Текст книги "Врач из будущего. Мир (СИ)"

Автор книги: Федор Серегин

Соавторы: Андрей Корнеев
сообщить о нарушении

Текущая страница: 20 (всего у книги 23 страниц)

– Договорились, – Катя подошла, поправила ему воротник. – А то скоро тебя самого придётся в томограф закладывать, чтобы понять, как ты ещё держишься.

Глава 29
Орбита и земля ч. 2

Два года спустя, в 1965-м, монтажно-испытательный комплекс «Ковчега» напоминал муравейник, разделённый на два враждебных, но уважающих друг друга клана. В левом крыле, за свинцовыми дверями с предупреждающими жёлто-чёрными знаками, царили рентгенологи во главе с Георгием Артемьевичем Зедгенидзе. Здесь, под мерный гул трансформаторов и щелчки реле, собирался прототип СКТ – «Спираль-1». Аппарат выглядел футуристично и угрожающе: огромное белое кольцо с притаившейся внутри рентгеновской трубкой и каруселью кристаллических детекторов. Рядом, в стеклянной будке, занимал полкомнаты первый специализированный вычислительный комплекс «Минск-32», его магнитные ленты мерно вращались, обрабатывая данные.

В правом же крыле, за тяжёлой дверью с уплотнителями и табличкой «Сверхнизкие температуры. Сильное магнитное поле. Вход по спецдопуску», шла тихая, напряжённая война за будущее. Здесь, в сердце проекта «МРТ-0.3», царил холодный гул. «Капсула» – так окрестили первый магнитно-резонансный томограф – представляла собой цилиндр из белого стеклопластика, опоясанный громоздкими катушками, похожими на медные кольца гигантского соленоида. От неё, как щупальца, тянулись толстые кабели к стойкам с усилителями, генераторами и осциллографами. Воздух был насыщен запахом озона и жидкого азота – два массивных криогенных холодильника дымились у стены, поддерживая температуру сверхпроводящих магнитов.

Лев, регулярно наведывавшийся сюда, чувствовал себя связующим звеном между двумя мирами. В «рентгеновском» крыле его встречали сдержанным, деловым оптимизмом. Прототип «Спирали-1» уже делал первые снимки фантомов – пластиковых макетов с включениями разной плотности. Разрешение было не идеальным, артефактов хватало, но принцип работал: кольцо вращалось, делая сотни снимков за один оборот, а компьютер склеивал их в послойное изображение.

Зедгенидзе, осторожный и педантичный, докладывал:

– Для костной патологии, переломов, инородных тел в лёгких – революция, Лев Борисович. Скорость сканирования – двадцать секунд на срез. Доза облучения – на тридцать процентов ниже, чем при обычной полипозиционной рентгенографии. Через год, с новыми детекторами и более мощным процессором, сможем видеть и паренхиматозные органы. Печень, селезёнку.

– Когда клинические испытания? – спрашивал Лев.

– Через полгода. Сначала на трупном материале, потом – на добровольцах с уже установленными диагнозами для сравнения.

В «магнитном» же крыле атмосфера была иной: здесь витали дух аскезы и упрямого фанатизма. Капица появлялся редко, погружённый в другие свои проекты, но его ученики – молодые физики с горящими глазами – бились над каждой мелочью. Ландау, приезжавший раз в месяц, мрачно констатировал прогресс, измеряемый микротеслами и долями процента в однородности поля.

Первые испытания на волонтёрах – сотрудниках отчаянных или одержимых наукой – давали обескураживающие результаты. Снимки мозга получались размытыми, с призрачными тенями и странными кольцевыми артефактами. Процедура занимала час на один срез, и человеку нужно было лежать в тесной трубе, заглушая рёв вентиляторов и высокочастотный писк генераторов.

– Картинка хуже, чем плохая рентгенограмма! – ворчал один из старых рентгенологов, приглашённый для сравнения. – И времени – целая вечность! Кому это нужно?

Но однажды, в конце 1966 года, всё изменилось.

Василий Васильевич Крамер, главный нейрохирург «Ковчега», человек сдержанный до суровости, зашёл в «магнитное» крыло, ведя за собой молодого ординатора с толстой папкой. Пациент – мужчина сорока лет с упорными головными болями и смазанной очаговой симптоматикой. Все классические исследования, включая пневмоэнцефалографию (мучительную процедуру введения воздуха в желудочки мозга), ничего ясного не дали. Крамеру это не нравилось. Рисковать, вскрывая череп вслепую, он не собирался.

– Положите его в вашу трубу, – сказал он физикам без предисловий. – Посмотрим, что у вас там получается.

Добровольцем был сам пациент, отчаявшийся и согласный на всё. Он пролежал в «Капсуле» три с половиной часа, пока аппарат, гремя и пощёлкивая, сканировал его мозг слой за слоем. Физики, покрывшись потом от напряжения, выводили данные на самописцы и на экспериментальный монитор с зелёным экраном. Когда последний срез был обработан, на экране возникло призрачное, зернистое, но невероятно детализированное изображение. Крамер, склонившись над распечатками, водил по ним тонким карандашом. Вдруг он замер. Его палец ткнул в едва заметное пятно, чуть более тёмное, чем окружающая ткань, в глубине височной доли.

– Видите? – его голос прозвучал тихо, но в тишине лаборатории он грянул как гром. – Эта тень… её нет на рентгенограммах. Её нет на ангиограммах. Её нет нигде. Но она есть. По плотности сигнала… это глиома. Самая ранняя стадия. Мы только что увидели невидимое.

В лаборатории воцарилась абсолютная тишина, нарушаемая только гулом аппаратуры. Физики переглядывались, не веря до конца. Они годами боролись с артефактами, а тут – конкретный, страшный диагноз, выставленный их «игрушкой».

– Вы уверены? – спросил один из них.

– Я оперирую мозги больше тридцати лет, – холодно ответил Крамер. – Я знаю, как выглядит здоровая ткань и как – опухоль. Даже такая бледная тень для меня – как факел в тёмной комнате. Готовьте пациента к операции. И… – он обернулся к физикам, и в его глазах, обычно суровых, мелькнуло нечто вроде уважения, – спасибо. Вы дали мне глаза.

Лев, узнав об этом, долго сидел в своём кабинете, глядя на стену. Потом вызвал Катю, Зедгенидзе, Крамера, руководителей двух проектов.

– Стратегическое решение, – сказал он собравшимся. – «Спираль-1» – запускаем в серию. Георгий Артемьевич, ваша задача – к концу 1967 года подготовить документацию для завода. Это наш «рабочий» инструмент. Он спасёт тысячи жизней уже завтра. «МРТ-0.3»… – он посмотрел на молодого завлаба физиков, – вы получите двойное финансирование. И новый корпус. Ваша задача – не массовость, а совершенство. Довести поле до 0.5 Тесла. Ускорить сканирование в десять раз. Сделать аппарат, на котором Крамер и его коллеги будут планировать каждую операцию. Вы – наше «штучное» оружие будущего. Понятно?

Кивки. Никто не спорил. Лев вышел из кабинета и зашёл в чистое помещение, где стояли рядом два аппарата: угрожающе-совершенная «Спираль» и уродливо-гениальная «Капсула». Он положил руку на холодный корпус томографа. Мы построили не просто институт. Мы построили конвейер по производству будущего. Одно – для сегодняшней войны со смертью. Другое – для завтрашней.

Вечером того же дня, дома, за ужином, его младшая дочь София, уже подросток с острым, пытливым умом, спросила, отложив книгу:

– Пап, а правда, что твой новый аппарат… тот, что с магнитом… может увидеть мысли?

Лев рассмеялся, устало, но искренне.

– Нет, солнышко. Он может увидеть только, где они живут. Карту улиц и домов. А что там внутри, в этих домах творится – это тайна покруче любой томографии. Такая же сложная и прекрасная.

София задумалась, а потом сказала:

– Значит, вы лечите дома, а не жильцов?

– Что-то вроде того, – улыбнулся Лев, глядя на её серьёзное личико. – Но если дом в порядке, и жильцам спокойнее. И у них больше шансов разобраться со своими мыслями самим.

1967 год встретил «Ковчег» сединой. Не метафорической – самой что ни на есть настоящей. Замечать это стали постепенно: у Жданова, всё ещё бодрого, но уже с палочкой; у Ермольевой, по-прежнему неутомимой, но щурящейся при чтении мелкого шрифта; у самого Льва, в висках и на бороде серебрилась проседь, которую Катя время от времени предлагала «подкрасить, как Артемьев». Он отнекивался. Пусть будет, как есть. Признак не упадка, а прожитых лет, выстраданных побед.

Но одно дело – замечать это в себе и коллегах, и совсем другое – когда возраст и напряжение бьют по самому близкому, по тому, кого считаешь скалой, опорой, нерушимым.

Это случилось в марте, в казалось бы, самый радостный момент. На семейном ужине в квартире Борисовых, собравшем почти весь «клан», Наташа, положив руку на ещё плоский живот, тихо сказала Андрею, а потом и всем:

– У нас будет ребёнок.

Тишина, а потом взрыв восторга. Сашка, уже изрядно пропустивший за общим тостом, расцеловал Наташу, потом Андрея, начал что-то кричать про «нового гения для 'Ковчега». Варя, его жена, сияла. Леша с Аней улыбались, вспоминая свою двойню. Миша Баженов полез в карман за блокнотом, чтобы тут же набросать схему «усовершенствованной коляски». Лев с Катей переглянулись – в их взгляде была и радость, и лёгкая грусть: следующее поколение вступает в свои права.

Именно в этот момент, когда общий смех достиг апогея, Сашка, поднявшийся, чтобы провозгласить очередной тост, вдруг странно побледнел. Его рука с рюмкой дрогнула, брызги коньяка упали на скатерть. Он сделал шаг, словно ища опору, и схватился за спинку стула. Лицо исказилось гримасой, в которой было и недоумение, и нарастающая боль.

– Саш… – начало было Варя, но он перебил её хриплым, сдавленным:

– Всё… Всё нормально… Просто голова…

Но он уже не стоял, а оседал. Стул с грохотом упал. Андрей, сидевший ближе всех, одним прыжком оказался рядом, подхватил падающее тело дяди Саши, бережно опустил на пол. В комнате воцарилась мертвая тишина, которую прорезал только тяжёлый, хрипящий звук дыхания Сашки.

– На бок! – скомандовал Андрей ледяным, хирургическим голосом, уже пальпируя шею, ища пульс. – Катя, скорая из «Ковчега», реанимация! Папа, помоги повернуть!

Лев, двигаясь как во сне, помог сыну. Его руки, такие уверенные за операционным столом, дрожали. Нет. Только не это. Не его.

Десять минут спустя Сашку на каталке, с кислородной маской на лице, увозили в лифте. Валя, бледная как полотно, поехала с ним. Остальные стояли в прихожей, оглушённые, раздавленные. Радостный вечер превратился в кошмар.

В приёмном отделении «Ковчега» царила тихая, быстрая паника. Сашку, своего бессменного зама, отца-основателя, знали все. Его внесли прямо в реанимацию, к Неговскому. Диагноз был предсказуем и от этого страшнее: гипертонический криз, осложнённый транзиторной ишемической атакой. Давление за 250. ЭКГ показывала перегрузку левого желудочка.

Симптомы – слабость в правой руке, смазанная речь – постепенно отступали под капельницами с магнезией, папаверином, дибазолом. Но угроза инсульта витала в воздухе.

Лев и Андрей не уходили. Сидели в крохотной сестринской, пахнущей антисептиком и страхом. Андрей, сжав кулаки так, что кости побелели, внезапно ударил ими по столу.

– Чёрт! Чёрт возьми! Мы победили детскую смерть! Построили космическую медицину, томографы! А свой дом… свой дом не уберегли! Он же как отец! – его голос сорвался, в нём звенели слёзы ярости и беспомощности. – Мы его завалили работой, он всё тянул, хозяйство, стройки, снабжение… а про свои сосуды забыл! И мы забыли! Считали его вечным!

Лев молчал. Он смотрел в одну точку на глянцевом линолеуме, и в голове крутилась одна мысль: Виноват я. Как главный. Как тот, кто всегда нагружал его самым трудным, самым неблагодарным. Кто считал его неуязвимым.

– Мы не боги, Андрей, – наконец тихо сказал он, поднимая глаза на сына. – Мы можем построить систему для миллионов. Можем написать инструкции, разослать циркуляры, заставить целые министерства работать. Но мы не можем заставить близкого человека вовремя принять таблетку. Или бросить курить. Или просто отдохнуть. «Ковчег»… он не отменяет свободы воли. И не отменяет времени. Мы все стареем. И устаём. И накапливаем свои болячки. Сашка… он всегда был тем, на ком всё держится. И молоток рано или поздно проламывает даже самую крепкую наковальню.

Андрей вытер лицо ладонью, сгорбился.

– Что будем делать?

– Будем бороться. Как он за нас всегда боролся. И будем учиться. Учиться беречь тех, кто рядом. Потому что технологии, Андрей, они бессильны против человеческого упрямства и усталости.

К утру кризис миновал. Сашка пришёл в себя, слабый, с перекошенным лицом, но узнавал всех. Речь была медленной, тягучей, но связной. Правая рука слушалась плохо. Врачи говорили об огромном везении и о том, что восстановление возможно, но будет долгим. И что гипертония теперь – его пожизненный спутник, с которым нужно научиться жить.

Через неделю, когда Сашку перевели в обычную палату, его навестил неожиданный гость. В палату, без свиты, вошёл Алексей Алексеевич Артемьев. В костюме, без генеральских регалий, с небольшим букетом простых тюльпанов.

– Александр Михайлович, – сказал он, ставя цветы на тумбочку. – Как самочувствие?

– Жив, Алексей Алексеевич, – хрипло улыбнулся Сашка, левая половина рта послушно поднялась, правая – едва дрогнула. – Отдыхаю, как на курорте. Только водку не дают.

Артемьев усмехнулся, присел на стул.

– Водку вам теперь, извините, совсем нельзя. Как и бессонные ночи, авралы и прочие ваши любимые «мелочи». – Он помолчал, глядя на Сашку. – Вы знаете, я часто думал… мы с вами, в общем-то, одной породы. Системщики. Те, кто держит на себе лямку. И вижу, как вы лежите здесь, и понимаю: это не только ваша болезнь. Это тревожный звонок для всех нас. Для меня. Мы вывели страну на орбиту. Теперь главное – чтобы она с неё не свалилась. И чтобы мы сами не свалились раньше времени.

Он повернулся к Льву, который стоял у окна.

– Лев, мне нужен отчёт. Не текущий. Итоговый. Что мы, с вашим «Ковчегом» во главе, построили в здравоохранении за… да за все эти годы. Не для газетных статей. Для истории. И для тех, кто придёт после нас. Цифры, факты, экономический эффект, демографические сдвиги. Чтобы любой, кто захочет что-то сломать в этой системе, споткнулся бы об этот отчёт, как о гранитную стену. Сможете?

– Сможем, – кивнул Лев. – У нас все данные есть.

– Хорошо. Жду к Новому году. А вы, Александр Михайлович, – Артемьев снова посмотрел на Сашку, – выздоравливайте. Мне ещё нужен ваш хозяйственный глаз. Только… берегите его. И себя.

После его ухода в палате долго молчали.

– Ничего, – наконец сказал Сашка, с трудом двигая непослушными губами. – Ещё повоюем. Только, пожалуй, с передовой на штабную работу переведусь.

Лев взял его здоровую руку, сжал.

– Договорились, старик. Штабная работа – самая важная. Без тебя мы там, на передовой, давно бы поубивались.

Январь 1968 года выдался морозным, колючим. Но в кабинете Льва было жарко от напряжения умственной работы. На большом столе, обычно заваленном текучкой, теперь царил порядок, нарушаемый лишь стопками папок, распечатанными графиками и исписанными формулами листами. Здесь, в тесном кругу – Лев, Катя, Андрей (как новый заместитель директора по науке) и два лучших статистика «Ковчега» – сводили воедино данные за почти тридцать лет.

Это была титаническая работа, похожая на археологические раскопки в собственной жизни. Вытаскивали на свет старые, пожелтевшие отчёты наркомздрава, журналы регистрации в приёмном покое военных лет, данные первых диспансеризаций, отчёты с фармзаводов, сводки по вакцинации. Цифры, рождённые в боли, страхе и надежде, теперь предстояло превратить в холодные, объективные колонки и графики.

И когда сводные таблицы начали вырисовываться, даже они, видевшие всё это в живую, замерли в изумлении.

Андрей, пробегая глазами итоговую справку, читал вслух, срывающимся голосом:

– Детская смертность (до года)… снижена с 242 случаев на 1000 родившихся в 1933 году… до 18.7 в 1967-м. Снижение на 92 процента, если считать от пика военных лет, и на 72 – от довоенного уровня. Средняя продолжительность жизни по СССР… 71,8 года. Для сравнения: США в 1967 – 70.2, Великобритания – 71.0, Япония – 71.5.

– Ликвидированы как массовые угрозы, – продолжала Катя, водя пальцем по списку: – Оспа – последний случай в 1964-м, на Алтае. Полиомиелит – с 1964 года не регистрируется. Сифилис – заболеваемость близка к нулю. Туберкулёз – показатели снижены в 15 раз, смертность – в 22. Корь, коклюш, дифтерия – единичные, завозные случаи.

– Экономика, – взял слово Лев, просматривая отчёт Сашкиной службы, который тот кропал, уже будучи на больничном. – Запущено 12 специализированных заводов медицинского оборудования (от шприцев до аппаратов ИВЛ). 8 крупных фармацевтических комбинатов, производящих полный спектр антибиотиков, сердечно-сосудистых средств, психотропных препаратов. Импорт лекарств и аппаратуры – менее 5% от общего объёма. Сеть «Пульс» охватывает 65% территории СССР, до 85% – к 1970 году.

Он откинулся в кресле, закрыл глаза. За цифрами вставали лица. Не умерший от сепсиса младенец в 33-м. Солдат, выживший благодаря пенициллину в 42-м. Рабочий, которому в 58-м вовремя сделали коронарографию и поставили стент. Молодая мать, спасённая от эклампсии в новом роддоме «Здравницы». Это не просто статистика. Это миллионы не умерших детей. Миллионы не ставших инвалидами мужчин и женщин. Миллионы лет дополнительной, полноценной, наполненной трудом и любовью жизни. Это и есть та самая «армия», которую я когда-то обещал сберечь для страны. Сильнее любой военной. Неуязвимее любой броневой.

– Мы это сделали, – тихо, словно боясь спугнуть, сказала Катя. Она сидела напротив, её лицо, тоже поседевшее, но всё ещё прекрасное для него, светилось не гордостью, а каким-то глубинным, умиротворённым изумлением. – Честно, я иногда сама не верю, когда вижу эти цифры. Кажется, смотрим на чью-то чужую, фантастическую биографию.

– Это наша с тобой биография, – открыл глаза Лев. – Превращённая в цифры. Самая честная и неубиваемая. Никакой пафос, никакие воспоминания не переспорят эти столбцы. Они будут стоять, когда нас уже не будет.

Он встал, подошёл к окну. Вечерело. Огни «Здравницы» зажигались один за другим, как звёзды на небе, которое они теперь тоже начали осваивать.

– Готовим итоговый доклад, – сказал он, не оборачиваясь. – Для Политбюро. Без эмоций. Только факты, графики, выводы. Андрей, ты отвечаешь за раздел по новым технологиям (томография, космическая медицина). Катя – за экономику и демографию. Я – общая концепция и выводы. Через месяц должно быть готово.

Глава 30
Орбита и земля ч. 3

Зал заседаний Политбюро в марте 1968 года был другим, не таким, каким запомнил его Лев со времён Сталина и Берии. Тяжёлые дубовые панели и ковры остались, но воздух стал чище, деловитее. За длинным столом сидели люди в строгих костюмах, многие – с лицами технократов, инженеров, выдвинутых Артемьевым. Сам Алексей Алексеевич председательствовал. Его лицо было непроницаемым, но когда взгляд скользил по Льву, в нём мелькала твёрдая поддержка.

Лев Борисов поднялся к трибуне не как проситель или докладчик. Он поднялся как главный конструктор. В мундире генерал-полковника медицинской службы (звезду Героя Соцтруда и Золотую Звезду Героя Советского Союза он снял, оставив только планки), он выглядел монолитно, спокойно. Перед ним лежала не толстая папка, а тонкая, отточенная как клинок, докладная записка и несколько ключевых графиков на планшетах.

Он начал без вступления.

– Товарищи члены Политбюро. Вашему вниманию представляются итоги тридцатилетней работы по созданию в СССР системы здравоохранения, основанной на принципах превентивной медицины, массовой диспансеризации, отечественного производства и подготовки кадров.

И далее – полчаса холодного, безупречного, как хирургический разрез, анализа. Цифры детской смертности. Графики продолжительности жизни, ушедшие круто вверх с начала 50-х. Диаграммы ликвидации инфекционных заболеваний. Экономические расчёты: во сколько обходится профилактика и ранняя диагностика, и во сколько – лечение запущенных случаев и содержание инвалидов. Суммы были красноречивы: система, построенная «Ковчегом», экономила государству ежегодно суммы, сравнимые с бюджетом целой союзной республики.

Он говорил о «Пульсе», о томографических центрах, уже работающих в двадцати городах, о готовящемся к серийному выпуску семействе аппаратов для космической медицины, имеющих и земное применение. Говорил без пафоса, лишь изредка вставляя короткие, ясные пояснения сложных терминов.

– Таким образом, – заключил он, – мы не просим дополнительного финансирования. Мы констатируем факт: в стране создана самоподдерживающаяся и саморазвивающаяся система охраны здоровья населения. Её фундамент прочен. Дальнейший рост продолжительности жизни и снижение заболеваемости – вопрос внедрения уже созданных новых технологий (таких как магнитно-резонансная томография) и тонкой организационной настройки. Задача государства сейчас – не строить систему заново, а бережно её развивать, не нарушая сложившейся эффективной логистики, научно-клинических связей и, что главное, принципа приоритета профилактики над лечением.

В зале повисла тишина. Не недоуменная – осмысляющая. Первым нарушил её Артемьев.

– Генерал Борисов, – сказал он, откинувшись в кресле. – Вы обозначили успехи. А что, по-вашему, является главной угрозой для этой системы в будущем?

Лев встретил его взгляд, сделал небольшую паузу, собирая мысли.

– Главная угроза, Алексей Алексеевич, товарищи, – самоуспокоенность. Искушение сэкономить на профилактике, на диспансеризации, на «скучной» рутинной работе врача общей практики – ради сиюминутной экономии или громкой, но точечной победы. Система здоровья – как иммунитет. Его нельзя включить на время кризиса. Он должен работать постоянно, фоново. Вторая угроза… – он снова помолчал, – неготовность к абсолютно новым, непредсказуемым вызовам. Мы победили оспу, полиомиелит, туберкулёз. Но природа не терпит пустоты. Нарушение экологического баланса, глобализация связей… они могут породить новые, неизвестные нам угрозы. Например, вирусы, рождённые в глубинах экосистем, изменённых самим человеком. Против них не будет ни иммунитета, ни готовых протоколов. Гибкость ума, скорость реакции и фундаментальные научные заделы – вот наша единственная страховка.

Артемьев медленно кивнул. В его взгляде читалось удовлетворение. Доклад удался. Он не просил, он констатировал мощь. И ставил задачи на будущее, оставаясь в рамках стратега, а не просителя.

– Благодарю вас, Лев Борисович, за исчерпывающий доклад, – сказал Артемьев. – Материалы будут изучены. Считайте, ваша миссия выполнена. Система принята государством.

После заседания, в пустом уже коридоре, Артемьев нагнал Льва, шёл с ним рядом.

– Отличная работа, – сказал он тихо. – Ты только что не просто отчитался. Ты передал эстафету. Теперь это – общенародное достояние, а не проект одного института. И его будет чертовски сложно сломать. Что дальше?

– Дальше? – Лев взглянул на него. – Пора передавать эстафету и внутри «Ковчега». Пора на покой, Алексей Алексеевич. Вернее, не на покой. На другую работу.

Артемьев хмыкнул.

– Понял. Жду твоего решения. И… спасибо. За всё.

На следующий день, в своём кабинете, Лев вызвал к себе Андрея. Сын вошёл, ещё полный впечатлений от вчерашнего триумфа отца, но увидев его строгое, собранное лицо, насторожился.

– Садись, – сказал Лев, указывая на кресло напротив. Сам он не садился за директорский стол, а стоял у окна, глядя на свой город-институт. – Я подал в Министерство и в Учёный совет заявление об отставке с поста директора «Ковчега». И предложил твою кандидатуру в качестве моего преемника. Совет собирается послезавтра. Твоё согласие считаю само собой разумеющимся.

Андрей замер, будто его окатили ледяной водой. Он вскочил.

– Отец… что ты? Я не… «Ковчег» – это ты! Это твоё дело! Я… я не готов к такому!

– «Ковчег» – это не я, – спокойно, но железно перебил его Лев. Он обернулся. – «Ковчег» – это идея. Идея разумного, научного, технологичного милосердия. И идеи должны управляться теми, кому жить с ними в будущем. Тебе – жить. Мне – остаётся вспоминать. Ты готов. Ты вырос здесь. Ты знаешь каждый винтик этой системы. Ты и хирург, и кибернетик. Ты прошёл и космическую медицину, и томографию. И у тебя есть Наташа. И скоро будет ребёнок. То есть, есть что беречь и кому передавать дальше. Это важно. Я буду рядом. Возьму на себя должность научного руководителя. Буду курировать самые сложные проекты, выступать тенью и советником. Но капитанский мостик, бремя, ответственность за тысячи человек и за будущее – это твоё. Потому что это теперь твоё будущее.

Андрей снова сел, согнувшись. Он смотрел в пол, его пальцы судорожно сжимали и разжимались.

– А что… что я должен делать? – глухо спросил он. – Как… как им руководить?

Лев подошёл, сел на край стола рядом с ним.

– Беречь огонь, Андрей. Не дать ему превратиться в холодную, идеально отлаженную, но бездушную бюрократическую машину. Всегда, всегда оставлять место в этих стенах для того самого сумасшедшего с гитарой, – он кивнул в сторону, где когда-то был кабинет Сашки, – который ворвётся к тебе с безумной, бредовой идеей и будет кричать: «А давайте попробуем!». Если дверь директора для такого сумасшедшего захлопнется навсегда – «Ковчег» умрёт. Он станет просто большим, хорошим заводом. А нам нужно, чтобы он оставался маяком. Понимаешь?

Андрей поднял голову, в его глазах была борьба, страх, но уже пробивалась решимость. Он медленно кивнул.

– Понимаю.

– И ещё, – Лев положил руку ему на плечо. – Не бойся ошибаться. Бойся не исправлять ошибок. И помни: ты не один. У тебя есть Наташа, есть мама, есть я, есть все они. – Он махнул рукой в сторону окна, за которым кипела жизнь «Здравницы». – Мы прошли этот путь, чтобы ты мог по нему идти увереннее. А теперь – иди. Начинай привыкать. Завтрашнее совещание руководителей отделов будешь вести ты. Я посижу сбоку, помолчу.

Андрей вышел из кабинета, шатаясь, как после долгого ныряния. В коридоре его ждала Наташа. Она ничего не спрашивала, просто взяла его за руку, крепко сжала свои пальцы. Они молча пошли по длинному, знакомому до каждой трещинки в плитке коридору. Коридору, который теперь вёл в его будущее.

* * *

Весна в тот год пришла рано и властно, сгоняя последние грязно-белые пятна снега с газонов «Здравницы», наполняя воздух звонкой капелью и острым, живым запахом оттаявшей земли. Лев Борисов вышел из парадного подъезда административного корпуса не через главный вход, а через служебную дверь, ведущую прямо в парк. На нём не было генеральского кителя с наградами – только тёмно-серое гражданское пальто, мягкая шляпа и трость, которую он теперь, после всего, позволял себе использовать не для стиля, а для разгрузки колена, напоминавшего о старых травмах.

Катя ждала его на аллее, ведущей к дубовой роще. Она тоже была «не при должности» – в лёгком весеннем пальто цвета кофе с молоком, с шёлковым платочком на волосах. Увидев его, улыбнулась – той самой улыбкой, в которой была и нежность, и лёгкая ирония, и полное понимание.

– Не тянет зайти? Проверить, как без тебя? – спросила она, принимая его под руку.

– Нет, – ответил он искренне и с лёгким удивлением самому себе. – Знаешь, что я чувствую? Облегчение. Физическое. Как будто тридцать пять лет нёс на плечах огромный, бесценный и хрупкий хрустальный шар. Через все ухабы, войны, бюрократические болота и человеческие страхи. И наконец-то поставил его на прочное, выверенное основание. Теперь его не нужно нести. Его можно… просто охранять. Или даже просто любоваться им издали. А улучшать и двигать вперёд будут другие. С более свежими силами и новыми идеями.

Они пошли неспешно по асфальтовой дорожке, которая петляла между корпусами. Мимо облицованного светлым камнем здания Института космической медицины и биоинженерии – на его фасаде теперь красовалась стилизованная мозаика: земной шар и уходящая в звёзды орбита. Из открытых форточек доносился ровный гул оборудования и отрывистые команды: «Готовь образец к центрифуге!».

– Слышишь? – сказала Катя. – Работает. Без твоих ежедневных приказов.

– И слава Богу, – усмехнулся Лев. – Пусть работает.

Они прошли мимо нового, только что сданного корпуса лучевой диагностики – огромного стеклянного параллелепипеда, в котором уже вовсю трудились «Спирали-2» и, в отдельном, тщательно экранированном крыле, два усовершенствованных аппарата МРТ с полем уже в 0.5 Тесла. Туда, как в храм, вели пациентов со всего Союза, и Льву было достаточно знать, что дверь для них открыта.

– Крамер вчера хвастался, – заметила Катя. – Опухоль мозжечка у девочки семи лет. На МРТ увидели, когда она была с горошину. Прооперировал. Девочка уже рисует и просит мороженое.

– Вот ради этого и стоило мучить Капицу с Ландау, – тихо отозвался Лев. Внутри что-то тепло и ёмко сжалось. Ради одной такой девочки.

Дальше дорожка вывела их на центральную площадь «Здравницы» – к фонтану, который уже чистили и готовили к летнему сезону, и к памятнику, появившемуся здесь пять лет назад. Не вождям и не воинам. Строгая, лаконичная гранитная стела с барельефами: хирург, склонившийся над операционным столом; учёный, смотрящий в микроскоп; медсестра, поддерживающая голову раненого. И надпись: «Тем, кто спасает и продлевает жизнь. От благодарной страны». Лев никогда не подходил к нему близко, сегодня впервые остановился.

– Помнишь, в сорок третьем, мы с тобой считали, сколько крови нужно на одно ранение в живот? – спросил он, глядя на гранитную медсестру.

– Помню, – кивнула Катя. – И как ты тогда сказал: «Вот закончится война, и мы построим такую больницу, где крови и всего будет в достатке для каждого». Мы построили, Лев. Больше, чем одну.

Они обошли площадь и вышли на тихую аллею молодых каштанов, посаженных уже при «Здравнице». Здесь было почти пусто, только вдалеке мерно гудел трактор, подравнивающий газон. И тут Лев увидел их. Молодую пару, лет двадцати пяти. Он – в тёмном свитере, с интеллигентным, озабоченным лицом, что-то оживлённо объяснял, показывая рукой на здание корпуса «СОСУД». Она – с коляской, в которой мирно посапывал, укутанный в голубое одеяльце, младенец. Слушала, кивала, потом сказала что-то, и они оба рассмеялись – легко, свободно, так смеются люди, для которых мир прочен и добр.

Лев остановился, наблюдая за ними. Молодой человек жестом, полным энтузиазма, обрисовал контуры какого-то прибора, потом обернулся, поймал взгляд Льва, смущённо кивнул и снова погрузился в объяснения для жены. Они были здесь, в этом идеальном медицинском городе, и воспринимали его как данность. Как красивый, удобный, безопасный фон своей жизни. Они не знали, что такое сырой пенициллин, с риском для жизни. Не знали, как выглядит операционная при свете керосиновой лампы. Не знали страха, когда за тобой могут прийти за «излишнюю» инициативу. Для них «Ковчег» и «Здравница» были такими же неотъемлемыми частями пейзажа, как новый кинотеатр, хорошая школа или магазин с изобилием продуктов. Они пользовались этим, как чистым воздухом, даже не задумываясь, кто и как этот воздух очистил.