Текст книги "Врач из будущего. Мир (СИ)"

Автор книги: Федор Серегин

Соавторы: Андрей Корнеев
сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 23 страниц)

Они дошли до смотровой площадки на холме. Отсюда открывался вид на всю «Здравницу» – не просто на главный корпус, а на целый городок: клиники, жилые дома, школу, спортивный комплекс, теплицы. Огни горели в сотнях окон. Где-то там, в корпусе «СОСУД», наверное, ещё работал Мясников, анализируя данные новых испытаний. В Институте грудной хирургии, наверное, дежурил Бакулев. В детском корпусе спали больные дети, за которыми следили через мониторы системы «Няня», созданной Крутовым.

Лев смотрел на этот огненный узор и чувствовал не гордость, а тяжесть. Тяжесть ответственности. Каждый огонёк – чья-то жизнь, связанная с ним. Его дом. Его крепость. Его тюрьма и его свобода одновременно.

– Ты знаешь, – тихо сказал Артемьев, – я иногда думаю: а что было бы, если бы тебя не было? История пошла бы по-другому. Может, хуже. Может, лучше. Но точно – по-другому. Ты изменил мир, Лев. Теперь живи с этим.

Они повернули назад. У подножия холма их уже ждала машина Артемьева. Прощаясь, генерал пожал Леву руку крепко, по-мужски.

– Держись, комендант. И помни – я хоть и стал твоим почти другом, но если система прикажет, я выполню приказ. Такова наша доля. Не обижайся заранее.

– Не обижусь, – честно ответил Лев. – У каждого своя роль.

Он пошёл домой пешком, один. Осенний ветер нёс с Волги запах воды, дыма и чего-то бесконечно знакомого, родного. Квартира была тихой. Катя уже спала, прикорнув в кресле у кроватки Софии – так она делала всё чаще, с тех пор как не стало Марьи Петровны, как будто боялась отпустить дочь даже во сне. Андрей сидел на балконе, что-то чертил в тетради при свете настольной лампы, которую вынес из комнаты.

Лев подошёл. На листе бумаги под мальчишеской, ещё неуверенной рукой были изображены схемы двигателя – не простого, а с маркировкой «Гроза-2» и пометками: «турбонаддув», «инжекторная подача».

– Это что? – спросил Лев, садясь рядом.

– Доработка, – не отрываясь от чертежа, сказал Андрей. – Дядя Сашка дал техописание. Я думаю, если здесь изменить форму впускного коллектора, можно поднять КПД на три-четыре процента. И шумность снизится.

Лев смотрел на сына. Высокий, худой, с уже пробивающимися усиками, с глазами, горящими интересом к механизмам. Не только к медицине. К технике. И в этом была своя правда – следующее поколение выбирало свой путь. Оно не обязано было продолжать дело отцов. Оно должно было найти своё.

– Хорошо, – сказал он просто. – Покажешь Крутову. Он поймёт.

Он оставил Андрея на балконе и зашёл в спальню. Разбудил Катю лёгким прикосновением к плечу.

– Иди в кровать. Простынешь тут.

Она кивнула, сонно потянулась, пошла умываться. Лев подошёл к карте мира, висевшей в кабинете. Она была незнакома. Границы, союзы, баланс сил – всё было иным, чем в его старых учебниках. Не было НАТО в таком виде. Не было разделённой Германии – была единая, нейтральная, под контролем международной комиссии. Япония оставалась демилитаризованной, но быстро развивалась. Китай… Китай шёл своим путём, но без разрыва с СССР. Мир, который он боялся, ненавидел, пытался изменить… стал другим. И он, Лев Борисов, был одним из архитекторов этих изменений.

Катя вернулась, встала рядом.

– О чём думаешь?

– О том, что мы выиграли, – тихо сказал он. – И теперь не знаю, что делать с этой победой.

– Жить, – так же тихо ответила она. – Просто жить. И растить детей. И делать своё дело. Как всегда.

Она была права. Как всегда. Миссия «спасти и изменить» была завершена. Начиналась миссия «сохранить». Самая сложная. Потому что враг теперь был невидим – рутина, усталость, бюрократическое болото, затягивающее даже самые смелые проекты. И они должны были бороться с этим. Каждый день. Без героики, без громких побед. Просто работать. Пока хватит сил.

Он обнял Катю, прижал к себе. За окном горели огни «Здравницы».

Иван Горьков боялся этого мира. Лев Борисов построил в нём дом. И теперь должен был защищать его – уже не от внешних врагов, а от внутреннего распада, от усталости, от страха перед будущим, которое они сами создали.

Он взглянул на карту ещё раз. Незнакомый мир. Чужой в собственном будущем.

И это было его величайшей победой. И главным испытанием.

Глава 23
Революции

Апрельский свет 1955 года, тусклый и пыльный, падал через высокие окна нового химико-технологического корпуса, но не справлялся с мраком, копившимся под потолками. Его побеждало собственное, ядрёное свечение цеха №7 «Синтез и переработка полимеров медицинского назначения»: ряды люминесцентных ламп, отражённых в стальных боках экструдеров, и красные сигнальные огни на пультах. Воздух был густым, насыщенным – не грязным, а производственно-стерильным. В нём плавали запахи: острый, лекарственный – горячего поливинилхлорида, сладковатый – формалина для промывки линий, и едва уловимый запах машинного масла и человеческого пота.

На длинных, застеленных белой клеёнкой столах лежали образцы продукции, выстроенные, как солдаты на параде. Прозрачные, гибкие, похожие на кишечник, трубки для систем переливания. Десятки упаковок одноразовых шприцев: стеклянный цилиндр с чёткими делениями, внутри – поршень из молочно-белого полипропилена, рядом в отдельном стерильном конверте из крафт-бумаги – стальная игла с идеальным срезом. Белые, лёгкие ёмкости для сбора анализов с герметичными крышками.

Миша Баженов, в белом халате поверх рубашки, с расстёгнутым воротничком, стоял у пульта управления новой линией. Его лицо, обычно оживлённое ироничной мыслью, было застывшей маской концентрации. Пальцы пролетали над тумблерами и регуляторами.

– Подача плёнки… стабилизация температуры экструдера… старт розлива… – его голос, тихий и отчётливый, тонул в равномерном гуле механизмов.

Рядом, прислонившись к станине, наблюдал Крутов. Он не сводил глаз с движущихся частей, его уши, казалось, слышали не общий рокот, а каждый отдельный стук, скрип, шипение пара. Лев стоял чуть поодаль, сложив руки на груди. Он не вмешивался. Его роль сегодня – быть свидетелем.

Из группы приглашённых технологов с ленинградского завода «Полимер» вперёд выступил седовласый мужчина в строгом костюме – Иван Петрович. Его лицо выражало скепсис, граничащий с профессиональным оскорблением.

– Михаил Анатольевич, вы с ума сошли, позвольте вам это сказать прямо! – его голос перекрыл шум цеха. – Поливинилхлорид для инфузий? Для прямого контакта с кровью? Он же с пластификаторами! Они вымываются, токсичны! Это же не резиновая грелка, которую на живот кладут!

Миша не обернулся, продолжая следить за показаниями манометров.

– Иван Петрович, – ответил он с ледяным спокойствием. – Мы используем не технический, а медицинский ПВХ. И пластификатор у нас не диоктилфталат, от которого вы правомерно в ужасе, а цитрат. Цитрат, понимаете? Лимонная кислота, по сути. Он инертен. Абсолютно.

– Слова, слова! – махнул рукой технолог.

Только теперь Миша медленно повернул голову. В его глазах вспыхнул тот самый огонь, который Лев помнил ещё по подпольной лаборатории в тридцатые.

– Слова? – он кивнул лаборанту. Тот принёс папку. Миша швырнул её на стол перед гостем. – Вот протоколы. Испытания на гемолитическую активность. Культуры клеток печени человека. Мы сравнивали. Наш пакет – в десять раз менее токсичен, чем ваша лучшая медицинская резина. И в сто раз безопаснее стекла, которое даёт осколки и микропузыри. Открывайте и читайте.

В цехе на секунду воцарилась тишина, нарушаемая только ритмичным постукиванием автомата, запаивающего пакеты. Иван Петрович, насупясь, начал листать страницы, испещрённые графиками и цифрами. Его брови поползли вверх.

Лев подошёл к конвейеру, где готовые пакеты с прозрачным физраствором, похожие на плоских, серебристых медуз, ложились в картонную тару. Он взял один. Лёгкий. Почти невесомый. Гибкий. Можно было сжать в кулаке – и он не лопнет. Не издаст зловещего звона, падая на кафельный пол операционной. В его голове, словно на киноплёнке, замелькали кадры: медсёстры, таскающие тяжёлые подносы со звонящими стеклянными баллонами; её лицо, искажённое ужасом, когда пузырёк выскальзывает из мокрых рук; кровавые бинты на полу; титанические усилия по организации централизованной стерилизации; и страшный, сухой термин «воздушная эмболия» – пузырька воздуха, попавшего в вену из старого, негерметичного шприца.

Он сжимал пакет, чувствуя, как прохладная жидкость переливается внутри. Это не просто удобство. Это – новая гигиеническая реальность. Барьер между жизнью и смертью, сделанный не из бронзы или стали, а из почти невесомого полимера. Победа над грязью, скупостью и несовершенством старого мира. Начало великой чистоты.

– Запускаем упаковку игл, – раздался голос Миши, и Лев вышел из своих мыслей. – Лев Борисович, посмотри.

К нему подошёл Крутов, вытирая руки ветошью.

– Нормально? – спросил главный инженер, и в его вопросе была не робость, а потребность в оценке равного.

– Больше чем нормально, Николай Андреевич, – тихо сказал Лев. – Это революция. Тихая. Без выстрелов. Но она спасёт больше жизней, чем иная битва.

Он положил пакет обратно на ленту и посмотрел на цех. На этих столах лежало не просто «изделие». Здесь лежал будущий стандарт. Новая норма. И ему, Льву Борисову, генерал-лейтенанту медицинской службы, бывшему Ивану Горькову, который боялся заразить пациента грязной иглой, было до странного спокойно. Они победили. Ещё одну болезнь. Болезнь под названием «нищета и отсталость».

* * *

Май ворвался в «Здравницу» запахом сирени и тёплым ветром с Волги. Но в лаборатории биомеханики и протезирования, в корпусе реабилитации, царил свой, строгий климат. Воздух пах припоем от паяльников, машинным маслом и… надеждой.

На широком столе, под яркой лампой, лежал разобранный прототип. Это был не грубый крюк, не деревянная болванка, обтянутая кожей. Это был скелет руки, лёгкий и изящный. Каркас предплечья был выточен из поликарбоната – прозрачного, как лёд, и прочного, как сталь. Шарниры пальцев – из само смазывающегося ацеталя, белого и бесшумного. На местах, где протез должен был соприкасаться с кожей культи, лежали мягкие, телесного цвета силиконовые подушки.

Борис Фёдорович Ефремов, коренастый, с умными, быстрыми руками инженера, что-то пояснял Виктору Кононову, своему коллеге. Лев и Леша стояли рядом. Леша – начальник Управления стратегической реабилитации – был сосредоточен, собран. Его взгляд, привыкший оценивать местность на предмет угроз, теперь выискивал недочёты в конструкции.

В дверях появился испытуемый. Молодой, лет двадцати пяти, с открытым, загорелым лицом шахтёра и пустым, забинтованным рукавом куртки, завязанным у самого плеча. Его звали Виктор. Он потерял руку в 1953-м, обрушившейся глыбой угля. Виктор нервно улыбался, глаза бегали по незнакомой обстановке.

– Ну что, Виктор, готовы попробовать? – спросил Ефремов, его голос был нарочито бодрым, отеческим.

– Готов, Борис Фёдорович, – ответил шахтёр, и голос его дрогнул.

Ефремов и Кононов быстро, ловко примерили каркас, закрепили ремнями на плече и груди. Подключили тонкие провода от датчиков к небольшой коробочке на поясе – усилителю и блоку управления.

– Суть, Виктор, простая, – объяснял Кононов, показывая на экран осциллографа, где прыгала зелёная кривая. – Видите эту кривую? Это ток, который генерируют твои собственные мышцы, те, что остались. Когда ты в шахте хотел взять отбойный молоток, мозг посылал сигнал: «сжать пальцы!». Мышцы сокращались и генерировали слабый электрический импульс. Сейчас твоя задача – не думать о протезе. Думай: «Я хочу взять тот стакан». Просто сожми несуществующую кисть.

Виктор зажмурился. На его лбу выступил пот. На экране кривая вздрогнула и пошла вверх. Раздалось тихое, сердитое жужжание миниатюрных моторчиков внутри протеза. И три пальца – большой, указательный и средний – плавно, без рывков, сомкнулись в щепоть.

В лаборатории замерли. Виктор открыл глаза. Увидел неестественную, блестящую кисть, сжатую в полукулак. Потом медленно, как во сне, протянул её к стоявшему на столе гранёному стакану. Пальцы обхватили его. Сжали. И подняли. Стакан не дрогнул. Вода в нём не колыхнулась.

Тишину разорвал сдавленный звук. Виктор плакал. Молча, без рыданий, по его грубоватому лицу текли слёзы.

– Я… я сам, – прошептал он, глядя на стакан, будто на чудо. – Без жены… без матери… Чай себе налью…

Леша подошёл ближе. Его лицо, обычно закрытое, смягчилось.

– Это только базовая схема, Виктор, – сказал он, и в его голосе не было начальственных нот, только твёрдая, мужская поддержка. – Хват в трёх точках. Для начала. Следующий этап – тактильная обратная связь. Чтобы ты чувствовал, не стекло ли в руке, не хлеб ли. Чтобы регулировал силу. Но для этого нужны другие материалы. Умные. Которые могут превращать давление в электрический сигнал. Мы над этим работаем.

Виктор кивнул, не в силах вымолвить слова. Он поворачивал руку, разглядывая её, сжимал и разжимал пальцы, зачарованный простым, невозможным движением.

Лев смотрел на эту сцену и чувствовал странную смесь триумфа и щемящей боли. Раньше они спасали жизни, вырывая их из лап сепсиса, перитонита, газовой гангрены. Это была героическая медицина, медицина катастроф. А теперь… теперь они возвращали не жизнь, а её качество. Достоинство. Способность быть независимым. Это была иная ответственность – менее зрелищная, но более глубокая. Полимер в руке шахтёра был не просто пластиком. Он был мостом. Посредником между волей человека, его непокорённым духом – и жестоко отнятой у него функцией. Это было не лечение. Это – восстановление человека.

– Спасибо, – выдохнул наконец Виктор, обращаясь ко всем сразу. – Спасибо…

Ефремов похлопал его по здоровому плечу.

– Всё только начинается, сынок. Ты наш первый боец. И ты справился.

Поздно вечером Лев зашёл в кабинет Леши. Тот сидел над чертежами, но взгляд его был рассеянным, устремлённым куда-то в прошлое.

– Тяжело было? – спросил Лев, садясь на стул.

Леша вздрогнул, вернулся в настоящее.

– Да нет… то есть да. Не тяжело, а… – он искал слова. – Неловко. Он плакал. А я должен был быть сухим, по делу.

Объяснять про пьезоэлектрику. А смотрю на него и вижу… всех их. Ребята, которые остались там. Которым мы не смогли даже крюк приладить вовремя. Им бы такой…

– Им бы это не вернуло ни рук, ни ног, – тихо, но твёрдо сказал Лев. – Ты вернул одному. Одному реальному человеку – часть его мира. Из этого и складывается будущее. По одной спасённой судьбе. Не мучай себя.

Леша помолчал, глядя на свои руки – целые, сильные, но знающие вес и оружия, и скальпеля.

– А он, этот протез… он же всего лишь инструмент. Как автомат. Только для мира. Странно.

– Самый лучший инструмент – тот, который даёт человеку возможность творить, а не разрушать, – сказал Лев, вставая. – Ты на правильном пути, Леш. Твой фронт теперь здесь. И он не менее важен.

Он вышел, оставив Лешу наедине с чертежами и с тишиной, которая наконец-то перестала быть для него пустотой, а стала пространством для новой работы.

* * *

Операционная №1 травматологического отделения дышала ровным, механическим дыханием. Гул вытяжки, тихое шипение наркозного аппарата, ровные сигналы кардиомонитора. В центре, под сферой большого светильника, лежало тело мужчины лет сорока – сложный, многооскольчатый перелом бедренной кости со смещением. Рентгеновские снимки, закреплённые на экране, показывали жуткую картину: кость была раздроблена, как стекло.

У стола, вымывшись по локоть, стоял Сергей Сергеевич Юдин. Его осанка, его взгляд, быстрый и всевидящий, – всё излучало спокойную, неоспоримую власть. Рядом, в стерильном халате и маске, был Лев. Сегодня он ассистировал. А у инструментального столика, с катетером в вене пациента, стояла ещё одна фигура в халате – молодой, подтянутый, с тщательно вымытыми руками. Андрей Борисов. Его первая серьёзная практика в большой операционной. Его глаза за маской были широко раскрыты, но в них читалась не паника, а жадное, сосредоточенное внимание.

– Сестра, аппарат, – негромко сказал Юдин.

Медсестра, Мария Игнатьевна, опытная и невозмутимая, как скала, подкатила стерильный столик. На нём лежали упаковки. Юдин вскрыл одну. На синей салфетке лежали титановые спицы – тонкие, идеально отполированные, с алмазной заточкой. Лев, глядя на них, мысленно отметил про себя: биосовместимость титана. Знание из будущего, которое он вбросил в исследования металлургов как гипотезу. И они справились.

Но главное было в других упаковках. Юдин вскрыл их. Внутри лежали не стальные, громоздкие кольца и стержни старого образца, а детали из полупрозрачного, цвета слоновой кости полимера.

– Внимание, ординаторы, – голос Юдина прозвучал громче, лекционно. – Аппарат внешней фиксации Борисова-Юдина, модификация пятьдесят пятого года. Отличие – несущие элементы из полиэфирэфиркетона. Сокращённо ПЭЭК. Для вас – «кость-пластик». Свойства: легче стали в пять раз. Прозрачен для рентгена полностью, никаких артефактов. Теплопроводность низкая – нет «эффекта холодного металла», пациент не мёрзнет. И главное – модуль упругости близок к кортикальному слою кости. То есть конструкция работает с костью в унисон, а не дубасит её, как стальная дубина. Понятно?

Раздался одобрительный гул. Юдин начал работу. Его движения были быстрыми, точными, без единого лишнего жеста. Спицы, проведённые через кожу и обломки кости под контролем рентгена. Кольца, надетые на концы спиц. Стержни, соединяющие кольца в жёсткую пространственную конструкцию.

– А какой угол, Сергей Сергеевич? – неожиданно спросил один из ординаторов.

– Классический. Девяносто градусов к оси кости, но с поправкой на проекцию сосудисто-нервного пучка, – отчеканил Юдин. – Запомните: слепая проводка спицы – преступление. Всегда представляйте, что под вами: артерия, вена, нерв.

Андрей, подавая следующий стерильный пакет с деталью, тихо, но чётко добавил:

– По атласу Сапожникова, сосудистый пучок на этом уровне проходит по задне-внутренней поверхности. Отклонение кпереди на десять-пятнадцать градусов минимизирует риск.

Юдин на секунду замер, повернул голову к Андрею. Из-под густых бровей на юношу упал тяжёлый, изучающий взгляд. В операционной затаили дыхание.

– Ученик не подводит, – наконец произнёс Юдин, и в его голосе прозвучала редкая нота одобрения. – Продолжаем.

Лев почувствовал, как что-то тёплое и гордое разливается у него внутри. Он видел не просто сына. Он видел будущего врача. Человека, который мыслит не шаблонами, а анатомией и физиологией. Который не боится сказать.

Монтаж аппарата был завершён. Над сломанной ногой вырос лёгкий, ажурный каркас из пластика и стали, жёстко фиксирующий все обломки в правильном положении.

– Всё, – Юдин откинулся от стола. – Зашиваем точки ввода. Через неделю – начало нагрузки. Через пару месяцев этот товарищ, если не будет дураком, начнёт ходить с костылями. А через три – аппарат снимут, и кость будет целее, чем была. Без гипса, без мышечной атрофии, без контрактур. Это и есть чрескостный остеосинтез. Не просто срастить кость. Срастить её правильно, сохранив функцию. Запомните это.

После операции, в предоперационной, Лев и Андрей молча мыли руки. Пена с антисептиком щипала мелкие трещинки на коже.

– Ты сегодня был на высоте, – сказал Лев, не глядя на сына.

– Я… я просто прочитал, – смущённо пробормотал Андрей, но глаза его горели. – Пап, я вчера в библиотеке взял отчёт химиков. Модуль упругости этого ПЭЭКа… он почти как у кортикальной кости! Это же гениально! Когда внешняя конструкция не сопротивляется естественной микро-деформации кости при нагрузке, а работает с ней в унисон… это же принципиально новый уровень! Это не просто фиксатор, это… продолжение скелета!

Лев вытер руки и повернулся к сыну. Он смотрел на него, на это молодое, одухотворённое лицо, и в его памяти всплыл совсем другой образ: семилетний мальчик на лыжне, слушающий объяснения об ответственности. Теперь этот мальчик стоял перед ним как равный, говоря на языке биомеханики и полимеров. И это было важнее любых наград, любых триумфов.

– Ты понимаешь суть, – тихо сказал Лев. – Не просто «где резать», а «почему именно так». Значит, мы всё делали не зря. Значит, будет кому продолжить.

Андрей встретил его взгляд и вдруг, по-детски, неуверенно улыбнулся.

– Спасибо, пап. За то, что привёл меня сюда. Сегодня… сегодня был лучший день в моей жизни.

Глава 24
Революции ч. 2

В кабинете Льва было тихо. За окном, в чёрном бархате ночи, горели жёлтые квадраты окон «Здравницы» – целый город, живущий своей напряжённой, осмысленной жизнью. На столе, под зелёным абажуром настольной лампы, были разложены отчёты. Не медицинские, а экономические. Катя, в домашнем халате, с очками на кончике носа, водила пальцем по колонкам цифр.

– Смотри, – её голос был деловым, отстранённым. – Отчёт экономического отдела за первый квартал пятьдесят пятого. По результатам внедрения линии в цехе №7. Себестоимость одного одноразового шприца – на сорок процентов ниже, чем у стеклянного. С учётом всех затрат: на производство, утилизацию, но главное – на стерилизацию. Автоклавы, пар, труд сестёр, время…

– Эпидемиология? – спросил Лев, пристально глядя на цифры.

– Данные Пшеничнова, – Катя перелистнула страницу. – В трёх пилотных регионах, где оснастили поликлиники и ФАПы нашими шприцами, частота постинъекционных абсцессов упала на шестьдесят восемь процентов. Случаев сывороточного гепатита А – на семьдесят три. Это не статистика, Лёва. Это – реальные люди, которые не заболели.

Она сняла очки и посмотрела на него. В её глазах не было триумфа. Была усталая, глубокая удовлетворённость.

– Экономический эффект на уровне здравоохранения РСФСР, по предварительным расчётам, – около двухсот миллионов рублей экономии в год. На стекле, на автоклавах, на больничных листах, на лечении осложнений. Но это – бумага. А вот это, – она ткнула пальцем в другую цифру, – план. До конца пятьдесят шестого года оснастить все станции скорой помощи, все приёмные покои городских больниц укладками с полимерными шинами и пакетами для инфузий. Чтобы не везли человека с переломом, истекающего кровью, в тряпках. Чтобы капельницу могли поставить в машине, не боясь, что баллон разобьётся от тряски.

Лев откинулся в кресле. Двести миллионов. Семьдесят процентов. Цифры кружились в голове, но за ними вставали образы. Тот самый цех. Слёзы шахтёра Виктора. Сосредоточенное лицо Андрея в операционной. И далёкий, страшный 1932 год. Ржавые иглы. Кипячение бинтов в эмалированных тазах. Смерть молодой женщины – первой пациентки его, ещё Ивана Горькова, в этом мире – от анафилаксии на «сырой» пенициллин. Смерть, которая пришла не от болезни, а от нищеты, незнания, грязи.

Он подошёл к окну, прислонился лбом к прохладному стеклу.

– Значит, мы были правы, – тихо сказал он, глядя на огни. – Вложив тот «золотой фонд» Артемьева в полимеры. В будущее. Оно окупилось. Не рублями, жизнями.

– Окупилось, – просто подтвердила Катя, подойдя и встав рядом. – Ты думаешь о том, с чего начал?

Лев кивнул, не отрываясь от окна.

– Мы победили не одну болезнь. Не тиф, не холеру. Мы победили грязь и нужду как главную причину смерти и страдания. Полимер… он ведь не просто материал. Он – чистота. Стерильность. Контроль. Возможность создать барьер между телом человека и хаосом микромира. Мы построили не просто институт. Мы построили новую гигиеническую реальность. И это… это, пожалуй, важнее любого, самого сильного лекарства. Потому что лекарство лечит болезнь. А это – не даёт ей возникнуть.

Они стояли молча, плечом к плечу. Два человека, прошедших через ад войны, подполья, бюрократических битв. И построивших эту крепость света среди ночи. Крепость из стекла, бетона, стали и – пластика. Материала, который меняет всё.

* * *

Статья в «Правде» пришла, как первый осенний заморозок, – внезапно и беззвучно, но от неё побелела вся трава. За завтраком, 15 сентября 1956 года, Лев развернул свежий номер. И в разделе «Наука и жизнь» увидел заголовок:

«Технократический соблазн в медицине: когда аппараты заменяют душу врача». Автор – профессор Н. И. Марков.

Он прочёл её от начала до конца, не пролистывая. Статья была умной. Опасной. Марков не отрицал достижений «Ковчега». Он даже хвалил их – сдержанно, снисходительно. Но затем задавал вопрос, отточенный, как скальпель: а не теряется ли в этом потоке пластика и электроники индивидуальный подход? Искусство клинического диагноза, поставленного у постели больного? «Врачебное сердце»?

Он приводил случаи – реальные или мастерски сфабрикованные, – где пациента в «Ковчеге» «вели по конвейеру анализов», а простой, внимательный терапевт в районной поликлинике мог бы поставить диагноз за пять минут беседы. Он играл на ностальгии. На мифе о «добром докторе Айболите». И бил не в лоб, не в научные результаты, а в самое уязвимое – в общественное мнение, в смутную тревогу обывателя перед бездушной машиной прогресса.

Катя, прочитав через его плечо, хмуро сказала:

– Это не научная критика. Это донос. Облечённый в идеологически и литературно безупречную форму. Донос на сам дух нашего дела.

Зазвонил телефон. Жданов. Его голос, обычно спокойный, был напряжённым.

– Лев, видел? Это ловушка. Идеальная. Он пользуется духом этой… «оттепели», критикой «культа личности» и прочего. Он не говорит, что мы плохие. Он говорит, что мы – бездушные. Нам нужен ответ. Публичный и убедительный. На Всесоюзном съезде терапевтов в октябре. Иначе эта зараза расползётся.

Лев положил трубку. Он смотрел на газету, лежащую на столе, и понимал: Марков, проиграв в открытом научном противостоянии, нашёл новую щель в их броне. Он бил в сердце. В ту самую больную точку, которую Лев иногда ощущал в себе: а не становимся ли мы действительно технократами? Не теряем ли человеческое в погоне за эффективностью? Теперь этот вопрос, заданный зло и публично, висел в воздухе. И ответить на него предстояло не цифрами, а словами. Самыми важными словами в его жизни.

Кабинет Льва в последнюю неделю октября 1956 года больше походил на штаб перед решающим сражением. За столом собрался «генштаб» «Ковчега»: Лев, Катя, Жданов, Мясников, Сашка, Леша. Воздух был густ от табачного дыма и напряжения.

Жданов, попыхивая трубкой, говорил размеренно, академично:

– Отвечать нужно на языке высоких принципов. Гуманизм эффективности. Каждое наше устройство, каждый полимерный пакет – это акт освобождения врача от рутины, дающий ему больше времени на самого пациента. Акцент на качестве, а не на количестве конвейера.

Мясников, чья энергичная натура не терпела долгих раскачек, вскипел:

– Цифрами! Я ему на цифрах докажу, что его «искусство у постели» стоит стране тысяч жизней ежегодно! Сколько умерло от неправильно поставленного диагноза пневмонии? От пропущенного инфаркта? Наши методы, наши аппараты – они снимают эту ошибку! Это и есть высший гуманизм – не позволить врачу ошибиться из-за незнания!

Катя, как всегда, была холодным аналитиком:

– Цифры – хорошо. Но Марков играет на эмоциях. Нам нужно подключить живые голоса. Не наши. Пациентов. Реальные истории. Шахтёр Виктор с протезом. Та девочка, которую спас Бакулев. Солдат, который ходит благодаря аппарату Юдина. Пусть говорят они. Пусть скажут, что для них важнее – «душевная беседа» или возвращённая возможность жить.

Леша, сидевший вполоборота к окну, произнёс тихо, но так, что все замолчали:

– Нужно говорить не только о результате. О боли. О той боли, которую эти технологии снимают. О достоинстве, которое они возвращают. Марков говорит об «отчуждении». А мы должны говорить о возвращении. Возвращении человека – к труду, к семье, к самому себе. Наш аргумент – не экономический, а экзистенциальный.

Лев слушал всех, обводя взглядом знакомые, дорогие лица. Катя с её железной логикой. Мясников с его огненной верой. Леша, нашедший в своей травме источник силы для понимания чужой. И Жданов, мудрый стратег, и Сашка, готовый организовать любой тыл.

– Все правы, – наконец сказал он. – Но мы должны говорить не защищаясь, а наступая. Так, чтобы после наших слов сама постановка вопроса Маркова выглядела бы кощунственной. Наш тезис должен быть таким: истинный гуманизм – это знание, помноженное на сострадание и воплощённое в технологию. Без знания сострадание слепо. Без технологии – беспомощно. Мы не заменяем сердце врача аппаратом. Мы даём сердцу врача новые, более точные инструменты. Чтобы видеть невидимое. Слышать неслышимое. И действовать – безошибочно. Мы вооружаем милосердие. И в этом наша миссия.

В кабинете повисла тишина, в которой чувствовалось одобрение.

– Сильно, – кивнул Жданов. – Философски. Но нужна конкретика. Примеры. Твоя речь, Лев, будет ключевой.

Параллельно, в другом мире «Ковчега», шла своя жизнь. В общежитии для студентов-медиков Андрей и Наташа Морозова готовились к экзамену по патологической физиологии (все студенты жили в общежитие, не смотря на статус родителей, это учило их самостоятельности). На столе между ними лежала та самая «Правда».

– Мой папа говорит, что Марков – карьерист и сволочь, – сказала Наташа, отодвигая учебник. – Но… знаешь, он тут задел что-то важное. Не превращаемся ли мы, будущие врачи, действительно в техников от медицины? В операторов аппаратуры? Где тут место для… ну, не знаю, для искусства?

Андрей, который только что с упоением объяснял ей патогенез шока, помолчал. Он вспомнил операционную. Холодный блеск инструментов. И тёплые, живые глаза отца, смотрящие на него с одобрением. И спокойный, вселяющий уверенность голос Юдина.

– Нет, – твёрдо сказал он. – Мы становимся не техниками. Архитекторами. Техник чинит поломку. Архитектор её предотвращает. Или создаёт такие условия, где она невозможна. Чтобы быть архитектором здоровья, нужны и глубочайшие знания, и самые совершенные инструменты. Без одного – второе слепо. А Марков… он просто защищает мир, в котором архитектором был он. А мир изменился.

Наташа посмотрела на него задумчиво, потом улыбнулась.

– Ты говоришь, как твой отец.

– Надеюсь, – просто ответил Андрей.

Вечером того же дня Лев и Сашка, возвращаясь с совещания на стройплощадке нового корпуса, случайно столкнулись с Андреем и Наташей. Они шли из библиотеки, под руку, смеясь над чем-то своим, молодому, недоступному. Увидев отцов, смутились, разомкнули руки.

– Пап… дядя Саша… – пробормотал Андрей.

– Здрасьте, – кивнула Наташа, пряча глаза.

– Что, прогуливаетесь? – с притворной суровостью спросил Сашка, но в его глазах прыгали весёлые чертики.

– Учились, – честно сказал Андрей.

– Ну, учитесь, учитесь, – буркнул Лев, чувствуя странную неловкость. Он видел, как Наташа смотрела на Андрея. И как Андрей, краснея, пытался быть серьёзным. – Не засиживайтесь.