Текст книги "Врач из будущего. Мир (СИ)"

Автор книги: Федор Серегин

Соавторы: Андрей Корнеев
сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 23 страниц)

Глава 17
Новые тропы

Март, 1947

В подвальном цеху Крутова пахло канифолью и тёплым металлом. Воздух гудел от низкого гудения трансформаторов и шипел под паяльниками. В центре помещения, на столе, заваленном чертежами, микрометрами и мотками разноцветной изоляции, стоял предмет, отдалённо напоминающий рукоятку от велосипедного насоса, к которой была припаяна гибкая металлическая трубка длиной около метра. На другом конце трубки – крошечная линза в латунной оправе. Рядом, на отдельном столике, помещался громоздкий ящик с окуляром и двумя кабелями.

– Ну что, Николай Андреевич, – Лев обходил стол, критически щурясь. – Показывайте ваше чудо. Если, конечно, оно не взорвётся и не ослепит нас всех.

Инженер Крутов, худой, с воспалёнными от бессонницы глазами, но с неистребимым огоньком фанатика в глубине зрачков, одёрнул свой неизменный клетчатый халат.

– Взорваться нечему, Лев Борисович. Ослепить – теоретически может, если сунуть окуляр себе в глаз при включённой лампе. Но мы же не дураки. Сашка, давай кролика.

Александр Морозов уже стоял рядом, держа в руках упитанного кролика альбиноса, аккуратно завёрнутого в стерильную простыню, оставляющую свободной только морду. Животное явно воспринимало всю процедуру как досадное недоразумение.

– Пациент готов, – с деловитой серьёзностью доложил Сашка. – Жалоб не предъявляет. Анамнез не отягощён.

– Приступим, – Лев кивнул.

Крутов щёлкнул тумблером на ящике. Раздалось мягкое жужжание, и из конца гибкой трубки брызнул холодный, яркий луч света. Он был не похож на рассеянный свет обычного эндоскопа – плотный, сконцентрированный, почти осязаемый.

– Видите, – Крутов повёл трубкой, рисуя лучом на тёмной стене. – Обычный аппарат – это лампа накаливания где-то тут, в рукоятке. Свет идёт по воздушной полости, теряется, рассеивается, греет всё вокруг. А тут… – он осторожно взял в руки пучок гибких, похожих на толстые рыболовные лески, прозрачных нитей, выходящих из того же корпуса. – Свет бежит внутри них. Полное внутреннее отражение. Как… как вода в шланге. Поворачивай шланг как хочешь – вода течёт. Так и тут. Свет почти не теряется. И гнётся.

Лев взял в руки пучок волокон. Они были упругими, гладкими. В памяти Ивана Горькова всплыли картинки: оптоволоконные эндоскопы конца XX века, гибкие, как змеи. Технология, опережающая время на полвека. И родившаяся в подвале, из обрезков оптического стекла, эпоксидки и фанатизма. Он чувствовал знакомый холодок удивления – не от знания, а от того, что это знание здесь, сейчас, материализовалось в чьих-то мозолистых руках.

– Показывайте на пациенте, – сказал он, отгоняя лишние мысли.

Сашка аккуратно зафиксировал кролика. Крутов, сжав в пальцах конец трубки с линзой, осторожно ввёл её кролику в рот и дальше, в пищевод. На экране осветительного ящика, куда был выведен сигнал через примитивный, собранный из радиоламп фотоумножитель, появилось изображение. Оно было зернистым, чёрно-белым, но на удивление чётким. Видны были складки слизистой, розовой в монохроме, перистальтические движения.

– Увеличьте, – попросил Лев.

Крутов покрутил винт на окуляре. Изображение прыгнуло, стало крупнее. Теперь можно было разглядеть отдельные капилляры.

– Дешевле чем наш старый эндоскоп? – спросил Лев, уже зная ответ.

– В десять раз, Лев Борисович, – с торжеством сказал Крутов. – Линзы – штучная работа, алмазная резка, полировка. А эти волокна – тянем из расплава стекла почти как нитки. Правда, пока брак процентов семьдесят… но технологию отработаем, нужно поиграть с температурой и химической составляющей.

В «операционной» воцарилась тишина, нарушаемая только жужжанием аппаратуры и довольным чавканьем кролика, которому Сашка подсунул морковную ботву. Лев смотрел на экран, на эти грубые, но уже рабочие «макаронины» света, и чувствовал не триумф, а глубинную, почти физическую усталость творца. Каждый шаг. Каждый проклятый шаг вперёд – это вытаскивание будущего на своём горбу из трясины настоящего. Но оно того стоит. Одно только это – возможность заглянуть внутрь, не разрезая, – спасёт тысячи жизней. Диагностика опухолей, язв, кровотечений…

– Хорошо, – наконец сказал он, и его голос прозвучал хрипло от напряжения. – Оформляйте отчёт. Начинайте готовить документацию для внедрения. И, Николай Андреевич… – он положил руку на костлявое плечо инженера. – Выпейте наконец снотворного и поспите. Вы мне ещё нужны живым. Вы когда последний раз у врача на приеме были…?

Через неделю, на еженедельном оперативном совещании в штабе на 16-м этаже, Катя положила перед Львом и Ждановым папку со сводками. Её лицо, обычно спокойное и собранное, было напряжённым.

– Статистика по гнойно-септическим осложнениям за первый квартал, – сказала она, не дожидаясь вопросов. – В экстренной хирургии – на уровне прошлого года, даже чуть ниже, 4.7%. Спасибо антибиотикам, хлорамину и выучке. А вот в плановой…

Она перевернула лист. Лев почувствовал, как у него похолодело под ложечкой.

– В плановой – 8.1%. Причём рост идёт по отделениям чистой хирургии: сосудистой, торакальной, на органах брюшной полости. Там, где операции длительные, с большим объёмом тканевой травмы.

Жданов снял очки и устало протёр переносицу.

– Асептика? Стерилизация? – спросил он, но в его голосе уже звучала готовая гипотеза.

– На уровне, Дмитрий Аркадьевич, – Катя покачала головой. – Все протоколы соблюдаются. Воздух в операционных очищается фильтрами. Но есть фактор, который мы не учитывали в войну, когда оперировали «на поток» и выживал сильнейший. Фактор хирурга.

Она вытащила из папки увеличенную фотографию. На ней была чья-то кисть. Кожа на пальцах, особенно вокруг ногтей и на суставах, была в микротрещинах, покрасневшая, местами шелушащаяся.

– Это руки Петра Андреевича Куприянова после трёх плановых резекций желудка за день, – тихо сказала Катя. – Он моет их по протоколу, щёткой, спиртом, хлорамином. Но коже не выдержать такой химической атаки. Трещины – входные ворота для нашей же собственной, кожной микрофлоры. Staphylococcus epidermidis, Corynebacterium… В войну мы не обращали внимания – рана и так грязная, главное – остановить кровотечение, убрать осколки. А сейчас, в чистой хирургии, мы сами заносим инфекцию. Наши руки – нестерильны. И быть стерильными не могут физически.

В кабинете повисло тяжёлое молчание. Лев смотрел на график, на эту злополучную восьмёрку процентов, и в его мозгу, как кадры киноплёнки, мелькали воспоминания: одноразовые латексные перчатки, целые коробки их, вскрываемые за секунду. Роскошь будущего. Здесь и сейчас – многоразовые резиновые перчатки, толстые, как автомобильные камеры, в которых невозможно брать тонкий шовный материал. Их кипятят, они грубеют, их хватает на три-четыре операции, если повезёт.

– Нужен барьер, – наконец сказал он, и его голос прозвучал в тишине как приговор. – Абсолютный, дешёвый, одноразовый. Тонкий, чтобы чувствовать ткань. И прочный, чтобы не рвался в самый ответственный момент. Перчатки, одноразовые. Таких в Союзе нет.

Сашка, сидевший у окна, мрачно хмыкнул.

– Значит, будем делать свои. Опять. Как всегда. Крутову новый геморрой подкинем.

– Не геморрой, – поправил его Лев, поднимаясь. – Задачу. Собираем группу: Крутов, Миша Баженов – по химии полимеров, ты – по логистике сырья. Катя, составь смету и выбей ресурсы через Громова. Я уже вижу лицо Артемьева, когда он узнает, что нам нужен натуральный латекс… из Малайзии, через полмира. Но это необходимо. Это – следующий рубеж в нашей войне. Войне с невидимым.

Август 1947 – Январь 1948

Цех №7 расположился в самом конце подземной галереи, под корпусом хирургических отделений. Раньше здесь хранилось старое, ещё довоенное оборудование. Теперь помещение напоминало странный гибрид химической лаборатории и небольшого заводика. Воздух был густым, сладковато-едким, с примесью запаха серы и нагретой резины.

Лев, Сашка и Крутов стояли перед линией, собранной, как всегда, из подручных материалов: эмалированных ванн, стеклянных колб, самодельных термостатов и системы вакуумных насосов, снятых со списанных аппаратов ИВЛ. В одной из ванн мутно поблёскивала белая жидкость – сок гевеи, натуральный латекс, доставленный с невероятным трудом и по баснословной цене.

Миша Баженов, в прожжённом кислотой халате, с чертежом в руках, что-то горячо объяснял двум молодым лаборантам, показывая на график температур.

– Вулканизация – ключ, – его голос, обычно тихий, сейчас звенел от азарта. – Без неё – липкая, рвущаяся плёнка. С нею – эластичная, прочная. Но температура и время! Плюс-минус пять градусов – и всё, партия в брак. И сера… нужно найти точную пропорцию.

– И как продвигается поиск «точной пропорции», Михаил Анатольевич? – спросил Лев, подходя.

Баженов вздрогнул, оторвавшись от графика. Его лицо, осунувшееся за эти месяцы, озарила привычная, одержимая улыбка.

– Лев! Две первые партии ушли в утиль. Третья… почти. Сегодня будем пробовать новый режим. Но есть проблема. – Он потёр переносицу, оставляя на ней серный след. – Формы. Нужны керамические или стеклянные формы в виде руки. Идеально гладкие. Иначе перчатка не снимется, или она порвётся.

– Формы будут, – откликнулся Крутов. – Договорился с артелью «Керамик». Делают по нашим чертежам. Через неделю привезут первые два десятка.

– Неделя, – вздохнул Сашка, изучая вязкую жидкость в ванне. – А латекс ждать не будет, испортится. Придётся колдовать. Ладно, хоть сырьё есть. Я уж думал, Артемьева кондрашка хватит, когда наш запрос на «каучук натуральный, тонна» увидел. Но Громов, видать, замолвил словечко. Или просто в Кремле поняли, что нам для «Здравницы» нужно не только кирпичи, но и такие… мелочи.

«Мелочи», – мысленно повторил Лев, глядя на эту кустарную, пахнущую химикатами линию. Судьбоносные мелочи. От которых зависит, выживет ли пациент после сложнейшей операции или умрёт от сепсиса, занесённого руками спасителя. Вечный парадокс медицины: чтобы лечить, надо сначала не навредить. А чтобы не навредить, нужны технологии. Всегда замкнутый круг.

5 января 1948 года, в том же цеху состоялась первая демонстрация. На столе лежали двадцать пар перчаток. Они были матово-бежевого цвета, тонкие, почти прозрачные. Крутов, дрожащими от волнения руками, надел одну на левую руку Льва. Материал обтянул кожу, как вторая, невесомая кожа. Пальцы сгибались свободно, тактильные ощущения почти не терялись.

– Попробуйте порвать, – предложил Баженов, и в его голосе слышалась стальная нотка.

Лев взял край перчатки у запястья и потянул. Материал растянулся, истончился, но не порвался.

– Проходит, – констатировал он. – Теперь – клинические испытания. Юдин, Бакулев, Куприянов. Пусть попробуют в работе. И, – он обвёл взглядом команду, – готовьте документы на запуск серийного производства. Пусть маленького, кустарного, но своего.

Внедрение встретило, как и ожидалось, сопротивление. Не грубое, а ворчливое, консервативное.

В операционной №2, где Сергей Сергеевич Юдин готовился к плановой гастрэктомии, Лев лично принёс коробку с новыми перчатками.

– Сергей Сергеевич, прошу попробовать. Хотя бы одну операцию.

Юдин бросил на коробку скептический взгляд, взял одну перчатку, помял её в пальцах.

– На ощупь – как кондом, прости Господи. Тонкая. Порвётся.

– Проверено, не рвётся при нормальной работе.

– А как снимать? – буркнул старик. – Прилипнет.

– Присыпаем тальком, – Лев показал мешочек с белым порошком. – Снимается легко.

Юдин долго и недоверчиво смотрел то на перчатки, то на Льва, потом тяжело вздохнул.

– Ладно. Одну операцию. Но если буду мешать пациенту – выбросите ваше барахло к чёртовой матери.

Операция длилась два часа. Лев ассистировал. Он видел, как поначалу пальцы Юдина двигались чуть скованно, будто ощупывая новую, незнакомую кожу. Но уже через полчаса движения стали уверенными, точными. Юдин работал молча, лишь изредка отдавая тихие команды.

Когда последний шов был наложен, Юдин отошёл от стола, снял шапочку и потёр вспотевший лоб. Перчатки на его руках были в крови и промывных водах. Не говоря ни слова, он легко, одним движением, стянул перчатки, вывернув их наизнанку. Бросил в бак для отходов. Потом подошёл к раковине и начал мыть руки обычным, привычным способом. Вымыв, вытер, повернулся к Льву.

– Два часа, – произнёс он своим скрипучим, брюзгливым голосом. – И хоть на пианино играй. А не то что там… после камерных, когда пальцы как у пекаря, сутки отходить должны. И для пациента… – он кивнул в сторону зашитой раны, – наверное, безопаснее. Грязи своей ему не занесли. Ладно. Пусть будут ваши перчатки. Только тальку побольше. И чтоб не кончались.

Это было высшей похвалой.

Через месяц Катя снова положила на стол Льва сводку. Статистика послеоперационных осложнений в плановой хирургии упала до 6.3%. Падение почти на два процента. Маленькая, сухая цифра. За ней – десятки несостоявшихся трагедий, лихорадок, вторичных швов, пролонгированных страданий.

– Это работает, – просто сказала Катя, и в её глазах Лев увидел то же самое, что чувствовал сам: не ликование, а глубочайшее, костное облегчение. Ещё один невидимый враг был поставлен на учёт. Ещё один рубеж взят.

Июль, 1948

Актовый зал на 16-м этаже, обычно строгий и официальный, был неузнаваем. Кто-то принёс охапки полевых цветов – ромашки, васильки, колокольчики. Их поставили в самодельные вазы из химических колб. На стенах висели гирлянды из зелёных ветвей и длинные, голубые ленты, снятые, как шептались, со старого парашюта. Столы, сдвинутые в сторону, ломились – от простой, сытной еды: хлеб, солёные огурцы, варёная картошка с укропом, студень, несколько килек в томате; до зажаренных кур и гусей, разного вида мяса, всевозможных салатов и закусок. И в центре – огромный, испечённый поварихой Феней, торт. На нём из взбитого сгущённого молока было выведено: «Л+A».

Леша стоял у импровизированной арки из лент, сколоченной из двух штативов для капельниц. Он был в парадном генеральском мундире, и две тяжёлые Золотые Звезды Героя Советского Союза на его груди казались сейчас не знаками воинской доблести, а скорее оберегами, талисманами выжившего. Его лицо было спокойным, даже умиротворённым, но в глубине глаз, если приглядеться, всё ещё жила та самая «тишина» – не пустая теперь, а наполненная сложным, выстраданным покоем.

Анна шла к нему по усыпанному лепестками проходу. На ней было платье. Простое, из грубоватого шёлка цвета авиационного полотна, но сшитое с таким изяществом, что оно казалось шедевром высокой моды. Катя, помогавшая с фасоном, сделала своё дело блестяще: платье подчёркивало стройность Анны, но оставалось скромным, достойным. Вместо фаты – лёгкая шаль. В руках – маленький букетик из тех же полевых цветов.

Со стороны, от двери, за ними наблюдал Лев, обняв за плечи Катю. Он видел, как Леша, глядя на приближающуюся Анну, сделал едва заметное движение – не назад, не отшатывание, а напротив, микродвижение навстречу. Как будто инстинктивно преодолевая последний, невидимый барьер.

Церемония была не в ЗАГСе. Её проводил сам Жданов, в своём парадном академическом мундире, с невозмутимо-серьёзным видом, который лишь изредка нарушала лукавая искорка в глазах.

– Товарищи… Алексей и Анна, – начал он, и в зале сразу стихло. – Мы собрались здесь не просто для соблюдения формальностей. Мы собрались, чтобы засвидетельствовать акт мужества. Не того мужества, что перед лицом врага, а более трудного – перед лицом самого себя. Актом мужества было вернуться с войны. Большим мужеством – захотеть жить после неё. И величайшим – решиться разделить эту жизнь с другим человеком, довериться, открыться. Вы оба этот путь прошли. И сегодня мы все – свидетели вашей общей победы. Над страхом, над одиночеством, над тенями прошлого.

Он сделал паузу, давая словам проникнуть в самое сердце. Потом продолжил уже проще:

– Ну, а по бумагам… Объявляю вас мужем и женой. Можете поцеловаться, если начальство не возражает.

Зал взорвался смехом и аплодисментами. Леша и Анна поцеловались – коротко, смущённо, но без тени той леденящей скованности, что была между ними ещё полгода назад.

Потом были тосты. Генерал Громов поднял стопку.

– За молодых! За то, чтобы мир был прочнее войны! И чтобы дети… – он хитро посмотрел на пару, – рождались в рубашках. И желательно, не по одному!

Сашка, стоя рядом с Варей и уже подросшей Наташей, добавил своё:

– Леха, Анна… главное в семейной жизни – не ссориться из-за того, кто моет пробирки. А если и ссориться, то мириться быстро. За ваш домашний очаг! Чтобы он горел, но не спалил весь «Ковчег»!

Лев поднял свой бокал (в нём был яблочный сок, разведённый водой – он дежурил вечером). Он смотрел на Лешу, на его спокойное, почти улыбающееся лицо, и чувствовал странную смесь отцовской гордости и профессионального удовлетворения. Реабилитация. Не только физическая. Возвращение к способности чувствовать, доверять, любить. Самая сложная операция из всех, и её нельзя сделать скальпелем. Только временем, терпением и… любовью других людей.

– За тишину, – тихо сказал Лев, и только ближайшие услышали. – За ту тишину, в которой наконец можно услышать не грохот снарядов, а биение другого сердца. За вас.

Поздно вечером, когда гости разошлись, а уборкой занималась дежурная смена уборщиц, Леша и Анна вышли на широкий балкон, выходящий на Волгу. По сторонам, в темноте, мерцали огни стройки «Здравницы», как рассыпанные по земле звёзды. Воздух был тёплым, пахло рекой и полынью.

Они стояли молча, плечом к плечу. Анна осторожно положила голову ему на плечо. Леша не отстранился.

– Знаешь, – наконец сказал он, и его голос в тишине прозвучал глуховато, но ровно. – Я боялся этого дня. Думал, всё… нахлынет снова. Шум, суета, чужие глаза… что снова выбьет почву из-под ног. Что окажусь там, в окопе, а вокруг будут не друзья, а… – он не договорил.

– А что получилось? – спросила Анна так же тихо.

Леша помолчал, глядя в темноту.

– Получилось… как будто я наконец-то полностью разрядил ту винтовку. Слышал, как щёлкнул затвор, вышел последний патрон. И она… она больше не стреляет. Даже во сне. Вчера приснилась тишина. Просто тишина. И ты в ней была.

Он обернулся к ней, и в лунном свете Анна увидела в его глазах не боль, не пустоту, а просто – усталость долгого пути и покой конечной остановки. Он взял её руку, та, что без кольца, и сжал в своей. Его пальцы были тёплыми и твёрдыми.

– Спасибо, – прошептал он. – Что ждала. Что не испугалась.

– Я тоже боялась, – призналась Анна. – Боялась, что не справлюсь. Что моё прошлое, моя работа… всё испортят.

– Прошлое, – Леша покачал голову. – Оно там. Где-то там. А мы – здесь.

Они простояли так ещё долго, слушая, как далеко внизу, со стройплощадки, доносится редкий, уже не пугающий, а просто деловой стук молотка. Созвучие новой, мирной жизни. Их жизни.

Глава 18
Новые тропы ч. 2

Апрель, 1949

Родильное отделение нового корпуса «Здравницы» ещё пахло свежей краской и стерильной свежестью. Стены были выложены светлой кафельной плиткой, полы – линолеумом, в палатах стояли функциональные кровати с регулируемыми спинками и первые в СССР аппараты для мониторинга состояния плода – ещё примитивные, на основе допплеровского эффекта, но уже работающие.

В предродовой палате №1 царила сдержанная, деловая суета. Анна, бледная, с тёмными кругами под глазами, но совершенно спокойная, дышала, следуя указаниям акушерки. Рядом, держа её за руку, стоял Леша. Его лицо было абсолютно бесстрастным, как на самом трудном задании, но мелкая дрожь в скуле и мокрый след от пота на висках выдавали внутреннее цунами.

За стеклянной перегородкой, в небольшой наблюдательной комнате, собралось немыслимое для обычного роддома общество. Лев, Катя, Сашка с Варей, Громов, Жданов и даже профессор Виноградов, который, услышав, что роды двойни могут быть осложнёнными, пришёл «на всякий случай, как терапевт».

– Всё идёт по учебнику, – тихо сказала Катя, наблюдая за монитором, где две кривые сердечного ритма прыгали в унисон со схватками. – Оба в головном предлежании. Раскрытие полное. Сейчас начнутся потуги.

– А он-то как? – кивнул Громов на Лешу. – Видок, я вам скажу… Белее стенки. Вроде на двух войнах побывал, а тут…

– Самое страшное для военного – это когда он ничего не может контролировать, – философски заметил Сашка. – Особенно если дело касается своих.

В палате акушерка скомандовала: «Тужься!». Леша, машинально повторяя движения акушерки, начал дышать вместе с Анной, его губы беззвучно шевелились.

И вот первый крик – пронзительный, яростный, полный жизни. Через минуту – второй, ему в ответ. Два здоровых, громогласных вопля, возвестивших о новом начале.

Леша, выглядевший так, будто только что совершил десятикилометровый марш-бросок в полной выкладке, осторожно принял из рук акушерки первого, завёрнутого в стерильную пелёнку, младенца. Потом второго. Он стоял, держа по ребёнку в каждой руке, совершенно потерянный, глядя то на них, то на уставшую, но сияющую Анну.

Через пятнадцать минут, когда детей взвесили, измерили и унесли в детское отделение, а Анну перевели в палату, Леша вышел в коридор. Он прошёл мимо наблюдательного окна, не замечая собравшихся, упёрся лбом в прохладную кафельную стену и простоял так, тихо и беззвучно, целую минуту. Плечи его слегка вздрагивали.

Потом он обернулся. Его лицо было мокрым от слёз, которых он, казалось, уже и не помнил, как проливать. Но это были не слёзы боли или опустошения. Это было что-то иное – катарсис, смывающий последние, самые глубокие слои пыли с войны.

Громов первым нарушил торжественную тишину. Он подошёл, хлопнул Лешу по плечу с такой силой, что тот пошатнулся, и проревел на весь коридор:

– Ну что, Алексей Васильевич? Отец – дважды Герой Советского Союза! Теперь и дважды герой-отец! Шутка, но в каждой шутке, как говорится… – он не закончил, потому что сам расплылся в широкой, искренней улыбке.

И Леша засмеялся. Сначала тихо, с непривычки, будто пробуя давно забытый инструмент. Потом громче. Это был чистый, безоружный смех, в котором не было ни тени той старой, леденящей пустоты. Сашка присоединился, потом Варя, Катя. Даже Жданов фыркнул, пряча улыбку в усы.

– И как назовёте? – спросила Катя, подойдя и вытирая ему платком щёки.

Леша посмотрел на Анну, которую катили мимо на каталке. Она слабо улыбнулась и кивнула, доверяя.

– Старшего – Мир. Мирослав, – сказал Леша твёрдо. – А младшего… Иван.

В тишине, последовавшей за этими словами, Лев почувствовал, как что-то ёкнуло у него глубоко внутри. Иван. Имя-призрак. Имя-тень. Имя, которое он сам когда-то похоронил в глубине своей души, став Львом. И вот оно возвращалось. Не как упрёк, а как дар. Как знак полного принятия, полного доверия и… прощения. Прощения тому, кем он был, и благодарности за то, кем он стал.

– Хорошие имена, – тихо сказал Лев, и его голос был немного хрипловат. – Очень хорошие.

Осень 1948 – Лето 1949

Кабинет Льва на 16-м этаже был завален не медицинскими журналами, а чертежами, сметами и дипломатическими папками с грифом «Для служебного пользования». Сашка, разложив на огромном столе карту, утыканную разноцветными флажками, отчитывался:

– Польша – полный комплект документации на производство хлорамина-Б, пенициллина второго поколения и стрептомицина. Плюс два наших специалиста едут на полгода обучать. Взамен – договор на поставки угля и стального проката по льготным ценам. Китай – отгрузили три комплекта оборудования для полевых госпиталей, включая портативные автоклавы и аппараты ИВЛ «Волна-Э1М». Их врачи уже называют их «спаситель-дракон». Взамен – долгосрочный контракт на редкоземельные металлы. КНДР… пока только гуманитарная помощь, антибиотики и вакцины. Но их представитель намекал, что хотели бы получить технологии по гидропонике. Голод у них, Лёва, жуткий.

Лев слушал, глядя в окно на раскинувшуюся внизу, почти достроенную «Здравницу». Его лицо было недовольным.

– Это благотворительность, Саш. Не стратегия. Мы создаём зависимость. Они – наши благодарные пациенты. А нужно, чтобы они стали нашими коллегами. Нашими… союзниками в полном смысле. Иначе завтра, когда у янки появятся свои, более дешёвые антибиотики, они развернутся к ним. Нужно учить их делать это самим. Не продавать рыбу, а давать удочку.

– Удочку? – Сашка мрачно усмехнулся. – Да они саму идею удочки сожрут от голода. Или начнут делать из неё копья. Уровень – разный. В Польше ещё куда ни шло. А в Китае? Там ладно бы войны не было…

– Тем важнее, – перебил Лев. – Если не мы дадим им «удочку» – мир, здоровье, технологии выживания – им дадут другое. Идеологию непримиримой борьбы. И тогда вместо союзников мы получим ещё один фронт холодной войны. Нужен «экспортный образец» не товара, а будущего. Будущего, в котором мы – старшие братья, а не торговцы. Подготовь предложение: не продажа, а совместные предприятия. Мы – технологии, эксперты. Они – площадки, ресурсы, кадры. Прибыль делим. Но контроль над ключевыми патентами – наш.

– В Минвнешторге такое предложение разорвут и выбросят, – уверенно заявил Сашка. – Они мыслят вагонами и тоннами. Не совместными предприятиями.

– Значит, надо поговорить с теми, кто мыслят иначе, – сказал Лев, уже набирая номер на массивном аппарате ВЧ-связи.

Кабинет заместителя министра внешней торговли СССР оказался таким, каким Лев его и представлял: огромный, с высоким потолком, пахнущий дорогим табаком, начищенным паркетом и властью. За массивным письменным столом из красного дерева сидел человек лет пятидесяти, с аккуратной проседью и внимательными, холодными глазами – Пал Палыч Извольский.

– Генерал Борисов, – он не предложил сесть, лишь кивнул на стул. – Ваши инициативы… вызывают вопросы. Вы предлагаете передавать, по сути, секреты производства. Нам, между прочим, эти секреты стоили огромных средств.

– Средства были вложены не для того, чтобы они лежали мёртвым грузом, товарищ Извольский, – спокойно начал Лев, садясь. – Они были вложены для усиления страны. Сила страны – не только в тоннах произведённой стали. Она – в сфере влияния. Что сильнее привяжет к нам Польшу? То, что мы продадим им десять тонн антибиотиков, или то, что мы поможем им построить завод, который будет спасать жизни их граждан, даст работу их людям и будет зависеть от наших технологических апгрейдов? Они будут покупать у нас не просто товар. Они будут покупать будущее. И это будущее будет нашим.

– Романтика, – отрезал Извольский, постукивая карандашом по столу. – А на деле – создаём конкурентов. Зачем им тогда покупать у нас, если будут делать сами?

– Потому что мы будем на два шага впереди, – не моргнув глазом, парировал Лев. – Сегодня мы даём им технологии 1948 года. А у нас в разработке – уже 1952-го. Им захочется и их. Это – бесконечная лестница. И они будут идти по ней с нами, а не искать другого гида. Или вы хотите, – Лев слегка наклонился вперёд, и в его голосе появилась стальная нить, – чтобы это будущее, эту роль гида, им предложили американцы? Через свой «план Маршалла»? Они уже предлагают. Только вместо антибиотиков – пшеницу. А вместо здоровья – зависимость. Как вы думаете, что выберет голодный и больной человек? Хлеб или надежду? Мы можем дать и то, и другое. Но нужно действовать умно.

Извольский задумался. Его холодные глаза изучали Лява. Он знал о его статусе, о его влиянии, о том, что за этим генералом-врачом стоят не только награды, но и личное внимание самого… Он махнул рукой.

– Слишком рискованно. Бюрократический аппарат не примет.

– Тогда нужно, чтобы решение приняли над аппаратом, – тихо, но чётко сказал Лев. Он достал из портфеля не смету, а тонкую папку. – Вот краткая аналитическая записка. Экономический эффект от создания санитарного щита вокруг наших границ. Снижение эпидемиологических рисков. Рост политического влияния. Создание длинных, взаимовыгодных цепочек. Я готов доложить это лично товарищу Берии на следующем координационном совещании по «Здравнице». Уверен, он оценит стратегический потенциал.

Имя, произнесённое вслух, повисло в воздухе, как выхлоп холода. Извольский побледнел едва заметно. Он прекрасно понимал, что «Ковчег» и его директор – любимый проект Лаврентия Павловича, символ успеха советской науки под мудрым контролем органов.

– Вы… шантажируете, товарищ генерал? – спросил он беззвучно.

– Нет, – искренне удивился Лев. – Я предлагаю сотрудничество. Вы получаете возможность доложить о новом, прорывном направлении советской внешней торговли – торговле знаниями. Я получаю возможность эту торговлю наладить. Страна – получает союзников. Все в выигрыше. Кроме, разве что, наших общих врагов.

Молчание длилось минуту. Потом Извольский медленно, будто с болью, кивнул.

– Оставьте записку. Я изучу. И… подготовлю положительное заключение. Но! – он поднял палец. – Первый проект – только Польша. Как эксперимент. И контроль – жесточайший. Каждая отвёртка, каждый чертёж – на учёте.

– Естественно, – Лев встал. – Спасибо за понимание, Пал Палыч.

Выйдя из кабинета на прохладную лестницу, Лев позволил себе глубоко, с усилием выдохнуть. Торговля будущим. Самая опасная и самая важная торговля. И мы только начинаем. Но первый шаг сделан. Теперь «Ковчег» будет экспортировать не только лекарства, но и модель. Модель мира, в котором наука служит жизни. Пусть это будет лишь крошечный островок в море безумия холодной войны. Но островок, который можно расширять.

Сентябрь, 1949

День выдался на удивление ясным и тёплым, золотая осень щедро заливала светом белоснежные корпуса, зелёные газоны и асфальтированные аллеи нового комплекса. «Здравница» была не просто больницей. Это был город в городе. Целый микрокосм, выросший из идеи одного человека и воли целой страны.

Торжественное открытие было обставлено со всей подобающей помпой. На трибуне, сооружённой на центральной площади перед главным корпусом, стояло всё руководство «Ковчега», партийные и советские деятели Куйбышева и даже присланный из Москвы замминистра здравоохранения. Но глаза всех собравшихся – а собрались почти все сотрудники института, их семьи, пациенты, способные ходить, – были прикованы не к ним.

Они смотрели на здания. На их имена.

Корпус «СОСУД» имени профессора А. Л. Мясникова. Строгое, вытянутое ввысь здание с горизонтальными лентами окон и огромной мозаикой на фасаде, изображавшей стилизованное сердце и сеть артерий, переходящих в лавровую ветвь. Здесь уже работали лучшие в мире кардиологические лаборатории, где изучали холестериновый обмен и тестировали первые гипотензивные препараты.

Институт грудной хирургии имени академика А. Н. Бакулева. Здание, увенчанное стеклянным куполом операционного блока, под которым днём и ночью горел свет. На фронтоне – символ: стилизованный золотой скальпель, пересекающий лавровый венок.