бакулев кивнул и встал справа от стола, к грудной клетке. Орлов остался наблюдать.

Лев взглянул на анестезиолога – Анну Петровну, седовласую женщину с невозмутимым лицом.

– Как пациент?

– Давление сто двадцать на восемьдесят, пульс семьдесят. Наркоз стабильный. Готовы, – отчеканила она.

Лев кивнул операционной сестре Марии Игнатьевне. Та, не сговариваясь, подавала нужный инструмент. Они работали вместе тысячи часов.

– Разрез. Срединная лапаротомия с переходом в левую торакофренолюмботомию. Нам нужен доступ к аорте на всём протяжении.

Скальпель в его руке блеснул, и начался привычный, страшный и прекрасный ритуал вскрытия человеческого тела.

Операция. 08:40 – 13:00.

Разрез был выполнен быстро, точно, одним уверенным движением – длинная линия от мечевидного отростка до лобка, с ответвлением влево, вдоль реберной дуги. Ткани расходились под расширителями, обнажая блестящий, перламутровый листок брюшины.

– Электронож, – попросил Лев. Мария Игнатьевна вложила в его руку ручку с электродом. Лёгкое шипение, запах палёного белка – капилляры мгновенно коагулировались, почти без крови. – Юдин, Бакулев, на зеркала. Нужно мобилизовать толстую кишку, отвести её медиально.

Два академика послушно взяли длинные, плоские ретракторы и отодвинули петли кишечника, обёрнутые во влажные стерильные салфетки. В глубине раны, за тонкой плёнкой забрюшинной клетчатки, пульсировало нечто чудовищное.

Аневризма.

Она была размером с крупный грейпфрут, синюшно-багровая, напряжённая, с жирными, калифицированными бляшками на стенках. От неё, как корни дерева, расходились почечные, брыжеечные артерии. Каждая пульсация этого мешка отдавалась в пальцах Льва, державших ретрактор. Бомба. С часовым механизмом в несколько миллиметров толщины стенки.

– Господи… – не удержался кто-то из наблюдателей на галёрке. Это был не восторг, а почтительный ужас.

– Никаких господ, – сухо бросил Юдин, вглядываясь в рану. – Здесь только анатомия и наш с Борисовым ум. И его железная машина. Ну что, генерал, будем подключать твоего железного коня?

– Крутов, – позвал Лев, не отрывая глаз от операционного поля.

Инженер подошёл, держа в руках две длинные, изогнутые канюли из нержавеющей стали с резиновыми манжетами.

– Венозная – в бедренную. Артериальная – туда же, но в артерию. Разрешите?

Лев кивнул. Пока ассистент работал в паху пациента, Лев и Бакулев начали тончайшую, ювелирную работу – выделение аорты выше и ниже аневризмы. Это было похоже на разминирование. Один неверный движок – и тонкая, воспалённая стенка аневризмы могла порваться, утопив всё поле в смертельном кровотечении.

– Пинцет-москит, – тихо говорил Лев. – Ножницы Пота. Тут проходим тупым путём, вдоль фасции… Вот он, край аорты. Лигатура.

Работа шла в почти полной тишине, нарушаемой только монотонным гулом аппарата ИК, щелчками инструментов, да сдержанным дыханием присутствующих. Соколов на трибуне сидел, вытянув шею, его лицо было бледно-зелёным. Он понимал, что видит нечто за гранью его понимания – не пыточную камеру, а высочайшее искусство, граничащее с магией.

– Канюли установлены, – доложил ассистент. – Аппарат к запуску готов.

– Подключай, – сказал Лев. – Медленно. Анна Петровна, контроль показателей.

Раздался чуть более громкий гудок, лёгкий шелест – и по прозрачным трубкам из тела пациента в стеклянный оксигенатор побежала тёмно-вишнёвая венозная кровь. В оксигенаторе она насыщалась кислородом, становясь алой, и насосами возвращалась обратно в артериальное русло.

– Аппарат вышел на нужный режим. Параметры в норме, – скрипучим голосом произнёс Крутов, смотря на манометры.

Лев глубоко вдохнул. Самый ответственный момент.

– Зажим на аорту. Проксимальнее аневризмы. Сергей Сергеич, придержи.

Сергей Сергеевич взял массивный, покрытый чёрной резиной аортальный зажим. Его руки, старые, с узловатыми пальцами, не дрожали.

– Давай.

Зажим со щелчком сомкнулся на выделенном участке здоровой аорты, выше почечных артерий. Пульсация аневризмы прекратилась. Она замерла, обречённо провиснув.

– Дистальный зажим. Ниже бифуркации.

Второй зажим изолировал аневризму снизу.

– Аппарат работает. Периферический пульс на стопе? – спросил Лев.

– Есть! – отозвалась сестра, пальпирующая стопу пациента. – Слабый, ритмичный, от аппарата!

Значит, АИК справляется. Нижняя половина тела жива.

Теперь нужно было удалить саму бомбу.

– Скальпель, – сказал Лев. Он сделал продольный разрез по передней стенке аневризмы. Ткань расходилась легко, обнажая внутри громадные, слоистые тромбы, похожие на запёкшуюся печёночную паштет. – Аспиратор.

Мария Игнатьевна поднесла конец отсоса. Лев быстро, но аккуратно удалил тромботические массы. Теперь было видно устье аневризмы – дефект в стенке аорты.

– Ножницы. Резекция мешка.

Он иссекал растянутые, нежизнеспособные стенки аневризмы, оставляя лишь узкий поясок для шва. Получился дефект аорты длиной почти восемь сантиметров.

– Теперь главное, – прошептал Бакулев, наблюдая. – Сшить. Без прорезывания, без сужения.

Лев вытянул руку.

– Сосудистый иглодержатель. Перилен 5/0 на атравматической игле.

В его пальцах блеснула крошечная, изогнутая игла с тончайшей, почти невидимой синей нитью. Это был один из секретов «Ковчега» – синтетический шовный материал, который не вызывал выраженной воспалительной реакции.

– Первый шов – угловой. Задняя губа анастомоза.

Он начал сшивать. Его движения были быстрыми, точными, экономичными. Игла входила в стенку сосуда под правильным углом, выходила, петля ложилась ровно, без натяжения. Шов был непрерывным, обвивным. Это была виртуозная техника, которую Лев видел в тысячах видеоархивов, отрабатывал на трупном материале, довёл до автоматизма здесь, в этой эпохе, где такое ещё не умел почти никто.

– Вижу… – бормотал Бакулев, склонившись так низко, что почти упирался лбом в раму расширителя. – Вижу технику. Идеальная техника, не зря мы с вами столько лет оперируем…

Юдин молчал, но его острый, всевидящий взгляд не отрывался от летающих пальцев Льва. В его глазах горел холодный, профессиональный восторг.

Прошло сорок минут. Последний шов был наложен.

– Снимаем дистальный зажим, – скомандовал Лев. Часть крови из аппарата устремилась в нижние конечности, проверяя герметичность шва. – Протекает?

– Минимально, две-три точки, – сказал Бакулев, прижимая салфеткой. – Самостоятельно тромбируются.

– Снимаем проксимальный зажим.

Момент истины. Кровоток по аорте восстановился полностью. Анастомоз выдержал давление. Аневризмы больше не было. На её месте была аккуратная, почти неотличимая от здоровой ткани, линия шва.

– Отключаем аппарат, – тихо сказал Лев. – Медленно. Крутов, на ручной привод, сброс нагрузки.

Гудение аппарата стало тише, затем прекратилось. Крутов пережал трубки, ассистент извлёк канюли.

– Аппарат отключён. Полный переход на собственное кровообращение.

Все затаили дыхание, глядя на монитор ЭКГ (ещё одна редкая новинка «Ковчега») и на лицо анестезиолога.

– Синусовый ритм, – отчеканила Анна Петровна. – Давление сто на шестьдесят. Диурез появился. Пациент стабилен.

В операционной повисла тишина, которую нарушил только тяжёлый, счастливый вздох Николая Андреевича Крутова из-под аппарата.

Предоперационная. 13:30.

Лев стоял у раковины, смывая с рук последние капли крови. Он чувствовал дрожь в коленях – не от страха, а от адреналинового отката. За его спиной, в предоперационной, царило неловкое молчание.

Первым его нарушил Юдин. Он подошёл к подполковнику Соколову, который стоял, прислонившись к стене, и всё ещё выглядел так, будто только что вышел из урагана.

Юдин посмотрел на него сверху вниз, и его голос, всегда брюзгливый и саркастичный, зазвучал с ледяной, не терпящей возражений чёткостью. Он говорил так, чтобы слышали все – и врачи, и медсёстры, застывшие в дверях.

– Товарищ подполковник. Вы только что видели то, что в ведущих клиниках мира делают единицы. Хирургию не сегодняшнего, а завтрашнего дня. Вы приехали судить о бумажке. О дипломе. А я сужу о спасённой жизни, которая без этой операции прожила бы от силы недели, пока этот мешок в его животе не лопнул и не утопил его в собственной крови. Ваше «дело»… – Юдин сделал паузу, и его губы скривились в презрительной гримасе, – это пшик. Дым. Пыль в глаза. Мой вердикт как председателя этой, с позволения сказать, «комиссии»: квалификация генерала Борисова не просто соответствует – она многократно превосходит уровень любого дипломированного хирурга в этой стране и на порядок опережает большинство за рубежом. Он – выдающийся хирург-новатор мирового класса. Протокол об успешной аттестации я подпишу первым. И дело не в том, что он мой командир. Кто против?

Он обвёл взглядом Бакулева, Орлова, других хирургов. Бакулев молча, твёрдо кивнул. Орлов, после долгой паузы, развёл руками:

– Против фактов не попрёшь. Операция блестящая. Аппарат… даже мысли такой не было. Я – за.

Соколов побледнел ещё больше. Его карьера, его красивый план – всё рассыпалось в прах под холодным взглядом старика-академика. Он попытался что-то сказать, но только беззвучно пошевелил губами.

– Я… я доложу… – наконец выдохнул он.

– Доложите, – отрезал Юдин. – И приложите наш протокол. А теперь, если вы не врач – проваливайте. У нас тут человек жить будет. А вам тут делать нечего.

Это было публичное уничтожение. Изящное, чистое, и абсолютно заслуженное. Соколов, не глядя ни на кого, выскользнул из предоперационной.

Кабинет Льва. 19:00 того же дня.

Последний свет октябрьского дня угасал за окном, окрашивая в багрянец крыши строящейся «Здравницы». В кабинете Льва было тихо. Он сидел за своим столом, наконец-то на своём месте, и смотрел в темнеющее стекло. В руках он вертел тот самый синий флакон пролена – символ сегодняшней победы.

Дверь открылась без стука. Вошли Громов и Артемьев. Оба были в шинелях, с морозного осеннего воздуха.

Артемьев снял фуражку, положил её на стол и, глядя на Льва, произнёс с оттенком мрачного, вымученного уважения:

– Марков телеграфировал «поздравления». Официально. Дело закрыто. Соколова… – он усмехнулся, – отправили, как я и предполагал, инспектировать бани. Только не в Архангельск, а куда хуже – на Камчатку. Вы выиграли этот раунд, Лев Борисович. Блестяще. На их же поле, но вашим оружием.

Громов хмыкнул, доставая из портфеля бутылку и стопки.

– Выпьем, Лёва. За то, что щенка на место поставили. Хотя… – он налил, – не люблю я это. Слишком красиво вышло. Марков зубы точить будет сильнее.

– Он проиграл на вашем поле, – повторил Артемьев, принимая стопку. – Теперь будет искать своё. Где бумаги, интриги и доносы решают больше, чем скальпель. Война с ним не закончена. Она только сменила фронт.

Они выпили. Огненная струя прогнала остатки дневного холода. Артемьев кивнул и, надевая фуражку, вышел. Громов задержался.

– Пациент твой, Василий Семёныч, очнулся. Спрашивает, когда домой. Катя с ним сидела. Всё хорошо.

Он хлопнул Льва по плечу и тоже ушёл.

Лев остался один. В дверях показалась Катя. Она подошла, молча обняла его сзади, прижавшись щекой к его спине. Он почувствовал её тепло, её усталость, такую же, как у него.

– Андрюша просил передать, что он гордится папой, – тихо сказала она. – И что он тоже хочет быть хирургом. Чтобы всех спасать.

Лев закрыл глаза. Он смотрел в тёмное окно, где теперь одна за другой зажигались огни «Ковчега» – окон в палатах, лабораториях, уютных квартирах. Его крепость. Его дом.

Щит испытан. Ядерный, государственный – там, в степи. Личный, профессиональный – здесь, сегодня. Экзамен сдан. Но Артемьев прав. Это не победа, это передышка. Марков остался. Система осталась. Они боятся не меня лично. Они боятся будущего, которое я несу. Будущего, где здоровье – стратегия, а жизнь – высшая ценность. Будущего, которое ломает их уютный, бюрократический мирок. И они правы. Иногда будущее должно быть страшным – для тех, кто хочет оставить всё как есть. Кто готов хоронить идеи под кипами бумаг и хороших отношений. Для нас же…

Он потянулся и взял со стола план «Здравницы», где красным карандашом были обведены те самые секретные фундаменты для томографов и ядерной медицины.

Для нас же – завтра снова в операционную. И на стройку. Война продолжается.

Он обернулся и обнял Катю, чувствуя, как её дыхание сливается с его. За окном, в чёрном небе, ярко горела холодная, одинокая звезда. Как та вспышка в степи. Как искра надежды в кромешной тьме. Она была далека, недостижима, и в этом – её сила.