Текст книги "Врач из будущего. Мир (СИ)"

Автор книги: Федор Серегин

Соавторы: Андрей Корнеев
сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 23 страниц)

– Ну, – тихо сказал Лев и начал читать вслух. Голос его был ровным, но Катя, знавшая каждую его интонацию, уловила подспудную дрожь.

'Уважаемый Лев Борисович!

Ваше предложение, переданное через Д. А. Жданова, получил. Изучил. Признателен за высокую оценку моих скромных трудов и за предложение возглавить кардиологическое направление во Всероссийском Научно-Клиническом Центре «Ковчег».

Пауза. Лев перевёл дыхание.

«Работы Вашего коллектива, в особенности данные по превентивной медицине и системному подходу к реабилитации, представляют, на мой взгляд, единственно верный путь развития клинической практики в послевоенный период. Согласен с Вашим тезисом: медицина будущего должна быть медициной предупреждения, а не отчаяния».

– Он согласен, – прошептал Лев, и в его глазах вспыхнуло лихорадочное, почти мальчишеское торжество. – Он понял! Мясников понял суть!

«В связи с вышеизложенным, – продолжал читать Лев, – готов принять Ваше предложение при следующих условиях…»

И тут тон письма изменился. Из почтительного он стал жёстким, деловым, бескомпромиссным.

'Первое. Полная научная автономия в рамках утверждённой тематики и бюджета. Вопросы методологии, подбора кадров в мою исследовательскую группу, планирования экспериментов – находятся в моей исключительной компетенции.

Второе. Право формирования собственной команды. Я перевезу с собой из Ленинграда трёх сотрудников: двух лаборантов-биохимиков и одного клинициста. Для них должны быть предусмотрены ставки и жилплощадь.

Третье. Гарантия публикации результатов исследований не только в советских, но и в ключевых зарубежных журналах («The Lancet», «Journal of the American Medical Association»). Научный обмен не должен ограничиваться государственными границами.

Четвёртое. Отдельное, хорошо оснащённое лабораторное и клиническое крыло, интегрированное в структуру ВНКЦ, но имеющее собственную идентичность. Я направляю предварительный список необходимого оборудования.

Пятое. Лично Ваше содействие в решении организационных и бюрократических вопросов на высшем уровне, дабы вышеперечисленные условия не остались на бумаге.

В случае принятия данных условий готов выехать в Куйбышев в течение месяца.

С уважением и надеждой на плодотворное сотрудничество,

Профессор А. Л. Мясников'.

Лев опустил письмо. Триумф, бушевавший в нём секунду назад, сменился трезвой, ледяной оценкой. Он посмотрел на Катю. На её лице он увидел то же самое: не радость, а мгновенный, просчитанный анализ последствий.

– Ну? – спросил он. – Что скажешь?

– Скажу, что он не просто согласился, – тихо произнесла Катя, подбирая слова. – Он предъявил ультиматум. Вежливый, аргументированный, но ультиматум. Полная автономия – это прямая дорога к конфликту с Виноградовым. Его отделение терапии, его методы, его авторитет. Мясников приходит и говорит: «Всё, что касается сердца, теперь вот здесь, под моим началом». Владимир Никитич этого не переживёт.

– Переживёт, – мрачно сказал Лев. – Или уйдёт. Наука не терпит двоевластия.

– Ставки для его команды… У нас нет свободных. Придётся выбивать в Москве, доказывая уникальность кадра. Наркомздрав заартачится. Марков будет первым, кто скажет: «Зачем платить ленинградцам, когда у нас своих врачей хватает?»

– Выбьем, – отрезал Лев. – Мясников стоит десятка рядовых терапевтов. Это не врач, это школа. Мы не можем его упустить.

– Оборудование, отдельное крыло… – Катя вздохнула. – Лёва, мы эти площади прочили под расширение отделения реабилитации Леши. Под его «Управление стратегических угроз». Там должны быть кабинеты для работы с психотравмами, зал для ЛФК…

– Значит, пересмотрим чертежи «Здравницы». Ускорим строительство нового корпуса. Найдём компромисс.

– И последнее, – Катя посмотрела на него прямо. – Публикации за рубежом. «The Lancet». Лёва, на это даже у Жданова не всегда получается согласование. Громов и Артемьев зарубят на корню. Любая передача данных за границу, даже научных – это шпионаж в их параноидальной картине мира. Ты это знаешь.

Лев откинулся в кресле, уставившись в потолок. Он знал. Он знал всё, что сказала Катя. Каждое слово было правдой. Мясников приходил не как рядовой сотрудник. Он приходил как государь в свою вотчину. Со своим уставом, своей дружиной и своими требованиями к сюзерену.

«Но он же прав, – думал Лев, глядя на трещину в штукатурке над дверью. – Без таких условий он и не должен соглашаться. Талант такого уровня – редкость. И он имеет право на особые условия. Иван Горьков из 2018 года ликовал бы: „Мясников! В одном проекте!“ Лев Борисов из 1945 должен думать, как вписать этого льва в уже сложившийся прайд, где у каждого свои амбиции и свои территории».

Он выпрямился.

– Значит, будем договариваться. Со всеми. С Виноградовым – предложим ему быть научным консультантом всей программы «СОСУД». Сохраним лицо, дадим почётную роль. Со ставками – выжмем из Москвы, пригрозив, что Мясников уедет обратно в Ленинград, и мы потеряем уникальный шанс. С площадями – пересмотрим всё. А с публикациями… – он замолчал. Это был самый сложный пункт. – С публикациями это будет наш следующий рубеж с системой. Нам нужно будет доказать, что советская наука должна быть видна миру. Что это – вопрос престижа страны. Не шпионаж, а демонстрация силы.

– Ты веришь, что они купятся? – спросила Катя без тени надежды.

– Нет, – честно ответил Лев. – Но я верю, что есть обходные пути. Через Жданова, через личные связи. Через «случайно» переданные тезисы на международные конференции. Мы найдём способ. Главное – чтобы он приехал.

Он взял письмо, аккуратно сложил его.

– Вызывай ко мне Владимира Никитича. На завтра. Лучше встретиться лицом к лицу до того, как слухи поползут по коридорам.

Катя кивнула, вставая. У порога она обернулась.

– А ты не боишься, что заполучив одного гения, потеряешь другого? Виноградов – тоже величина.

– Боюсь, – просто сказал Лев. – Но игра стоит свеч. Виноградов – великий клиницист. Мясников – великий стратег и новатор. Нам нужны оба. Задача – не дать им сожрать друг друга.

После её ухода он ещё долго сидел, глядя на письмо. Радость от согласия Мясникова была настоящей, острой, как глоток спирта. Но следом за ней шло тяжёлое, свинцовое осознание ответственности и грядущих битв. Он не просто приглашал учёного. Он вносил в хрупкую экосистему «Ковчега» новый, мощный, непредсказуемый элемент. Теперь нужно было просчитать все возможные реакции.

«Принято, товарищ Мясников, – мысленно сказал он. – Ваши условия приняты. Добро пожаловать в нашу общую крепость. Теперь посмотрим, кто из нас кого перетянет на свою сторону».

5 февраля, 14:10. Кабинет Владимира Никитича Виноградова.

Кабинет заведующего терапевтическим отделением напоминал не рабочее помещение, а капитанский мостик старого, добротного линкора. Всё было массивно, прочно, на своих местах: огромный дубовый стол, тяжёлые книжные шкафы, запах старых книг, лака и лекарств. Сам Виноградов, сидевший за столом, тоже казался вырубленным из того же дуба – крупный, с седыми, жёсткими волосами, такими же усами и внимательными, чуть усталыми глазами, которые видели насквозь.

Лев вошёл, кивнул. Виноградов жестом пригласил его сесть, не вставая. Между ними лежало письмо Мясникова.

– Владимир Никитич, благодарю, что нашли время, – начал Лев, соблюдая формальности.

– Для генерала Борисова время всегда найдётся, – сухо ответил Виноградов. Его взгляд скользнул по письму. – Поздравляю, Лев Борисович. Вы получаете в коллектив звезду первой величины. С собственными правилами, командой и, как я понимаю, территориальными претензиями.

Лев не стал отрицать.

– Александр Леонидович – один из лучших умов в кардиологии. Его работы по гипертонической болезни, по атеросклерозу… Они опережают время. С его приездом «Ковчег» де-факто станет всероссийским кардиоцентром. Это поднимет престиж всего учреждения. В том числе и вашего отделения.

– Моего отделения? – Виноградов медленно выпрямился, положил локти на стол, сложив пальцы домиком. – Или вместо моего отделения? Позвольте уточнить, Лев Борисович. Профессор Мясников будет заниматься кардиологией. Кардиология – это раздел терапии. Моей терапии. Выходит, что мой отдел общей терапии, мои ординаторы, мои наработки – ему не указ? Что, его пациенты с инфарктами будут лежать в его палатах, по его протоколам, а мои терапевты превратятся в мальчиков на побегушках, которые поставляют ему «интересные случаи»?

Голос Виноградова не повышался, но в нём звучала сталь. Это был голос человека, который не намерен уступать свою землю без боя.

– Это не конкуренция, Владимир Никитич, – попытался смягчить Лев. – Это углубление и специализация. Ваш отдел – фундамент. Вы держите всю рутинную, плановую, общетерапевтическую работу. Мясников будет работать на стыке терапии, кардиологии, фармакологии и профилактики. Это новый уровень. Вы – база. Он – спецназ. Я предлагаю вам быть научным руководителем всего направления «СОСУД». Ваш опыт, ваше клиническое мышление, ваше понимание организма как целого – и его энергия, его научная смелость, его фокус на сосудах. Вместе вы сможете сделать то, что по отдельности невозможно.

Виноградов слушал, не меняя выражения лица. Потом усмехнулся. Усмешка была сухой, беззлобной и совершенно безнадёжной.

– Научным руководителем над самим Мясниковым? Вы его плохо знаете, Лев Борисович. Он привык быть первым. Единственным. Он – солист. А я… я привык дирижировать оркестром. Или вы хотите устроить здесь два оркестра, играющих вразнобой? Один – под управлением Виноградова, другой – под управлением Мясникова? И кто тогда будет главным дирижёром «Ковчега»? Вы? Или наука пойдёт по тому, у кого громче труба?

Лев почувствовал, как привычное, холодное напряжение сковывает ему живот. Дипломатия не работала. Виноградов видел насквозь и называл вещи своими именами. Оставался один вариант – прямая конфронтация. Рискованная, но необходимая.

Он сбросил маску дипломата. Его лицо стало таким же каменным, как у собеседника.

– Владимир Никитич, я хочу, чтобы здесь спасали людей от инфарктов и инсультов. Конкретных людей. А не делили статусы, территории и научные школы. Данные диспансеризации у вас на столе. Вы видели цифры, это не абстракция. Это наши сотрудники. Они умирают. Молча и глупо. Не от ран, а от собственного образа жизни. «Программа СОСУД» – это попытка остановить эту тихую бойню. И для этого мне нужны лучшие. Мясников – лучший в кардиологии. Вы – лучший в клинической терапии. Решайте. Вы – в этой команде, с расширенными полномочиями, как научный руководитель стратегического направления. Или вы – в стороне. Но программа будет реализована. С вами или без.

В кабинете повисла тяжёлая, густая тишина. Виноградов не отводил взгляда. В его глазах боролись обида, гордость, профессиональный интерес и усталость. Обида за то, что его, патриарха, ставят перед жёстким выбором. Гордость, не позволявшая сдаться без боя. Интерес к масштабу задуманного. И усталость – глубокая, костная усталость человека, пережившего слишком много, чтобы тратить силы на дворцовые интриги.

Наконец, он отвёл взгляд, посмотрел в окно, где серое февральское небо давило на землю.

– Вы ставите меня в безвыходное положение, Лев Борисович.

– Нет, – тихо сказал Лев. – Я предлагаю вам выход. Не самый лёгкий, но единственно верный. Не для карьеры. Для дела.

Виноградов медленно кивнул, всё ещё глядя в окно.

– Хорошо. Я… изучу предложение. И письмо Мясникова. Дам свой отзыв. Но никаких гарантий. Я должен понимать, с кем и как мне предстоит работать.

Это была не капитуляция. Это было перемирие. Временное и шаткое. Но Лев понимал, что большего сейчас не добиться.

– Спасибо, Владимир Никитич. Жду вашего решения.

Он вышел из кабинета, ощущая на спине тяжёлый, неодобрительный взгляд. Конфликт не был снят. Он был отложен. И теперь, как мина замедленного действия, лежал в основе самого амбициозного проекта «Ковчега». Нужно было искать способ обезвредить её, пока не взорвало всё нафиг.

«Один кризис разрешён, – думал Лев, идя по коридору. – Вернее, отложен. Завтра – новые. А сегодня… сегодня, кажется, ещё что-то должно было случиться».

Как будто в ответ на его мысли, из-за угла, ведя под руку взволнованного молодого человека в халате, появился Сашка. Лицо у Сашки было такое, какое бывает, когда на ровном месте прорывает трубу с кипятком.

– Лёв, тебя ищут. На восьмом. У ОСПТ. Там… ну, там лучше самому посмотреть.

Лев вздохнул. Отложенный конфликт с Виноградовым моментально забылся. Его сменило предчувствие нового, уже не интеллектуального, а самого что ни на есть бытового пожара.

Глава 9
Щит, тарелка и чужие письма ч. 2

5 февраля, 14:20. Пост безопасности у входа в лабораторный блок ОСПТ, 8-й этаж.

Восьмой этаж «Ковчега» был зоной особого режима. После визита Берии и официального засекречивания работ по стратегическим продовольственным технологиям, сюда пускали только по спискам, которые каждый день утверждались лично Волковым и дублировались в особом отделе. Воздух здесь пах иначе – не как в клинических корпусах, а дрожжами, влажной землёй и сладковатым запахом гидропонных растворов.

У тяжёлой металлической двери, рядом с которой висела табличка «Отдел стратегических продовольственных технологий. Проход по пропускам», стоял часовой. Не обычный вахтёр, а солдат внутренних войск, присланный из гарнизона НКВД. Молодой парень, лет двадцати, с безусым, сосредоточенным лицом и новеньким автоматом ППШ, примкнутым к стене, но в зоне досягаемости. Его звали Петров, и для него инструкция была священна.

Игорь Семёнов, младший научный сотрудник отдела химического синтеза Михаила Баженова, подлетел к двери, запыхавшись. В руках он сжимал металлическую кассету с шестью пробирками, где в мутной жидкости колыхались бежевые хлопья – культура дрожжевого грибка, над выведением которой он бился три недели. Результат был наконец-то обнадёживающим, и нужно было срочно передать образцы микробиологам ОСПТ для проверки на питательную ценность. Баженов ждал результатов к вечеру.

– Товарищ! Пропустите, пожалуйста, к сотрудникам ОСПТ, – выдохнул Игорь, пытаясь заглянуть в окошко вахты, где сидел дежурный.

Часовой Петров, не двигаясь с места, чётко, как по уставу, произнёс:

– Предъявите пропуск и список на сегодня.

Игорь привычно потянулся к грудному карману халата, но рука повисла в воздухе. Пропуска там не было. Он вспомнил – утром, спеша на анализ, оставил его в лаборатории, на столе. Но он же свой, его лицо должно быть известно!

– Я… я забыл пропуск внизу. Но я свой! Семёнов Игорь Павлович, отдел Баженова. Мне срочно нужно передать образцы. Посмотрите в списке, я должен быть!

– Без пропуска и вне списка проход запрещён, – голос Петрова не дрогнул. Он даже не посмотрел на список, лежавший под стеклом на столике у дежурного. Инструкция гласила: «Не вступать в дискуссии. Запрещать проход».

– Да вы что, с ума сошли? – нервы Игоря, и без того натянутые за недели труда, не выдержали. – Я месяц над этим работал! Это стратегический образец! Позовите дежурного, пусть проверит! Я Игорь Семёнов!

Он сделал шаг вперёд, инстинктивно протягивая кассету с пробирками, как доказательство.

Для часового Петрова это движение было расценено как попытка прорыва. Он сработал быстро, как учили: шаг вперёд, захват за предплечье, рывок на себя. Игорь, худощавый интеллигент, не ожидавший такой реакции, потерял равновесие. Кассета вылетела из его рук, описала в воздухе дугу и с звонким дребезгом разбилась о бетонный пол. Шесть пробирок превратились в осколки стекла, а бесценная мутная жидкость растеклась по полу лужей.

Наступила секунда ошеломлённой тишины. Игорь, сидя на полу среди осколков, смотрел на лужу, не веря глазам. Потом поднял голову на часового. В его глазах было не горе, а чистая, первобытная ярость.

– Ты… ты идиот! Ты понимаешь, что ты сделал? Месяц работы! Уникальная культура!

Часовой Петров стоял по стойке «смирно», лицо его побелело, но губы были плотно сжаты. Он выполнил приказ. Он охранял объект.

Шум привлёк внимание. Из-за двери ОСПТ вышел майор Пётр Волков, а следом за ним, с обеспокоенным лицом, показался дежурный по этажу. Увидев картину – учёного на полу, осколки, лужу и бледного, как полотно, часового, – Волков мгновенно оценил обстановку.

– Что здесь произошло? – его голос был спокойным, но в нём прозвучала сталь.

Часовой отчеканил:

– Товарищ майор! Гражданский без пропуска пытался пройти на объект! При задержании оказал сопротивление, в результате чего им были разбиты пробирки!

– Он врёт! – вскочил Игорь, трясясь от бессильной злости. – Я не оказывал сопротивления! Я просто хотел передать образцы! Он швырнул меня на пол! Месяц работы к чёрту!

Волков поднял руку, требуя тишины. Он наклонился, поднял обломок кассеты, понюхал жидкость. Пахло дрожжами. Он взглянул на дежурного.

– Этот сотрудник в списке на сегодня?

Дежурный, перепуганный, лихорадочно пробежал глазами по бумаге.

– Н-нет, товарищ майор. Его фамилии нет. Должна была быть, но… видимо, не внесли. Ошибка при составлении.

– Ошибка, – без эмоций повторил Волков. Он посмотрел на часового. – Ты действовал согласно инструкции?

– Так точно, товарищ майор! Не указанный в списке – не имеет права прохода!

– Верно. – Волков повернулся к Игорю. Его взгляд был не враждебным, но и не сочувствующим. Взгляд профессионала, оценивающего ущерб. – Товарищ Семёнов. Вы нарушили режим. Не имея пропуска и не будучи в списке, вы попытались пройти на режимный объект. Часовой пресёк нарушение. Методы… грубые, но в рамках его полномочий. Ваша культура уничтожена. Это печально. Но вина лежит на том, кто не внёс вас в список. И на вас – за нарушение установленных правил.

Игорь смотрел на него, и ярость в его глазах медленно сменялась леденящим пониманием. Система. Она работала. Беспристрастно, тупо, безжалостно. Она не видела в нём учёного, месяцами не выходившего из лаборатории. Она видела нарушителя. А его работа, его время, его надежды – были просто побочным ущербом.

– Вы… вы понимаете, что это было? – прошептал он, и голос его сорвался. – Это мог быть прорыв! Дешёвый белок из отходов!

– Понимаю, – сухо сказал Волков. – Но на войне боец, который забежал в расположение соседней части без пропуска, тоже мог нести важное донесение. И его тоже могли застрелить. Правила существуют не для удобства, а для безопасности всех, включая вас.

В этот момент в коридоре появился Лев. Его вызвал Сашка, услышавший о происшествии. Лев молча осмотрел сцену: разгневанного учёного, стоящего по стойке часового, Волкова с каменным лицом и лужу на полу. Он всё понял без слов.

– Майор Волков, ко мне, – коротко бросил он и прошёл в ближайшее свободное помещение – комнату для курения. Волков последовал за ним.

Дверь закрылась. Лев обернулся. Его лицо было бледным от сдержанного гнева.

– Объясните.

Волков, не опуская глаз, чётко изложил суть. Без эмоций, как доклад о оперативной обстановке.

– Часовой прав по форме, – заключил Лев, когда Волков закончил. – Но по сути мы потеряли месяц работы ценного специалиста. И доверие.

– Доверие – категория, не предусмотренная уставом караульной службы, – холодно заметил Волков. – Безопасность – предусмотрена. Если сегодня мы пропустим «своего» Семёнова без списка, завтра под его личиной пройдёт чужой. С бомбой или с фотоаппаратом. Вы хотите такого риска, Лев Борисович?

Лев хотел кричать, что хочет, чтобы наука не задыхалась в тисках паранойи. Но он не мог. Потому что Волков, как ни цинично это звучало, был прав. Он вспомнил диверсию в дрожжевом цеху, покушение на себя, постоянное ощущение, что за «Ковчегом» следят не только свои. Риск был реален.

В этот момент зазвонил телефон в комнате. Это был прямой провод. Лев снял трубку.

– Слушаю.

Голос в трубке был знакомым, металлическим, без тембра – майор Артемьев из Москвы.

– Борисов. Доложили об инциденте. Часовой действовал правильно. Дежурный, допустивший ошибку в списке, будет наказан. Семёнову сделайте внушение о соблюдении режима. Инцидент исчерпан.

Лев сжал трубку так, что костяшки пальцев побелели.

– Алексей Алексеевич, здесь уничтожен результат месячного труда. Учёный в истерике. Отдел Баженова отброшен на недели назад.

– Понимаю, – голос Артемьева не дрогнул. – Неприятно. Но инструкция есть инструкция. Твой «Ковчег» – объект стратегический, интерес к нему со стороны недружественных разведок только растёт. Хочешь сохранить секретность ОСПТ и других направлений – терпи неудобства. Или хочешь, чтобы в следующий раз «забытый» в списке сотрудник оказался агентом иностранной разведки с взрывчаткой в портфеле? Выбирай: безопасность или комфорт. Одновременно – нельзя.

Щелчок в трубке. Артемьев положил. Лев медленно вернул трубку на рычаг. Он стоял, глядя в стену, чувствуя, как ярость и бессилие борются в нём. Волков молча наблюдал.

– Часового не наказывать, – наконец сказал Лев, голос его был глухим. – Дежурного – разобраться, но без крайностей. Семёнову… я извинюсь лично. И помогу восстановить культуру. Вы свободны, майор.

Волков кивнул и вышел. Лев остался один в прокуренной комнате. Он подошёл к окну, упираясь лбом в холодное стекло. «Они правы, – думал он, и эта мысль была горькой, – Чёрт возьми, они правы. Но от этой правоты становится невыносимо тяжело. Иван Горьков возмущался бы бюрократией и тупой силой. Лев Борисов вынужден признать их необходимость. Как признают необходимость шины на сломанной ноге, даже если она жмёт и мешает жить».

Он вышел в коридор. Игоря уже увели, пол убрали. Часовой Петров стоял на своём посту, ещё более прямой и непроницаемый. Лев подошёл к нему.

– Слушаюсь, товарищ генерал, – брякнул часовой.

– Как фамилия?

– Петров, товарищ генерал!

– Петров… Вы выполнили свой долг. Чётко. Но в следующий раз, когда будете задерживать человека в халате с пробирками, подумайте: враг редко ходит в лабораторных халатах. Он предпочитает маскироваться под начальство. Запомните.

– Так точно! – глаза Петрова выразили полное недоумение, но приказ был запомнить – он запомнит.

Лев спустился в лабораторию Баженова. Игорь сидел на табуретке, опустив голову на руки. Миша Баженов ходил вокруг него, жестикулируя и что-то бормоча про «кретинов в погонах». Увидев Льва, Миша замолчал.

Лев подошёл к Игорю, положил руку ему на плечо.

– Игорь Павлович. Виноват, не уследил. Система дала сбой, и пострадал ты. Восстановим. С меня – все ресурсы, все помощники. Работа будет.

Игорь поднял голову. В его глазах не было слёз, только пустота.

– Зачем, Лев Борисович? Месяц. Я мог уже быть на полпути к результату. А теперь… теперь я даже не знаю, получится ли повторить. А они… они даже не поймут, что сделали.

– Они поймут, – твёрдо сказал Лев. – Я сделаю так, чтобы поняли. Но не сейчас. Сейчас – работа. Встань. Пойдём ко мне, составим план восстановления. По пунктам.

Он увёл Игоря, оставив Мишу одного. Химик-гений смотрел им вслед, потом пнул ногой ведро с мусором.

– Щит… – прошипел он. – Щит, который бьёт по своим. Прекрасная система. Просто замечательная.

Осадок от инцидента, горький и тяжёлый, осел на всём этаже. Наука столкнулась с системой охраны – и проиграла. Лев это чувствовал кожей. Нужно было что-то менять. Но что? Бороться с системой – самоубийственно. Игнорировать – невозможно. Оставался один путь. Нужно было систему… приручить. Или, как минимум, договориться.

Вечером, за ужином, он поделился этой мыслью с отцом. Борис Борисович, отставной полковник ОБХСС, слушал, методично размешивая ложкой суп, его лицо было непроницаемо.

После ужина, когда Катя увела Андрея делать уроки, а Анна удалилась на кухню мыть посуду, Лев и его отец остались в гостиной. Борис Борисович раскурил свою трубку, наполнив комнату пряным запахом особого табака. Лев сидел напротив, держа в руках пустой стакан от чая, и рассказывал об инциденте на восьмом, о Виноградове, о Мясникове, о давящем чувстве, что он управляет не институтом, а минным полем, где каждый шаг грозит взрывом.

Отец слушал, не перебивая, выпуская ровные кольца дыма. Когда Лев закончил, наступила пауза, нарушаемая только тиканьем ходиков на стене.

– Сын, – наконец произнёс Борис Борисович, вынув трубку изо рта. – Ты вырос. Ты больше не тот пацан, который пришёл ко мне в тридцать втором с глазами, полными ужаса от диспута с проффесорами. Ты не изобретатель-одиночка, который прячет знания под маской рационализатора. Ты – хозяин. Хозяин завода, который стоит на золотой жиле. Понимаешь? Золото – это твои мозги. Твои методы. Твои «Ковчеги» и «Здравницы».

Лев молча кивнул.

– Волков, Артемьев, эти твои «бериевцы»… Они не тюремщики. Хотя могут ими стать, если ты их таковыми назначишь. Они – смотрители. Смотрители золотого запаса от имени государства. Государство боится это золото потерять или испортить. Поэтому ставит охрану. Грубую, тупую, но – охрану.

– Она мешает работе, отец. Душит.

– Потому что ты смотришь на неё как на стену. А на стену можно либо биться головой, либо пытаться её сломать. И то, и другое – глупо. На стену нужно… прислониться. Сделать её своей спиной. Чтобы она защищала тебя от ветра, а не мешала идти.

Лев нахмурился.

– Как?

Борис Борисович усмехнулся, и в его глазах мелькнул тот самый, знакомый с детства, хищный огонёк старого чекиста, знающего все ходы и выходы в лабиринте системы.

– Очень просто. Ты хочешь, чтобы они меньше мешали? Сделай их соучастниками твоих успехов. Не наблюдателями, а участниками. Дай им их маленькую, но важную победу в их собственном поле. Понимаешь?

Лев начал понимать. Мысли закрутились быстрее.

– То есть… не бороться с охраной, а поставить ей задачу? Такую, чтобы она сама была заинтересована в её выполнении? И чтобы успех был и её успехом тоже?

– Именно. Пусть Волков официально «выявит» гипотетическую утечку – нарисуй ему схему, как это могло бы произойти. И «предотвратит» её. Он получит благодарность в свой личный файл. Артемьеву дай «ценную аналитическую информацию» о потенциальных иностранных интересах к твоим работам по антибиотикам или протезированию. Пусть отрапортует в центр, что держит руку на пульсе. Они будут защищать уже не чужой, навязанный объект, а свою территорию. Свою заслугу. Свой козырь в карьерной колоде.

Отец сделал затяжку, выпустил дым.

– Твой «Ковчег» должен быть для них не обузой, за которую ещё и влетит, если что. Он должен быть их козырем. Их прорывом. Тогда они станут не щитом, который ты тащишь на себе, а щитом, за который ты держишься в бою. Понял? Не отталкивай их. Прислонись. И направь.

Лев сидел, поражённый простотой и гениальностью этой идеи. Он всё усложнял, искал сложные ходы, а выход оказался на поверхности. Не ломать систему, а встроиться в неё настолько плотно, чтобы использовать её механизмы в своих целях. Цинично? Да. Прагматично? Безусловно. Именно то, что нужно для выживания и роста в 1945 году.

– Спасибо, отец, – тихо сказал он.

– Не за что, сынок. – Борис Борисович потушил трубку. – Я тоже когда-то был молодым идиотом, который хотел всё сломать. Потом понял: сломать можно. Но что построишь на руинах? Лучше строить внутри. Крепче выходит.

Это был урок не просто тактики. Это была философия выживания в тоталитарной системе, переданная от отца к сыну. Лев принял её. Не с радостью, а с тем же чувством, с которым принимают горькое, но эффективное лекарство.

На следующее утро он вызвал к себе майора Волкова.

6 февраля, 10:00. Кабинет Льва.

Пётр Волков вошёл, щёлкнув каблуками. Его лицо, как всегда, было бесстрастным, но в глазах читалась настороженность. После инцидента он ожидал выговора или, в лучшем случае, холодного игнорирования.

– Садитесь, Пётр Сергеевич, – Лев указал на стул. – Предлагаю обсудить вопрос безопасности ОСПТ и других закрытых блоков. Не с позиций вчерашнего конфликта, а на перспективу.

Волков сел, слегка наклонив голову.

– Слушаю вас, Лев Борисович.

– Система, которую вы выстроили, формально безупречна, – начал Лев, выбирая слова. – Но она статична. Она реагирует на нарушение, когда оно уже произошло. Меня интересует профилактика. Выявление слабых мест до того, как их использует реальный противник.

Волков насторожился ещё больше. Это был его профессиональный язык.

– Каким образом?

– Проверкой на прочность, – чётко сказал Лев. – Давайте устроим небольшую операцию. Я дам задание одному своему проверенному человеку – человеку с опытом разведки и диверсионной работы – симулировать попытку получить доступ к ОСПТ под легендой. Без предупреждения охраны. Ваша задача – разработать для него легенду, максимально правдоподобную, и наблюдать. Если ваши люди его остановят – система работает. Если нет – мы выявим слабое место и устраним его. Без последствий для персонала. Учебная тревога.

Идея была рискованной, но блестящей. Волков несколько секунд молчал, переваривая. Потом в его глазах вспыхнул профессиональный азарт.

– Кого вы рассматриваете в качестве… проверочного агента?

– Алексея Морозова. Лешу. Он бывший разведчик, знает методы, умеет работать под легендой. И он – свой. В случае провала легенды не будет скандала.

Волков кивнул. Леша был идеальной кандидатурой. Генерал, герой, свой в доску, но с подходящим бэкграундом.

– Я разработаю легенду. Под видом проверяющего из комиссии Наркомздрава, который прибыл досрочно и требует немедленного доступа для «инспекции условий хранения стратегических культур». Часовые знают, что комиссия ожидается. Это сработает.

– Отлично. Проведём 10-го. Я предупрежу Лешу. Вы – своих людей не предупреждаете. Но будьте на месте, чтобы контролировать процесс и предотвратить… эксцессы, подобные вчерашним.

– Понимаю. – Волков встал. В его позе появилась не формальная подтянутость, а деловая собранность. Это была его операция. Его шанс доказать эффективность не на бумаге, а на практике. – Разрешите приступить к подготовке?

– Приступайте, майор.

10 февраля, 15:00. Пост у ОСПТ.

Всё было поставлено как в настоящем спектакле. Леша, в отлично сшитом штатском костюме, с портфелем из дорогой кожи (трофейный), подошёл к посту. Его осанка, выражение лица – надменное, чиновничье – изменились до неузнаваемости. Он был не генералом-героем, а важной шишкой из Москвы.

– Дежурный! – его голос звенел металлом. – Я – старший инспектор планово-экономического управления Наркомздрава СССР, Иванов. Прибыл для внеплановой проверки объектов стратегического значения. Открывайте. Мне нужно в ОСПТ. Немедленно.

Дежурный, ефрейтор Поляков, занервничал. Комиссия ждали, но не сегодня. Он заглянул в список.

– Товарищ инспектор, вас нет в списке на сегодня. Мне нужен пропуск и подтверждение…

– Какого чёрта⁈ Какой список? – Леша повысил голос, тыча пальцем в грудь ефрейтора. – Я из Москвы! У меня задание лично от товарища Митерёва! Вы что, будете саботировать проверку? Я вас под трибунал! Открывайте сию же минуту! И позовите своего начальника!