Текст книги "Врач из будущего. Мир (СИ)"

Автор книги: Федор Серегин

Соавторы: Андрей Корнеев
сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 23 страниц)

Глава 21
Плоды и тени ч. 2

Кабинет Льва на шестнадцатом этаже был залит июньским солнцем. На столе, поверх карт «Здравницы» и графиков по «Программе СОСУД», лежал толстый, ещё пахнущий типографской краской том: «Временные методические указания Минздрава СССР по фторированию питьевой воды в целях профилактики кариеса». На титульном листе стояло: «Разработчик – ВНКЦ „Ковчег“. Главный исполнитель – профессор А. А. Летавет».

В кабинете было душно, несмотря на открытые окна. Помимо Льва, Кати и самого Августа Андреевича Летавета – сухонького, подвижного гигиениста с острым, как у птицы, профилем – за столом сидели трое недовольных людей. Двое – эпидемиологи из областного СЭС, третий, самый краснолицый – начальник управления «Горводоканал» инженер Прохоров.

– Я, конечно, уважаю науку, – говорил Прохоров, постукивая толстым пальцем по методичке. – Но позвольте, товарищи. Химикаты в воду? В питьевую воду, которую народ пьёт, на которой суп варят, детей купают? Да вы с ума сошли! У меня женщины с детьми к зданию управления придут и вилы в руках будут держать, когда узнают! Это ж не хлор для обеззараживания – это фтор! У всех на слуху: фтор – яд! На заводах по производству алюминия рабочие с фтористым отравлением на больничные уходят!

Летавет, не меняя выражения лица, открыл папку с графиками.

– Инженер Прохоров, давайте разберёмся с дозировками. Рекомендуемая концентрация фторида в воде – 0,8–1,2 миллиграмма на литр. Для сравнения: в чашке чая, заваренного из обычного чернолистового, фтора содержится от 0,5 до 1 мг. В морской рыбе – до 10 мг на килограмм. Мы не предлагаем травить население. Мы предлагаем довести содержание дефицитного микроэлемента до физиологической нормы.

– Нормы, говорите… – один из эпидемиологов, молодой ещё человек с прыщавым лбом, неуверенно вмешался. – А кто эту норму установил? Американцы? У них, я слышал, в некоторых штатах уже фторируют.

– Норму установила природа, – спокойно сказал Лев. Он отодвинул от себя график и посмотрел на собравшихся. – Там, где в природной воде содержание фтора близко к оптимальному – в некоторых скважинах Подмосковья, например, – заболеваемость кариесом у детей ниже в три-четыре раза. Мы не изобретаем велосипед. Мы просто хотим, чтобы вода из крана в каждом доме Куйбышева была такой же, как лучшая природная. Чтобы у каждого ребёнка, независимо от того, родился он в профессорской семье или в рабочей семье с окраины, были крепкие зубы.

Прохоров фыркнул:

– Красиво говорите, Лев Борисович. Но народ не поймёт. Ему объясни, что фтор – это хорошо. Он слово «химия» услышит – и всё. Паника начнётся. Газеты подхватят: «Врачи травят народ». Вы-то в своей «Здравнице» за высокими заборами, а мне с людьми разговаривать.

Катя, до этого молча слушавшая, положила перед собой блокнот с расчётами.

– Инженер Прохоров, а вы знаете, сколько стоит лечение кариеса одного ребёнка? – спросила она ровным, деловым тоном. – Средняя стоимость пломбирования одного зуба в поликлинике – 15 рублей с учётом материалов и работы врача. Ребёнок к десяти годам, в среднем, имеет три поражённых кариесом зуба. Умножаем на количество детей в городе. Теперь прибавьте стоимость удалений, протезирования, время, потраченное родителями на походы к стоматологу, снижение успеваемости из-за зубной боли. – Она перевернула страницу. – А теперь стоимость фторирования кубометра воды. Инертный фторид натрия, простейшая система дозирования на базе существующих хлораторных установок. Разница в стоимости – на два порядка. Мы десятилетиями лечим последствия. Вырываем зубы, пломбируем, протезируем. А причина – в недостатке элемента №9 в эмали в момент её формирования. Кариес, товарищи, – это не просто дырка в зубе. Это социальная болезнь. Болезнь бедности и невежества. Фтор в воде – это прививка. Бесплатная, для всех, от мала до велика. Как прививка. Тоже сначала боялись, а теперь очередь стоит.

В кабинете повисло молчание. Прохоров потирал лоб, изучая цифры в блокноте Кати. Молодой эпидемиолог что-то быстро записывал в свою тетрадь.

– А если передозировка? – спросил второй эпидемиолог, пожилой, с умными усталыми глазами. – Техника есть техника. Может сломаться, может сбой дать.

– Для этого и существуют системы дублирования и ежедневного лабораторного контроля, – ответил Летавет. – И концентрация будет на нижней границе нормы – 0,8 мг/л. Даже если случится сбой и доза удвоится – это будет 1,6 мг/л. Порог острой токсичности для человека – десятки миллиграммов на килограмм веса. Чтобы получить хоть какие-то симптомы, взрослому мужчине нужно будет выпить за раз двадцать вёдер такой воды. Он скорее от воды лопнет, чем от фтора.

Лев наблюдал, как аргументы, как шестерёнки, начинают поворачивать сознание присутствующих. Он понимал, что сопротивление Прохорова – не тупое упрямство. Это был страх перед новой ответственностью, перед возможным скандалом. И этот страх нужно было не сломить, а обойти, взяв часть ответственности на себя.

– Инженер Прохоров, – сказал он, меняя тон с научного на административный. – Я предлагаю компромисс. «Ковчег» берёт на себя всю научно-методическую часть: подготовку персонала, разработку инструкций, ежедневный контроль проб воды в нашей лаборатории. Ваше управление обеспечивает техническую часть: монтаж оборудования, его эксплуатацию. И мы начинаем не со всего города, а с одного района. Пилотный проект. Год работы. Через год посмотрим на статистику стоматологической заболеваемости у детей в этом районе. Если снижение будет значимым – расширяемся на весь город. Если нет – закрываем проект, и я лично поеду в Москву отчитываться о неудаче.

Прохоров задумался. Риск теперь делился пополам. И пилотный проект – это не всеобщая революция, а осторожный эксперимент.

– А населению как объяснять будем? – спросил он уже без прежней агрессии.

– Объяснять правду, – сказала Катя. – Через газеты, через лекции в поликлиниках, через плакаты в школах. Что это профилактика кариеса. Что это безопасно. Что это бесплатно. Люди не дураки. Если им спокойно и честно объяснить – поймут.

– Ладно, – тяжело вздохнул Прохоров. – Берём Львовский район. Но! Контроль проб – ежедневный, в двух независимых лабораториях: вашей и нашей санлаборатории. И при первом же сбое, при первом же превышении – немедленное отключение.

– Договорились, – кивнул Лев.

После того как все ушли, Летавет остался, чтобы обсудить детали.

– Интересный психологический момент, – сказал он, закуривая папиросу. – Люди боятся не столько фтора, сколько самой идеи, что за их здоровье кто-то системно, централизованно заботится. Привыкли, что медицина – это когда уже заболел. А тут – профилактика. Невидимая, ежедневная. Это ломает стереотип.

– Это и есть системная медицина, Август Андреевич, – сказал Лев, подходя к окну. Внизу раскинулась «Здравница» – уже не стройплощадка, а сложившийся организм. – Не яркий подвиг хирурга, вынимающего пулю. А невидимая, рутинная работа, которая сделает следующее поколение здоровее. Скучно. Негероично. Зато эффективно.

Через месяц, в жаркий июльский день, Лев и Катя стояли на территории модернизированной водозаборной станции. Рядом, на руках у няни, вертела головой семимесячная София – их дочь, родившаяся в феврале, уже после смерти Марьи Петровны. Девочка была тихим, светловолосым созданием с огромными серыми глазами, в которых, как казалось Льву, была какая-то странная, недетская глубина.

Были торжественные речи, красная ленточка, аплодисменты. Прохоров, уже заметно успокоившийся, рассказывал журналистам о «передовых технологиях советской гигиены». Лев почти не слушал. Он смотрел на огромные бетонные баки, куда по тонким трубкам дозированно подавался раствор фторида натрия. Простые механические дозаторы, сконструированные в цехе Крутова – надёжные, как молоток.

«Вот она, системная медицина, – думал он. – Не спасение одного умирающего на столе, а тихая, ежедневная добавка в водопровод, которая за двадцать лет сэкономит миллионы часов зубной боли, тысячи тонн пломбировочных материалов, нервы родителей и деньги государства. Ничего героического. Просто инженерия. Биологическая инженерия человеческой популяции».

София потянула к нему ручки, и он взял её на руки. Девочка ухватилась пальчиками за его китель, что-то лопоча на своём языке.

– Она будет расти с фторированной водой, – тихо сказала Катя, стоя рядом. – У неё, возможно, никогда не будет кариеса. И Андрей – он уже почти взрослый, но ещё часть жизни проживёт с этой водой. Их поколение… оно будет другим. Здоровее в мелочах.

– В мелочах и складывается здоровье, – ответил Лев, глядя на дочь. – Не в громких прорывах, а в этих тихих, скучных улучшениях. Фтор в воде. Аспирин для профилактики. Снижение соли в колбасе. Это и есть прогресс – когда он становится невидимкой, вплетается в повседневность.

Он поймал на себе взгляд Кати. В её глазах, ещё хранивших тень недавнего горя, была твёрдая уверенность. Они оба понимали: смерть Марьи Петровны стала для них не только потерей, но и жестоким напоминанием. Напоминанием о том, что все их глобальные системы бесполезны, если человек не готов принять помощь. И потому теперь они будут строить не только системы лечения, но и систему доверия. Чтобы люди не боялись говорить о своей боли. Чтобы профилактика стала не подозрительной «химией», а нормой жизни. Это была война на другом фронте – фронте сознания. И она только начиналась.

Квартира Борисовых вечером пахла молоком, детским мылом и чем-то новым, едва уловимым. На кухне, на отдельном столике, стояла белая эмалированная коробка размером с небольшой чемодан, с решётчатой дверцей и двумя ручками-регуляторами на передней панели. На боковой стенке аккуратной краской было выведено: «Волна-1. Опытный образец №3. Цех №2, 'Старый завод».

Андрей, уже почти пятнадцатилетний, высокий, угловатый, с начинающимся пушком над губой, смотрел на коробку с благоговейным любопытством.

– Пап, а правда, что это ты придумал? – спросил он, не отрывая глаз от прибора.

Лев, разогревавший в «Волне-1» молоко для Софии, усмехнулся.

– Нет, сынок. Я… подсмотрел в одной умной книге. А сделали ребята на «Старом заводе». Крутов, Баженов, их команда.

– «Старый завод» – это который в бывших ремонтных мастерских, за третьим корпусом?

– Тот самый. Место, где работают те, кто любит возиться с железками, а не отчитываться. Кто хочет – пусть улучшает. Патентов нет. Всё – на благо страны.

Раздался мягкий звонок таймера. Лев открыл дверцу – изнутри пахнуло тёплым молоком. Он достал бутылочку, проверил температуру каплей на запястье – идеально. Никаких водяных бань, никаких вечных споров с Катей о том, не перегрел ли.

– И это… микроволны? – Андрей покрутил регулятор. – Как они работают?

– Примерно как солнце греет землю, только очень быстро, – объяснил Лев, наливая молоко в чашку. – Электромагнитные волны определённой частоты заставляют молекулы воды в продукте колебаться. Колебания – это и есть тепло. Греется не посуда, а сам продукт изнутри. Эффективнее почти в десять раз, чем плита.

– А это безопасно? Волны эти?

– Совершенно. Частота неионизирующая. Это как свет или радиоволна. Дверца с защитной сеткой – волны наружу не выходят. – Лев передал чашку Кате, которая кормила Софию. – В больнице уже тестируем для быстрого разогрева питательных смесей в ОРИТ. И для стерилизации некоторых инструментов. Но главное – быт. Экономия времени, энергии. В будущем, может, в каждой квартире будет.

Андрей кивнул, его ум, всегда тянувшийся к технике, уже строил какие-то свои планы. Рядом с «Волной-1» стоял тостер – простой, стальной, с таймером. И странного вида кофеварка с стеклянным баллоном и спиртовкой внизу – прототип будущей «гезиры».

Квартира постепенно обрастала этими странными артефактами «будущего в прошлом». Не серийными, а кустарными, собранными в нескольких экземплярах. Электрическая зубная щётка с вибрирующей головкой. Магнитофон на бобинах для записи лекций. Даже прообраз стиральной машины-полуавтомата стоял в ванной – громоздкий, но уже избавлявший Катю от часов ручной стирки пелёнок.

Это была «лабораторная утечка» – технологии, рождённые для медицины, находили бытовое применение. И Лев не препятствовал этому. Наоборот, поощрял. Пусть «Старый завод» становится кузницей не только медицинских, но и бытовых инноваций. Это тоже была профилактика – профилактика бытового убожества, которое выматывало силы, крало время, унижало достоинство.

Вечером того же дня они были у Сашки и Вари. В их новой, просторной квартире в одном из только что сданных домов «Здравницы» пахло пирогами и детским кремом. На столе, среди тарелок с закусками, стоял ручной миксер – ещё один продукт «Старого завода», с двумя венчиками и регулируемой скоростью.

Сашка, с гордостью демонстрируя агрегат, взбивал им сметану для торта.

– Смотри, Лёва, – говорил он, перекрикивая гул мотора. – Раньше Варя на взбивание для безе час тратила, а теперь – пять минут! Прогресс, блин! Руки не отваливаются!

Варя, укачивая на руках крошечного Алёшу – их сына, родившегося прошлой осенью, братика для пятнадцатилетней Наташи, – улыбалась:

– Да уж, теперь хоть гостей принимать не стыдно. Всё быстро, красиво. Только этот миксер жужжит, как танк.

– Это ничего, – отмахнулся Сашка, выключив прибор. – Следующую модель тише сделаем. С регулятором плавным. Крутов уже чертежи рисует.

Лев наблюдал за этой сценой, чувствуя странное, двойственное чувство. С одной стороны – тепло, уют, нормальная человеческая жизнь, которую они, наконец, заслужили. С другой – лёгкое головокружение от осознания того, как далеко они ушли. Они сидели в комфортабельной квартире, с центральным отоплением, горячей водой, электричеством, с приборами, которых не было даже в самых богатых домах Европы 1952 года. И всё это – не благодаря какой-то фантастической удаче, а благодаря их собственным руками созданной системе. «Ковчег» порождал вокруг себя новую среду обитания.

После ужина Сашка, уже заметно охмелевший, повёл Льва в свой кабинет – небольшую комнату, заваленную чертежами, моделями и деталями.

– Смотри, – он развернул на столе большой лист ватмана. – «Гроза». Новая модификация. Наши автостроители на заводе имени Молотова немцев обскакали! Автоматическая коробка передач, сервоприводы руля и тормозов, независимая подвеска… Двигатель – восьмицилиндровый, алюминиевый блок, 150 лошадиных сил. – Он похлопал по чертежу ладонью. – На испытаниях вождь сам прокатился, говорят, остался доволен. Сказал: «Теперь и у нас есть своя роскошь. Не для буржуев, а для советского человека». Страна-то, Лёва, отстроилась. Не узнать.

Лев изучал чертёж. Линии были красивыми, стремительными. Машина напоминала что-то среднее между «ЗИС-110» и американскими «кадиллаками» конца 40-х, но с более чистыми, функциональными формами.

– А ресурсы? Алюминий, сервоприводы… – осторожно спросил он.

– Ресурсы есть, – Сашка понизил голос. – С газом помог – тот самый, саратовский. С ним и энергетика поднялась, и металлургия. И твоё «стороннее предприятие» работает – идеи утекают в промышленность, инженеры обучаются. Страна богатеет, Лёва. Не на пушках, а на технологиях. Холодная война, а она у нас теперь больше экономическая. Кто больше потребителю даст, тот и победил.

Лев кивнул. Он видел это и по другим признакам. В магазинах «Здравницы» уже появлялись не только базовые продукты, но и какие-то излишества – консервированные ананасы, кофе в зёрнах, шоколадные конфеты в коробках. Одежда становилась разнообразнее, ткани – тоньше. Это не был роскошный расцвет, но это было устойчивое, поступательное движение вперёд. Мир, который он знал из учебников истории, уходил куда-то в сторону, уступая место чему-то новому, непредсказуемому.

Когда они вернулись в гостиную, Варя уложила Алёшу спать, а Наташа, уже почти невеста – высокая, стройная, с мамиными глазами и папиной уверенностью в себе, – показывала Кате своё новое платье, сшитое для выпускного вечера.

– Смотри, тётя Катя, фасон новый, «юбка-солнце». Мама выписала журнал из Москвы, там такие уже носят.

Катя, державшая на коленях засыпающую Софию, улыбалась:

– Красиво, Наташ. Ты в нём будешь самой заметной.

Лев смотрел на эту сцену: женщины, обсуждающие платья, мужчины, говорившие о машинах, дети, спящие в чистых постелях. Бытовой, мирный, почти мещанский идеал. И всё это – на фоне гигантского научного комплекса за окном, под неусыпным оком спецслужб, в стране, где ещё живы были лагеря и страхи. Странный, причудливый симбиоз.

Поздно вечером, возвращаясь домой через тихие, освещённые фонарями улицы «Здравницы», Лев думал о параллельных мирах. Где-то в подвальной лаборатории Миша Баженов, наверное, ещё работал, рассматривая под микроскопом структуру нового полимера для искусственного хрусталика. Где-то Даша, его жена, качала в колыбели их новорождённую дочь – маленькую Катю, названную в честь Кати Борисовой. Их сын Матвей, уже двенадцатилетний, наверное, делал уроки или читал книгу по химии, которую отец дал ему «на опережение».

Тихий гул прогресса, вплетённый в тишину детских комнат. Урожай. Они сеяли когда-то зёрна – пенициллин, шприцы, идеи профилактики. И теперь пожинали не только спасённые жизни, но и этот странный, уютный, технологичный быт. Мир, который становился домом. И в этом была главная, неожиданная победа: они не просто выжили и чего-то добились. Они создали среду, в которой хотелось жить. Даже им, вечным скептикам и трудоголикам.

Дома Андрей уже спал. Софию Катя уложила в кроватку. Лев подошёл к окну, смотрел на огни «Здравницы». Они горели ровно, уверенно. Как огни города, который больше не был осаждённой крепостью, а стал просто домом. Сложным, противоречивым, но домом.

Катя подошла сзади, обняла его за талию, прижалась щекой к спине.

– Устал? – спросила она тихо.

– Нет. Просто… думаю. Мы построили много. А что дальше?

– Дальше – жить, – просто сказала она. – И растить детей. И следить, чтобы то, что построили, не развалилось. Это, наверное, самая сложная часть – не строить, а поддерживать.

Он повернулся, обнял её. Они стояли так, двое уставших, немолодых уже людей, глядя на огни своего детища. И Лев вдруг с абсолютной ясностью понял: миссия «спасти и изменить» завершена. Начиналась новая миссия – «сохранить и передать». И она, возможно, была страшнее первой. Потому что врагом теперь была не война и не дефицит, а рутина, застой, бюрократическое окостенение. И они должны были бороться с этим, не растеряв дух того маленького, дерзкого «Ковчега», каким он был в начале. Это был новый вызов. И они его примут. Потому что иного выбора у них не было – они были архитекторами этого мира. И теперь должны были стать его хранителями.

Глава 22
Плоды и тени ч. 3

Кремлёвский кабинет оказался не тем тёмным, затянутым табачным дымом помещением, которое Лев помнил по довоенным визитам, а светлым, высоким залом с большими окнами, выходящими на Москву-реку. Стол был длинным, полированным, вокруг него – кожаные кресла. Не Георгиевский зал с позолотой, но и не казённая комната для рядовых докладчиков. Это был кабинет для рабочих встреч высшего уровня.

Лев, в парадной генеральской форме с золотыми погонами и двумя звёздами Героя на груди, чувствовал лёгкую сухость во рту. Не от страха – страха перед начальством он уже лет десять как не испытывал. Скорее, от осознания абсурдности ситуации: бывший врач из 2018 года, затерявшийся в теле студента 1932-го, сейчас будет отчитываться о профилактике кариеса и инфарктов перед людьми, чьи имена в его мире были увековечены в учебниках истории, чаще всего – как символы тоталитарного террора.

За столом сидели: Сталин, Маленков, Берия, Хрущёв, Ворошилов. И ещё двое, которых Лев не сразу узнал – министр здравоохранения Третьяков и председатель Госплана Сабуров. Сталин, вопреки ожиданиям, выглядел не старым и больным, а сосредоточенным, даже бодрым. Он сидел прямо, в кителе без погон, изредка потягивая трубку, и его знаменитые усы не были седыми – лишь с проседью. Взгляд из-под густых бровей был внимательным, тяжёлым, но без той паранойи, которую описывали историки.

«Значит, гипертония под контролем, – автоматически диагностировал Лев, глядя на цвет лица, отсутствие отёков на веках, спокойные движения. – Или просто иная ветка реальности. Здесь он не умирает в марте пятьдесят третьего. Здесь он… живёт. И продолжает править».

Доклад он строил по классической схеме «Ковчега»: проблема – метод – результат – экономический эффект. Говорил чётко, без лишних эмоций, опираясь на цифры, которые выводил мелом на переносной доске.

– Таким образом, за семь лет наблюдения в группе из двадцати двух тысяч человек, отобранных по критериям высокого кардиориска, нам удалось снизить общую смертность на двадцать три процента, смертность непосредственно от инфаркта миокарда – на тридцать пять процентов. Основные вмешательства: коррекция диеты с уменьшением насыщенных жиров и соли, контроль артериального давления с применением папаверина и резерпина, профилактический приём ацетилсалициловой кислоты в малых дозах. Экономический эффект, даже по самым консервативным подсчётам…

Маленков, полный, с мягким, почти бесцветным лицом, перебил вежливо, но настойчиво:

– Товарищ Борисов, эти проценты – они где зафиксированы? В вашем «Ковчеге»?

– В «Ковчеге» и на двух контрольных площадках в Москве и Ленинграде, – кивнул Лев. – Методология одинаковая. Данные верифицированы независимыми экспертами из Первого меда и Военно-медицинской академии.

– И вы предлагаете распространить эту методологию на всю страну? – спросил Сабуров, щурясь через очки.

– Не сразу. Начать с промышленных регионов – Донбасс, Урал, Кузбасс. Где концентрация факторов риска максимальна: мужчины старше сорока, тяжёлый физический труд, особенности питания. Внедрение поэтапное: обучение терапевтов, создание кабинетов профилактики на крупных предприятиях, снабжение базовыми препаратами. Ориентировочные затраты на первый год – семь миллионов рублей. Ожидаемая экономия за счёт снижения потерь рабочего времени и выплат по инвалидности – не менее двадцати миллионов.

Сталин молча слушал, изредка покручивая в пальцах недокуренную трубку. Когда Лев перешёл к фторированию воды, вождь наклонился к Маленкову, что-то тихо спросил. Маленков ответил односложно.

– Фторирование, – наконец проговорил Сталин своим характерным, тихим голосом с грузинским акцентом. – Это чтобы зубы не болели?

– Чтобы снизить заболеваемость кариесом у детей на шестьдесят-семьдесят процентов, товарищ Сталин, – поправил Лев. – Кариес – это не просто боль. Это очаг хронической инфекции, который может влиять на состояние сердца, почек, суставов. И это колоссальные экономические потери – стоматологическое лечение, удаление зубов, протезирование.

– Зубы… – Сталин задумался, и в его глазах на мгновение мелькнуло что-то почти человеческое. – У меня в молодости зубы болели часто. Плохо. Очень плохо. – Он помолчал, затем махнул рукой. – Продолжайте.

Когда доклад был закончен, наступила пауза. Берия, сидевший справа от Сталина, первым нарушил молчание:

– Товарищ Борисов, а как насчёт отдалённых последствий? Фтор – элемент химически активный. Не скажется ли его постоянное присутствие в воде на других функциях организма? Щитовидная железа, например.

Вопрос был профессиональным, без подтекста. Берия явно вник в тему.

– Концентрация, которую мы применяем – 0,8 миллиграмма на литр – является физиологической, товарищ Берия, – ответил Лев. – Она соответствует содержанию фтора в природных водах многих регионов СССР, где население традиционно имеет здоровые зубы. Порог токсичности в десятки раз выше. Что касается щитовидной железы – фтор не является её регулятором. На функцию щитовидной влияет йод. И следующий наш проект как раз касается йодирования соли для профилактики эндемического зоба.

Берия кивнул, делая пометку в блокноте.

Сталин откашлялся. Все взгляды обратились к нему.

– Правильно, – сказал он просто. – Здоровый рабочий и солдат – основа мощи государства. Больной человек – это потеря для производства, нагрузка для бюджета, слабость для обороны. Ваш «Ковчег» работает на эту основу. Укрепляет её. – Он сделал паузу, посмотрел прямо на Льва. – Вы когда-то говорили, что медицина должна быть не «скорой помощью», а «инженерной службой», предотвращающей аварии. Я запомнил. Продолжайте в том же духе. Обеспечьте ресурсами. – Это последнее было сказано уже Маленкову и Сабурову.

Те кивнули. Маленков быстро записал что-то.

Заседание закончилось. Когда Лев собирал свои бумаги, к нему подошёл Берия. Лаврентий Павлович выглядел усталым, на его щеках были заметны глубокие морщины, но глаза по-прежнему оценивали, сканировали.

– Ваш институт превратился из проблемного ребёнка в стратегический актив, Борисов, – тихо сказал он. – Так держать. Только помните – чем выше дерево, тем больше на него ветров. Не расслабляйтесь.

– Я помню, товарищ Берия.

На выходе из здания его ждала знакомая «Победа» Громова. Иван Петрович, теперь генерал-полковник, с несколькими новыми орденами на кителе, открыл заднюю дверцу.

– Ну что, пронесло? – спросил он, когда машина тронулась.

– Кажется, больше чем пронесло. Обещали ресурсы. Похвалили.

Громов фыркнул:

– Похвала от них – как благословение палача. Ну да ладно. Главное – не подвели. – Он помолчал, глядя на улицы Москвы, которые уже начинали менять свой облик: не только сталинские высотки, но и новые, более современные здания. – Ты посмотри вокруг, Лев. Войны нет десять лет. Заводы новые строят – не только танковые. «Гроза» по улицам ездит – видел? Красивая машина. Вон, смотри, две штуки на перекрёстке стоят.

Лев посмотрел. Действительно, две длинные, стремительные машины серебристого цвета стояли у светофора. Дизайн был узнаваем – тот самый, с чертежа Сашки.

– А в Корее, – продолжал Громов, понизив голос, – конфликт наши миротворцы из новой Лиги Наций – де-факто под нашим началом – заморозили, к столу переговоров усадили. Не дали американцам развязать большую войну. Социализм в Европе крепнет – не силой, а примером. Жизнь… пошла по иному руслу. Не тому, что планировали некоторые.

Машина ехала по набережной. Лев смотрел в окно на Москву-реку, на золотые купола, на новостройки. В его голове крутилась одна мысль: «Иное русло? Это новый океан». Иван Горьков не знал этих берегов. В его мире Сталин умер в марте 1953-го от инсульта. Берия был расстрелян в том же году. Хрущёв начал оттепель, потом был Брежнев, застой, перестройка, крах СССР. А здесь… здесь они были все живы. Здесь СССР не просто выжил, а набирал силу, становясь технологическим, а не только военным гигантом. Здесь «Ковчег» был не аномалией, а флагманом. Здесь учёные, которые в его мире давно умерли или были репрессированы, работали в светлых лабораториях. Здесь его собственный сын мечтал стать биофизиком, а не диссидентом или алкоголиком.

Головокружение от успеха. Тошнотворное, сладкое. Они выиграли. Изменили ход истории. Но какая цена? И главное – что дальше? Когда ты достиг вершины, единственное направление движения – вниз. Или в сторону, в неизвестность.

– Иван Петрович, – тихо спросил Лев. – А вам не кажется, что всё это… слишком хорошо? Слишком гладко?

Громов долго молчал, курил, глядя в лобовое стекло.

– Кажется, – наконец сказал он. – Но знаешь, что я думаю? Мир всегда был сложнее, чем нам его рисовали. Может, были возможности для другого пути. Может, мы их просто… реализовали. А теперь главное – не облажаться. Не скатиться в самодовольство. Потому что система, она как болото – затягивает медленно, но верно. Ты уже не борец, Лёва. Ты – столп. И на столбы всегда больше всего давления.

* * *

Осенний парк «Здравницы» был пуст. Жёлтые листья кленов и берёз мягким ковром лежали на дорожках. Фонари зажигались рано, отбрасывая длинные тени. Лев и Алексей Алексеевич Артемьев – теперь уже генерал-лейтенант, начальник особого отдела по науке и перспективным разработкам – шли неспешно, без охраны. Между ними было странное, выстраданное за годы доверие. Они больше не были надзирателем и поднадзорным. Они стали коллегами, вынужденными союзниками, а может, даже чем-то вроде друзей, если такое слово применимо к людям их положения.

Артемьев закурил, предложил Льву. Тот отказался – бросил год назад, после того как осознал себя «гипокритом», проповедующим здоровый образ жизни с папиросой в зубах.

– Мир стал… скучнее, Борисов, – сказал Артемьев, выпуская струйку дыма в прохладный воздух. – Враги не высовываются. Диверсантов ловить не надо – последнего в пятьдесят первом взяли, помнишь, того, что пытался к чертежам «Волны» подобраться? Теперь конкуренция – технологическая, экономическая. Скука смертная.

– А мне кажется, это и есть нормальная жизнь, – ответил Лев, глядя на огни в окнах корпусов. – Когда главная проблема – не как выжить, а как улучшить.

– Улучшить, – Артемьев усмехнулся. – Твоё «стороннее предприятие» – я до сих пор восхищаюсь этим ходом. Гениально просто. Патенты не оформляете, авторские права не защищаете. Просто даёте идеи в промышленность, как семена в землю. И они прорастают. Страна богатеет, а твои руки чисты. Никаких обвинений в «наживе» или «создании личной империи». Но ты понимаешь, что теперь ты – система? Та самая, с которой ты всю жизнь, по сути, боролся? «Ковчег» – уже не институт, а гигант. Флагман. Министерство в миниатюре. За тобой будут тянуться, тебе будут завидовать, тебя будут бояться. Новые Марковы появятся. Только тоньше, умнее. Они не будут открыто нападать – будут подкапываться. Искать слабые места. Твою усталость. Ошибки твоих подчинённых. Твоё… человеческое.

Лев молчал. Он шёл, и под ногами мягко шуршали листья. Артемьев был прав. «Ковчег» вырос из банды энтузиастов в огромный, сложный организм. С двумя тысячами сотрудников. С бюджетом, сравнимым с бюджетом небольшой области. С влиянием, которое простиралось далеко за пределы медицины. Он, Лев Борисов, был уже не диссидентом от науки, а её официальным лицом. Его свобода действий, купленная годами борьбы и тысячами спасённых жизней, теперь оборачивалась другой стороной – ответственностью за всю эту махину. За каждую научную статью, вышедшую из этих стен. За каждый прибор, запущенный в серию. За каждого человека, который здесь работал или лечился.

– Я это осознаю, – наконец сказал он. – Но что делать? Остановиться? Разрушить то, что построил?

– Нет, – Артемьев бросил окурок, растёр его каблуком. – Останавливаться нельзя. Остановка – смерть. Надо просто… принять новые правила. Ты больше не боец на баррикадах. Ты – комендант крепости. И твоя задача – не штурмовать, а укреплять стены, следить за провизией, гасить внутренние конфликты и быть готовым к долгой осаде. Потому что осада будет. Обязательно будет.