Текст книги "Врач из будущего. Мир (СИ)"

Автор книги: Федор Серегин

Соавторы: Андрей Корнеев
сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 23 страниц)

30 января, 12 этаж, кабинет начальника Управления стратегической реабилитации.

Ключ повернулся в замке с глухим, маслянистым щелчком. Леша толкнул дверь и вошёл внутрь. Звук его шагов по паркетному полу отдавался гулким, одиноким эхом. Он остановился посередине комнаты и огляделся.

Кабинет был просторным, светлым, с двумя огромными окнами, выходящими на восток – на утреннее солнце и площадей под «Здравницу». Но сейчас, в предвечерних сумерках, в нём было пусто. Совершенно пусто. Пахло свежей краской, древесной пылью и той особой, казённой стерильностью, которая бывает только в ещё не обжитых помещениях. Мебели было минимум: массивный дубовый стол, стул с высокой спинкой, пустой книжный шкаф у стены и старый, довоенный сейф в углу. На столе лежала одна-единственная папка с надписью «Управление стратегической реабилитации и военной медицины. Структура. Проект».

Леша снял шинель, повесил её на вешалку у двери. Движения были отработанными, автоматическими, как у бойца в казарме. Он подошёл к столу, провёл ладонью по гладкой, прохладной поверхности дерева. Ни царапин, ни пятен, ни следов чужой жизни. Чистый лист.

«Словно ещё не началось, – подумал он, глядя в окно на темнеющее небо. – Или… уже всё кончилось. И это – тишина после боя. Только непонятно, выигранного или проигранного».

Он открыл папку. Внутри – несколько листов с набросками, сделанными рукой Льва и Кати. Структура Управления:

Отдел психологической реабилитации и лечения неврозов военного времени(куратор – Груня Сухарева). Отдел протезирования и ортопедической реабилитации(кураторы – Ефремов, Кононов). Лаборатория радиационной медицины и изучения новых угроз(вакансия, требуется привлечь специалистов). Научно-методический отдел(анализ боевых травм, разработка протоколов).

Сухие строчки. Должности. Задачи. Ничего личного. Ничего, что напоминало бы о громе артподготовки, вони горелой брони, криках раненых и той абсолютной, всепоглощающей тишине, которая наступала после разрыва снаряда прямо перед окопом.

В дверь постучали. Не два отрывистых стука, как делал бы связной или подчинённый, а три ленивых, растянутых.

– Входи, – сказал Леша, не оборачиваясь.

Вошел Сашка. В одной руке у него была бутылка тёмного стекла, в другой – три гранёных стакана, зажатые в горсти пальцами. Лицо его было оживлённым, с привычной, лукавой усмешкой.

– Нашёл! – объявил он, поднимая бутылку. – Прятал от самого себя на случай великого праздника. А какой праздник может быть величественнее, чем начальник получает кабинет с видом на стройку? По старой, довоенной традиции – обмыть новоселье!

Леша медленно обернулся. Увидев бутылку и стаканы, на его лице дрогнули какие-то мышцы. Не улыбка. Скорее – ослабление того постоянного внутреннего напряжения, которое было его нормальным состоянием уже много лет.

– Что это? – спросил он, кивнув на бутылку.

– Квас, брат, квас! – Сашка поставил стаканы на стол с лёгким звоном. – Не тот, что в бочках на улице. Это – домашний. Моей тёщи рецепт. Хлебный, густой, с изюмом. Настоящий. Не спиртное, не нарушаем сухой закон для руководящего состава. Культурно, по-семейному.

Он ловко откупорил бутылку пробкой с хлопком, разлил тёмную, пенистую жидкость по стаканам. Запах – хлебный, сладковатый, совсем не похожий на запах спирта, который у Леши теперь ассоциировался только с первичной обработкой ран и собственными попытками заглушить ночные кошмары.

– А третий стакан? – спросил Леша, беря свой.

– Для Льва, – пояснил Сашка, поднимая свой. – Он, небось, скоро подтянется, отчётности своей наконец насоветовал. А пока – мы. За новое начальство. Чтоб не слишком начальствовал, но и не расслаблялся. И чтоб из этого окна, – он махнул рукой в сторону стройплощадки «Здравницы», – ты видел не только бетон и краны. А то, что мы всё это строим для людей. Чтобы им тут лучше жилось и лечилось. Ну, как-то так.

Он чокнулся своим стаканом о край Лешиного. Звук был тихим, но тёплым. Леша медленно поднёс стакан к губам, сделал глоток. Квас был действительно хорошим: не приторным, с лёгкой кислинкой, хлебным послевкусием. Он давно не пил ничего, что не было бы просто функциональным – водой, чаем, тем же спиртом для дезинфекции.

– Спасибо, – сказал он тихо, ставя стакан.

– Не за что, – отмахнулся Сашка, допивая свой. – Главное – не зазнавайся. Кабинет кабинетом, а в бане все генералы голые и равные. Кстати, насчёт бани… На следующей неделе мужики с стройки зовут. Настоящая, по-чёрному. Понимаешь? Дубовый веник, пар до костей, а потом – в сугроб. Смывает всю усталость, как скребком. Пошли?

Леша посмотрел на него. Баня. Простое, грубое, мужское дело. Без чинов, без протоколов, без необходимости думать и анализировать. Просто – жар, пар, веник, а потом ледяной шок сугроба, возвращающий к жизни каждую клетку.

– Может быть, – ответил он. Это был не отказ. Это была осторожная, пробная договорённость.

В дверь снова постучали. На этот раз – два чётких, официальных удара.

– Войдите, – сказал Леша, и его голос снова приобрёл ту ровную, немного отстранённую окраску, которая была у него на службе.

Вошел Лев. Он снял китель, остался в рубашке, на которой уже не было генеральских погон – только следы от них.

Увидел Сашку, бутылку, стаканы. Улыбнулся той же усталой, но настоящей улыбкой, что и утром на лыжне.

– Я опоздал на инаугурацию?

– Как раз вовремя, – Сашка налил третий стакан, протянул Льву. – Мы тут культурно отдыхаем. Кирпич для «Здравницы» пошёл, можно и передышку сделать.

Лев взял стакан, присел на угол стола. Он оглядел кабинет, потом посмотрел на Лешу.

– Ну, генерал, принял командный пункт?

Леша кивнул, глядя на пустой стол, на папку, на окно.

– Принял. Пусто тут. Как будто всё ещё впереди. Или… всё уже позади.

Лев понял. Он сам через это проходил – странное состояние между войной и миром, когда кажется, что самое важное уже случилось, а новое ещё не началось, и ты зависаешь в этой пустоте, не зная, куда приложить силы.

– Начнётся, – сказал он спокойно, – когда придёт первый сотрудник с первым реальным делом. А пока… можешь карту повесить. Мира. Большую. Чтобы видеть, где сейчас тлеют конфликты, которые завтра могут прислать к нам новых пациентов. Чтобы понимать – твоя война не кончилась. Она просто сменила форму.

Леша молча кивнул. Мысль была правильной. Стратегической. Он не был простым исполнителем. Его управление должно было предвидеть угрозы, а не только реагировать на них.

Сашка, допивая второй стакан кваса, проворчал:

– Карты, угрозы… Давайте лучше про баню договоримся. Четверг, после семи. Я договорюсь. Без отговорок.

– Я подумаю, – повторил Леша, но уже с большей определённостью.

Лев поставил пустой стакан на стол.

– Ладно, не буду мешать обживаться. Сашка, пошли, там по поводу завоза леса ещё вопросы есть. Леша, если что – я у себя.

Они вышли, оставив Лешу одного. Тот снова подошёл к окну. Сумерки сгустились окончательно. На стройплощадке «Здравницы» зажглись прожекторы – жёлтые, рваные пятна света в синей тьме. Там кипела работа, даже ночью. Созидание. То, ради чего, в конечном счёте, всё и затевалось.

Он сел за стол, открыл папку, достал карандаш. И на чистом листе бумаги начал делать пометки. Не о структуре. О первых, конкретных шагах. «1. Встретиться с Сухаревой – обсудить критерии отбора в группу ПТСР. 2. Запросить у Крутова чертежи новых протезов. 3. Узнать у Льва о контактах с радиологами…»

Работа. Она всегда была его лучшей терапией. И сейчас, в тишине нового кабинета, под присмотром увядающих гвоздик, она снова начинала спасать его. По кирпичику. По строчке. По тихому, осознанному усилию.

31 января, вечер. Кабинет Льва Борисова в его квартире.

Лев сидел за столом, перед ним – две папки. Одна – с итогами месяца по «Здравнице»: отчёты Сашки о поставках, сводки от архитекторов, графики работ. Другая – предварительные данные по «Программе СОСУД» и протокол заседания Учёного совета.

На столе, рядом с пепельницей, где лежал окурок «Беломора», стоял недопитый стакан холодного чая. Лев откинулся в кресле, закрыл глаза. За месяц – с начала января – они проделали путь, который в обычных условиях занял бы полгода. Запустили диспансеризацию, вскрыли проблему, которая витала в воздухе, но не имела цифр. Провели первую, по-настоящему историческую операцию, которая стала возможной только здесь. Интегрировали Лешу, дали ему точку опоры. Выиграли битву за кирпич. И главное – начали ту самую «тихую войну» с главным врагом мирного времени.

Дверь приоткрылась без стука. Вошла Катя. Она была в тёплом вязаном кардигане поверх платья, с чуть влажными волосами – видно, только что из душа. В руках – поднос с двумя кружками и небольшим, скромным пирогом, нарезанным на ломти.

– Я знала, что ты ещё здесь, – сказала она тихо, ставя поднос на край стола. – Андрей уснул. Читал про путешественников на Северный полюс и заснул на книге. Говорил, что когда вырастет, будет исследовать Арктику и лечить белых медведей.

Лев открыл глаза, улыбка тронула его губы.

– Медведей? Ну что ж, амбициозно. Легче, чем лечить академиков от высокомерия.

Катя села в кресло напротив, налила чай. Аромат – липовый, с мёдом.

– Итоги? – спросила она, отламывая маленький кусочек пирога. Пирог был с капустой.

– Итоги, – вздохнул Лев, проводя рукой по лицу. – Кирпич идёт. Сашка и Волков свою операцию провели чисто. Поставки обеспечены на 70–85%, это больше, чем мы надеялись. Программа СОСУД запущена. Со скрипом, с сопротивлением, но запущена. Леша встроился. Не до конца, но он в процессе. Бакулев совершил прорыв, который войдёт в учебники. Формально – месяц удался.

– А неформально? – спросила Катя, пристально глядя на него.

Лев помолчал, глядя на спиральку дыма, всё ещё поднимающуюся из пепельницы.

– Неформально… устал. Чувствую, как эта тихая война высасывает силы иначе, чем война громкая. Там был понятный враг. Чёткие задачи: выжить, спасти, организовать. Здесь враг размазан. Он – в привычках, в традициях, в бюрократических бумажках, в нежелании людей думать о завтрашнем дне. С ним нельзя сразиться в открытом бою. Его нужно переубеждать. Постепенно, по капле. И непонятно, хватит ли жизни, чтобы увидеть результат.

Катя протянула ему кружку с чаем. Он взял, почувствовав тепло через фарфор.

– А Андрей сегодня сказал мне, – произнесла она задумчиво, – что хочет быть как дядя Лёша – сильным. И как ты – умным. Я сказала, что это непосильная задача для одного человека. Лучше быть просто хорошим человеком. А он ответил: «Мама, но папа же и сильный, и умный, и хороший». Вот.

Лев рассмеялся, коротко и искренне.

– Детская логика неопровержимая.

– Пока – нет, – улыбнулась Катя. – Но он растёт. Будет задавать больше вопросов. В том числе – о том, почему папа так много работает и иногда приходит домой, пахнущий не только лекарствами, но и… горем. От чужих болезней, от чужих смертей, от того, что не всех удаётся спасти.

Они помолчали. Тишина снова наполнила кабинет, но теперь она была не тяжёлой, а общей, разделённой.

– Мы справимся? – вдруг спросила Катя, глядя на него. Не как сотрудник – как жена. Как соратник, который тоже несёт на своих плечах груз этой «тихой войны».

Лев хотел ответить что-то ободряющее, штампованное. Но в этот момент на столе резко зазвонил телефон. Не обычный, а тот, что стоял отдельно – вертушка, прямой провод. Звонок был не таким, как у городского телефона – более настойчивым, резким.

Лев и Катя переглянулись. В таком телефоне звонили только из очень конкретных мест. Лев снял трубку.

– Слушаю.

Голос в трубке был знакомым. Низким, немного хрипловатым, с привычными интонациями человека, который говорит только по делу. Иван Петрович Громов.

– Лев Борисович, добрый вечер. Не помешал?

– Нет, Иван Петрович. Что случилось?

– По поводу комиссии. Подтвердили. Выезжают семнадцатого февраля. Утром. Состав: профессор Марков, как и ожидалось. С ним – два сотрудника из планово-экономического отдела Наркомздрава. Цель визита официально – «ознакомление с хозяйственной и научной деятельностью ВНКЦ 'Ковчег» в свете выделения средств на проект «Здравница». Ожидают полный отчёт о расходовании средств, планы, сметы. И… – Громов сделал едва заметную паузу, – особый интерес проявляют к вашим «нестандартным методикам организации быта и питания персонала». Говоря проще – к гидропонике и дрожжевому цеху. Вопросы будут задавать неудобные. Артемьев просил передать: будьте готовы. Марков – не дурак. И не друг.

Лев слушал, его лицо стало непроницаемым. Катя, видя его выражение, насторожилась.

– Понял, Иван Петрович. Спасибо за предупреждение. Будем готовы.

– Удачи, – сухо сказал Громов и положил трубку.

Лев медленно вернул трубку на рычаг. Звонок отзвучал в тишине.

– Комиссия? – тихо спросила Катя.

– Да. Семнадцатого февраля. Марков и два экономиста. Интересуются нашими сметами и… ОСПТ.

Катя закрыла глаза на секунду, потом открыла. В них не было страха. Было холодное, сосредоточенное понимание.

– Сталин лично дал ход «Здравнице». Берия курирует ОСПТ. Они не смогут просто так всё закрыть.

– Не смогут, – согласился Лев. – Но могут затянуть, забюрократизировать, урезать финансирование под благовидным предлогом «нецелевого использования». Могут начать проверки, которые парализуют работу на месяцы. Могут посеять сомнения в Москве. Репутация – штука хрупкая. Её легко подмочить, даже если ты прав. А Марков… он метит на пост директора всесоюзного кардиоцентра. Наша «Программа СОСУД» – прямой намёк, что такой центр нужен, но не под его руководством. Это конфликт интересов в чистом виде.

Он встал, подошёл к окну. Ночной «Ковчег» сиял, как и всегда. Островок света в тёмной, зимней стране.

– Отпуск кончился, – тихо сказал он, больше себе, чем Кате. – Тихая война с тихим износом сосудов – это была только разминка. Теперь в бой вступает живой, плотоядный бюрократ. Который тоже хочет «оздоровить» нашу систему – вырезать из неё всё живое, независимое, растущее. Всё, что не укладывается в его схемы и не сулит ему личной выгоды.

Катя подошла к нему, встала рядом.

– Что будем делать?

Лев повернулся к ней. На его лице не было ни паники, ни злобы. Была та самая усталая, твёрдая уверенность, которая появляется у хирурга, когда он видит на операционном столе не «сложный случай», а чёткую, пусть и опасную, патологию.

– Что всегда делаем. Готовимся. Собираем все бумаги, все отчёты, все акты выполненных работ. Готовим цифры по эффективности диспансеризации. Приводим в идеальный порядок гидропонику и дрожжевой цех. Предупреждаем Волкова и Семёнову – пусть будут начеку, но не лезут вперёд. И главное – готовимся к идеологической битве. Марков будет давить с позиции «кустарщины», «растраты средств», «отрыва от клинической практики». Мы должны будем ответить с позиции эффективности, научной обоснованности и – главное – результатов. Спасённых жизней, сохранённого здоровья, построенных корпусов.

Он взглянул на часы. Было уже поздно.

– Иди спать, Катюш. А я… я ещё посижу. Нужно продумать стратегию на день завтрашний.

Лев снова остался один. Достал чистый лист бумаги и начал писать. Не приказы, не отчёты. План. План обороны и контратаки. По пунктам.

1. Встреча комиссии. Место – не кабинет, а поликлиническое отделение, у стенда с результатами диспансеризации. Первый удар – цифрами. Показать проблему, которую они вскрыли.

2. Экскурсия. Ведом Сашкой. Показать стройплощадку «Здравницы», но не как хаос, а как отлаженный процесс. Кирпич, арматура, графики.

3. Демонстрация ОСПТ. Провести через гидропонику и дрожжевой цех, видимо Артемьев согласовал их посещение секретного отдела. Акцент на экономическую эффективность: снижение затрат на закупку продуктов, повышение автономности.

4. Круглый стол. С участием Жданова, Виноградова, Аничкова. Научное обоснование «Программы СОСУД». Превратить спор о деньгах в спор о методологии.

5. Личный разговор с Марковым. Если потребуется. Выяснить его истинные мотивы. Возможно, предложить компромисс? Нет. Компромисс с таким человеком – это поражение. Нужно искать его слабые места.

Лев писал, и по мере того как на бумаге возникали строчки, внутреннее напряжение начало спадать. Хаос угрозы обретал структуру. Враг обретал имя и предполагаемую тактику. А с врагом, которого понимаешь, можно бороться.

Он закончил, откинулся в кресле. Взгляд упал на пепельницу с окурком. «Катя права. Гипокрит. Учу других бросать, а сам…» Он резко толкнул пепельницу в сторону, к краю стола. Достал из кармана пачку «Беломора», посмотрел на неё, потом швырнул в урну. Пустая, театральная жестикуляция. Но начало.

Он потушил настольную лампу. В кабинете остался гореть только бра на стене, отбрасывая мягкий, рассеянный свет. Лев подошёл к окну, в последний раз сегодня глядя на свой «Ковчег».

«Иван Горьков боялся бы этого. Боялся бы этой системы, этого давления, этой вечной необходимости бороться не только с болезнями, но и с людьми, которые должны эти болезни лечить. Лев Борисов… просто принял это как данность. Как часть пейзажа. Как диагноз, который не вылечишь, но с которым можно жить, если постоянно принимать меры. Тихий износ. Он везде. В сосудах сотрудников. В отношениях между людьми. В механизмах государства. И лекарство от него только одно – постоянное, сознательное усилие. Работа. Изо дня в день. Без гарантий успеха. Но и без права на капитуляцию».

Завтра будет новый день. Новая работа. Новое сражение на чертеже их общей «Здравницы».

Глава 8
Щит, тарелка и чужие письма

2 февраля 1945 г., 23:47. Кабинет Льва Борисова в его квартире.

Свет настольной лампы выхватывал из темноты стол, заваленный папками, и две фигуры, склонившиеся над развёрнутым листом ватмана. Лев писал быстро, почти не глядя, его почерк – резкие, угловатые буквы – лез вверх по строчкам. Катя, сидящая напротив, перебирала стопку отчётов о диспансеризации, её палец скользил по колонкам цифр, иногда задерживаясь, чтобы обвести кружком особенно пугающую статистику.

Тишину нарушало лишь шуршание бумаги, скрип пера и далёкий, приглушённый стук колёс товарного состава где-то за Волгой. В пепельнице, забытая, догорала папироса «Беломор», наполняя воздух горьковатым, знакомым до тошноты запахом.

– Сорок один процент гипертоников среди мужчин старше тридцати, – тихо произнесла Катя, отрываясь от цифр. Её голос был хрипловат от усталости. – Пятнадцать – с изменениями на ЭКГ. Лёва, это не статистика. Это – приговор целому поколению. Нашему поколению. Тех, кто выжил в войну, чтобы сгореть в мирное время от тихого, повседневного ада.

Лев не поднял головы, только кивнул, выводя очередной абзац.

– Знаю. Поэтому и пишем не отчёт, а директиву. Не констатацию факта – инструкцию к действию.

– Какую ещё директиву? – Катя отложила бумаги, устало потерла переносицу. – Мы уже запустили программу «СОСУД» внутри «Ковчега». Это и так чертовски амбициозно. Чего тебе мало?

– Мало того, чтобы спасти только наших, – Лев наконец отложил перо, откинулся в кресле. Его лицо в свете лампы казалось вырезанным из жёлтого воска, с резкими тенями под глазами и вокруг рта. – Эти цифры – не особенность «Ковчега». Это общая картина по всей стране. Точнее, её предвестник. Плохое питание в тридцатые, стресс, война, послевоенная разруха… Сосуды не выдерживают. Через пять-десять лет страну накроет волна инфарктов и инсультов. Эпидемия, против которой нет ни вакцин, ни карантина. Её можно только предотвратить. Системно.

Он потянулся к папиросе, затянулся, закашлялся и с отвращением потушил окурок.

– Мы не можем ждать, пока Наркомздрав очнётся. Мы должны заставить его очнуться. Сейчас. Пока у нас есть статус, пока наш авторитет на высоте после визита Сталина. Мы предлагаем инструмент.

Катя взглянула на исписанный лист ватмана. Вверху крупно было выведено: «Проект положения о введении системы обязательного ежегодного профилактического осмотра (диспансеризации) для работников ведущих научно-исследовательских и промышленных предприятий СССР (пилотная фаза)».

– Лёва, это же бомба, – сказала она, и в её голосе прозвучал не страх, а холодный, расчётливый скепсис. – Мы потребуем от Наркомздрава денег, штатов, оборудования на всю страну. Они нас съедят. Марков и ему подобные разорвут этот проект в клочья ещё на стадии согласования. Скажут – самоуправство, растрата средств, отрыв от реальных нужд здравоохранения.

Лев улыбнулся. Улыбка была узкой, беззубой, больше похожей на оскал.

– Не съедят. Потому что мы не требуем. Мы предлагаем. Смиренно и научно обоснованно. На базе ВНКЦ «Ковчег» как головного учреждения по реабилитации и профилактике разработать, апробировать и предложить к внедрению унифицированную, дешёвую и эффективную методику скрининга. Пилотный проект для десяти – пятнадцати предприятий в Куйбышеве, Горьком, Свердловске. Мы даём инструмент, а они пусть решают, внедрять или нет. Но инструмент будет наш. И стандарты – наши. А через пять лет, когда ощетинившиеся инфарктами начальники цехов начнут падать как подкошенные, наш метод станет золотым стандартом. Мы не боремся с системой, Кать. Мы предлагаем ей спасательную операцию. Под нашим руководством.

Он снова взял перо, начал выписывать пункты, диктуя вслух, словно читал уже готовый текст из головы:

– Цель диспансеризации – не поставить окончательный диагноз. Цель – сортировка. Как на передовой. Три группы: «зелёные» – здоровы, наблюдение раз в год. «Жёлтые» – факторы риска, наблюдение раз в полгода, коррекция образа жизни. «Красные» – высокая вероятность сосудистой катастрофы в ближайший год, немедленное углублённое обследование и лечение. Минимальный скрининг: сбор анамнеза, измерение давления, ЭКГ в трёх отведениях, анализ крови на холестерин по упрощённой методике Златкиса-Зака. Расширенный – для «жёлтых» и «красных»: нагрузочные пробы, исследование глазного дна, консультация терапевта.

Катя слушала, и постепенно скепсис в её глазах начал уступать место тому же холодному, стратегическому азарту, что горел во взгляде Льва.

– А кто будет этим заниматься? Врачей не хватает даже для текучки.

– Не врачи. Фельдшера. Медсёстры. Мы создадим двухнедельные курсы. Обучим алгоритму. «Вижу давление выше 160 на 100 – направляю к врачу. Вижу патологическую кривую на ЭКГ – направляю к врачу». Основная масса – это сбор данных и первичный отсев. Как санитары на перевязочном пункте. Они не делают операции. Они определяют, кому она нужна в первую очередь.

Он закончил писать, с удовлетворением посмотрел на текст.

– Завтра утром отнесём на согласование Жданову. И… Виноградову.

Катя подняла бровь.

– Владимира Никитича? Он ведь считает, что главное – лечить уже больных, а не искать потенциальных. Будет саботировать.

– Тем более, – твёрдо сказал Лев. – Пусть выскажет все свои возражения сейчас, здесь, в кулуарах. А не на Учёном совете или, что хуже, в курилке Наркомздрава. Лучше иметь оппонента, которого ты видишь, чем снайпера в кустах.

Он встал, потянулся, кости хрустнули. За окном была густая, непроглядная февральская тьма.

– Иди спать, Катюш. Завтра будет день, полный новой, мирной рутины. Надеюсь, хоть в столовой всё спокойно.

Катя тоже поднялась, собрав бумаги.

– Спокойно? После твоей «тарелки здоровья», которую ты обещал им представить? – она покачала головой, но в уголках её губ дрогнула улыбка. – Феня, я слышала, уже точит нож. Не на морковку. На тебя.

– Отлично, – фыркнул Лев. – Значит, день начнётся с живой, конструктивной дискуссии.

Он потушил лампу, и кабинет погрузился во тьму, сквозь которую лишь слабо мерцали огни «Ковчега» – жёлтые, тёплые квадратики окон в холодной синеве ночи. Война с невидимым врагом, с тихим износом, только что перешла из стадии разведки в стадию планомерного наступления. И первым рубежом должна была стать самая консервативная территория – кухня.

3 февраля, 11:30. Столовая ВНКЦ «Ковчег».

Большой обеденный зал гудел. За длинными столами, покрытыми клеёнкой с вытертыми до дыр рисунками, сидели хирурги, медсёстры, санитары, инженеры из цеха Крутова, лаборанты с пробирками в карманах. В воздухе висели запахи щей, тушёной капусты и чёрного хлеба – простые, сытные, военные запахи, которые для многих стали синонимом выживания.

Лев вошёл не через служебный вход, а через главный, и на его появление мало кто обратил внимание, кроме дежурной по столовой – поварихи Фени, женщины лет пятидесяти, с лицом, напоминающим печёное яблоко, и руками, которые могли одним движением раскрошить хлеб или успокоить зарвавшегося дебошира. Увидев генерала, она нахмурилась, предчувствуя неладное.

Лев не стал привлекать всеобщего внимания. Он подошёл к свободной стене, где обычно висели «боевые листки» и приказы по учреждению, и прикрепил принесённую с собой небольшую меловую доску. Потом достал из кармана мел. Скрип привлёк любопытные взгляды.

– Товарищи! – его голос, негромкий, но отточенный, как скальпель, легко перерезал гул голосов. Разговоры стихли не сразу, но через несколько секунд в зале установилась настороженная тишина. Все знали: если Борисов что-то говорит лично и вот так, значит, дело серьёзное. И, скорее всего, неприятное.

– Прошу прощения, что отрываю от обеда, – Лев повернулся к доске и нарисовал на ней большой круг. – Но есть вопрос, который не менее важен, чем приём лекарств или выполнение назначений. Это вопрос вашего питания. Того, что вы кладете в себя каждый день.

В зале прокатился сдержанный ропот. Феня скрестила руки на груди, её поза говорила: «Ну, начинается».

– По результатам диспансеризации, – продолжал Лев, не обращая внимания, – у нас есть проблема. Проблема с сосудами, с сердцем, с давлением. И одна из главных причин – не сбалансированное питание. Мы едим слишком много простых углеводов и жиров, слишком мало овощей и полезного белка. Сегодня мы это начинаем менять. С введения нового правила подачи блюд. Мы называем его «тарелка здоровья».

Он разделил круг на неравные секторы.

– Представьте, что это ваша обеденная тарелка. Пятьдесят процентов её площади – вот этот большой сектор – должны занимать овощи. Свёкла, морковь, капуста, зелень из наших теплиц. Это – основа. Клетчатка, которая даёт чувство сытости и чистит кишечник, как ёршик. Витамины. Минимум калорий.

Мел скрипел, выводя цифру «50%».

– Двадцать пять процентов – сложные углеводы. Греча, перловка, овсянка, чёрный хлеб. Это не белая булка, от которой через час клонит в сон. Это топливо длительного горения. Энергия, которой хватит до конца рабочего дня.

– И ещё двадцать пять процентов – белок. Творог, рыба, яйцо, мясо по нормам. Это строительный материал. Для мышц, которые держат ваше сердце. Для иммунитета. Для гормонов.

– И сверху, – Лев поставил рядом с кругом жирную точку, – ложка полезного жира. Столовая ложка растительного масла в салат или немного сметаны. Для эластичности сосудов и работы мозга.

Он обернулся, столкнувшись с морем недоумения, скепсиса и открытого недовольства. Первой не выдержала Феня.

– Товарищ генерал! – её голос прозвучал громко и обиженно. – Да это ж порции вдвое меньше станут! Мужики взбунтуются! И где я вам столько морковки-свёклы возьму? У нас план по картошке и крупам, а не по этим… витаминам!

Лев спокойно положил мел.

– Порция не уменьшится, Феодосия Петровна. Изменится соотношение. Вместо горы картошки с котлетой – больше тушёных овощей, нормальная порция каши и тот же кусок мяса. Морковку и свёклу берёте из запасов нашего подсобного хозяйства и теплиц ОСПТ. Об этом уже договорились с Потаповым. А что касается бунта… – он окинул зал взглядом, остановившись на нескольких крепких, плечистых мужиках из строительного управления, – кто считает, что его обделили, кто не наестся – милости прошу ко мне в кабинет после обеда. Я лично объясню. На пальцах и с графиками. Как повышенный холестерин от сала и хлеба закупоривает сосуды, как сердце, чтобы протолкнуть кровь через эту грязь, работает на износ. И чем это кончается в сорок пять лет. Инфарктом. Инсультом. Вдовой и сиротами.

В зале стало тихо. Слишком тихо. Лев говорил не как начальник, а как патологоанатом на вскрытии. Без пафоса, без прикрас. Говорил о смерти от еды. Это било в самую точку.

Один из строителей, рыжий детина с руками, как два лома, мрачно пробормотал:

– А водка? Она тоже сосуды забивает?

– Расширяет, – мгновенно парировал Лев. – А потом вызывает спазм и убивает клетки сердца. Лучшее средство для быстрого изготовления инвалида. Следующий вопрос?

Рыжий сник, углубившись в тарелку.

– Новое меню вводится с сегодняшнего дня, – заключил Лев. – Феодосия Петровна, ваши повара – первые бойцы на этом фронте. Их задача – не просто накормить, а сохранить здоровье тех, кто кормит страну. Это почётнее, чем любая медаль.

Феня, всё ещё надувшись, кивнула. Приказ есть приказ. Особенно когда его отдаёт человек, который знает, из чего состоит твоя кровь и почему она может остановиться.

Лев вышел из столовой, оставив за собой нарастающий гул обсуждений. Он не ждал всеобщего восторга. Он ждал привыкания. Шаг за шагом, обед за обедом, культура питания должна была меняться. Это была война на истощение с собственными традициями. И первая атака только что началась.

На пороге его догнала Катя с папкой в руках.

– Ну как, прочитал им лекцию по диетологии?

– Скорее, провёл показательное вскрытие привычки, – вздохнул Лев, поправляя китель. – Дальше – твой черёд. Нужна памятка. Простая, с картинками. «Твоя тарелка: что есть, чтобы жить долго». Для раздачи. Чтобы не только тут, но и дома люди начали думать.

– Уже делаем, – кивнула Катя. – Художник из политотдела рвёт на себе волосы, говорит, что он Врубель, а не рисовальщик капусты.

– Скажи, что капуста – это и есть новая классика. Здоровье нации в стиле соцреализма.

Они шли по длинному коридору обратно к административному корпусу, когда навстречу им, семеня, спешила секретарша Мария Семёновна. В её руках был длинный конверт из плотной, желтоватой бумаги.

– Лев Борисович! Вам. Срочно из Ленинграда. Курьерская почта.

Лев взял конверт. Ощутил его вес. Узнал размашистый, чёткий почерк на адресе. Сердце ёкнуло – не от страха, от предвкушения. Он посмотрел на Катю.

– Кажется, пришёл ответ. От Александра Леонидовича.

Они молча поднялись в кабинет. Предгрозовое ощущение от столовой сменилось другим – острым, холодным ожиданием решения, которое могло перевернуть всё.

4 февраля, 14:00. Кабинет Льва.

Конверт лежал на столе, как неразорвавшаяся бомба. Лев аккуратно, с помощью перочинного ножа, вскрыл его. Вытащил несколько листов, исписанных тем же размашистым, уверенным почерком. Письмо пахло пылью, бумагой и едва уловимым запахом лекарств – запахом блокадного Ленинграда, который, казалось, въелся в листы навсегда.