Текст книги "Врач из будущего. Мир (СИ)"

Автор книги: Федор Серегин

Соавторы: Андрей Корнеев
сообщить о нарушении

Текущая страница: 18 (всего у книги 23 страниц)

Глава 26
Пульс и воля

Январь 1959 года в Куйбышеве встретил «Здравницу» колючим, пронизывающим до костей морозом. За окном кабинета Льва Борисова стелился молочный туман, поглотивший огни ночного города. Внутри же было жарко от накала спора.

На столе, поверх чертежей нового корпуса радиобиологии, лежала папка с грифом «Сов. секретно» и приложенной к ней тонкой, на прекрасной плотной бумаге, брошюрой на английском – меморандум Всемирной организации здравоохранения. Рядом – перевод, выполненный в спешке отделом Жданова.

– Глобальная ликвидация натуральной оспы, – голос Дмитрия Аркадьевича Жданова звучал как у аспиранта, увидевшего чудо. Он водил пальцем по строчкам. – Десятилетняя программа. Координационный центр в Женеве. И нам предлагают войти в научный комитет наравне с американским CDC. Это признание, Лев. Признание на мировой арене. Фактически, нас назначают одним из двух флагманов.

Алексей Пшеничнов, директор института микробиологии, сидел, сгорбившись, но глаза его горели. – Штамм вируса осповакцины, который мы доработали в пятьдесят третьем, он стабильнее их «нью-йоркского». Данные есть. Мы можем дать программе не просто имя, а технологию.

В углу кабинета, отодвинувшись от стола ровно настолько, чтобы подчеркнуть дистанцию, но оставаясь в пределах слышимости, стоял генерал-полковник Иван Петрович Громов. Он не курил, что было плохим знаком. Его лицо, с годами не размягчившееся, а будто вырубленное из гранита, было неподвижно.

– Технологию, – тихо произнес Громов. – Именно. Технологию лиофилизации, метод массовой вакцинации, статистику по побочкам. И все это – в руки американцев? Под видом благородной борьбы с вирусом они получат ключ к нашим биологическим наработкам. И не только. Их эпидемиологи поедут по нашим союзным республикам, в Африку, куда мы только заходим. Будут смотреть, запоминать, составлять карты не только болезней. Это шпионаж под белым халатом. Я против.

Лев сидел, откинувшись в кресле, и смотрел не на бумаги, а на струйку пара, поднимавшуюся от его чашки с остывающим чаем. Внутри него, как всегда в моменты выбора, вели тихий диалог два голоса. Циничный, уставший голос Ивана Горькова шептал: «Громов прав. Отдашь им всё, а через год узнаешь, что твою лиофильную методику запатентовала какая-нибудь „Мерк“». Голос Льва Борисова, генерал-лейтенанта и директора «Ковчега», отвечал жестко: «Вирус оспы убьёт за эти десять лет больше людей, чем любая гипотетическая война. И он не разбирается, на чьей стороне ты находишься».

Он поставил чашку на блюдце. Звонкий стук фарфора разрезал тишину.

– Иван Петрович, – сказал Лев, обращаясь к Громову. – Вы абсолютно правы в части рисков. Риски будут. Контроль – тотальный. За каждым иностранным специалистом – круглосуточное, но максимально незаметное наблюдение. Это я беру на себя. Но давайте посмотрим на иной риск. Риск того, что мировое сообщество, да и своё собственное, мы назовём это «прогрессивное человечество», увидит в нашем отказе не осторожность, а страх. Страх конкуренции, страх открытости, ущербность. Мы строим «Здравницу» как символ будущего. А теперь нам предлагают стать символом спасения настоящего. Реального, осязаемого. Победить оспу – это демонстрация морального и научного превосходства куда более весомая, чем любая пропагандистская речь.

В дверь вошла Катя. Она не стучала – её появление в кабинете в любое время было естественным, как дыхание. В руках у неё были листы с расчётами.

– Я просмотрела меморандум и прикинула, – сказала она, садясь рядом с Львом. Её голос был ровным, аналитическим, отсекающим эмоции. – Программа рассчитана на десятилетие. Мишень – Африка к югу от Сахары, Индийский субконтинент, часть Юго-Восточной Азии. Ежегодно оспа уносит, по их данным, до двух миллионов жизней. В основном детей. Наша задача в рамках комитета – не просто дать вакцину. Нужно создать «холодную цепь» для её доставки в тропики. Обычная вакцина теряет активность за сутки при температуре выше восьми градусов. Нужна лиофилизация – сушка вымораживанием. Нужен новый, более эффективный метод вакцинации. Американцы предлагают так называемую bifurcated needle – двузубую иглу для скарификации. Экономит препарат в разы. Но её нужно производить миллионами штук. И, главное, нужны люди. Тысячи обученных местных медиков. Это не научный проект. Это военная операция по переброске сил и средств на глобальный фронт.

Лев слушал, и картина вырисовывалась перед ним во всей своей гигантской, почти пугающей сложности. Это было больше, чем медицина. Это была геополитика, экономика, антропология.

– Значит, создадим, – тихо, но отчётливо произнёс он. – И холодную цепь, и иглы, и методички. И научим. Это та война, Иван Петрович, где мы на сто процентов на правильной стороне. Там, на той стороне, – смерть. Безликая, неразборчивая, древняя. Против неё можно и нужно объединиться даже с чёртом. А у нас – не чёрт, а коллеги, какими бы ни были их правительства.

Громов молчал ещё минуту, потом тяжело вздохнул.

– Доложу наверх. Аргументы твои услышат. Но, Лев, приготовься. Разрешение дадут, но ценой станет твоя голова на плахе, если что-то пойдёт не так. И курировать «встречу гостей» поручат не мне. Мне скоро на пенсию. Поручат Артемьеву. Он моложе, жёстче и карьеру строит. И ему твой «Ковчег» – не дом, а объект.

– Я знаю, – кивнул Лев. – С Артемьевым мы найдём общий язык. Его интересует результат. А здесь результат будет измеряться в спасённых жизнях. Это универсальная валюта.

После ухода Громова и учёных в кабинете остались только Лев и Катя. Она переложила его остывший чай, налила свежий из термоса.

– Страшно? – спросила она просто.

– Да, – честно признался он, сжимая её руку. – Страшно масштабом. Мы привыкли биться здесь, за свои стены, за своих пациентов. А тут… весь мир. И нет права на ошибку.

– Никогда у нас его и не было, – она улыбнулась усталой, но тёплой улыбкой. – Просто раньше мир помещался в Куйбышевскую область. Теперь он стал больше. А мы – вместе с ним.

Директива из ЦК пришла через две недели. Краткая, сухая: «Проект „ВОЗ-Оспа“ одобрить. ВНКЦ „Ковчег“ определить головной организацией с советской стороны. Обеспечить режим секретности и контрразведывательные мероприятия по пресечению возможной утечки информации. Ответственность возложить на генерал-полковника А. А. Артемьева». Лев, читая бумагу, думал не о контрразведывательных мероприятиях, а о том, как будет объяснять Мише Баженову, что его отдел синтетической химии должен в срочном порядке переквалифицироваться на поиск идеального стабилизатора для вирусного белка.

* * *

Корпус «Омега», построенный ещё в 1949 году для работ с особо опасными инфекциями, к лету 1959-го напоминал муравейник, кишащий людьми в защитных костюмах. Воздух пах формалином, горячим металлом и лёгкой, но въедливой ноткой человеческого пота – следствие работы в комбинезонах.

За стерильным столом в главной лаборатории сидели четверо. Лев Борисов, Алексей Пшеничнов, доктор Роберт Ледли из американского Центра по контролю заболеваний – мужчина лет пятидесяти, с седеющими висками и прямым, оценивающим взглядом за толстыми стёклами очков – и его ассистентка, вирусолог Элен Шоу. Между ними, в прозрачных контейнерах со льдом, лежали ампулы с лиофилизированной вакциной. Советской и американской.

Общались на ломаном английском, ломаном русском и, всё чаще, на универсальном языке формул, жестов и покачиваний головы.

– Ваш протокол лиофилизации, – Ледли тыкал пальцем в график, распечатанный на советской ЭВМ «Минск», – предполагает длительную первичную сушку при минус сорок. Это требует сложного оборудования. В полевых условиях в Индии или Судане такого не будет.

– Наш протокол, – парировал Пшеничнов, – даёт стабильность вируса на уровне девяносто восемь процентов после хранения при плюс тридцать в течение месяца. Ваш «нью-йоркский» штамм теряет двадцать процентов активности за неделю в тех же условиях. Что лучше: сложное оборудование раз или вакцина, которая превратится в воду после трёх дней в джипе?

Лев наблюдал, откинувшись на спинку стула. В его голове автоматически, как когда-то на скорой, работал «дифференциальный диагноз» ситуации. Ледли был профессионалом до мозга костей, таким же фанатиком своего дела, как и они. Его скепсис происходил не от высокомерия, а от привычки к иным стандартам, к иной, более совершенной, как ему казалось, материальной базе. Элен Шоу была тише, вдумчивее, её вопросы касались не техники, а фундаментальных свойств вируса. Она изучала не стенограмму, а подтекст.

В лабораторию, сопя и отдуваясь, вошёл Михаил Баженов. Он ненавидел комбинезоны – они стесняли движения. Подмышкой он нёс небольшой термостат.

– Извините за опоздание, – буркнул он, не глядя на американцев. – Добивал опыт. Задача была – найти стабилизатор, который работает не как криопротектор, а как молекулярная «клетка», фиксирующая белковую оболочку вириона в момент фазового перехода воды.

Ледли нахмурился, переводчик за ним запнулся. Миша махнул рукой.

– Короче. Все используют сахарозу или желатин. Они как одеяло – греют, но не держат форму. Я попробовал комбинацию поливинилпирролидона и определённой аминокислоты. В теории, она должна создавать вокруг каждой вирусной частицы матрицу, сохраняющую конформацию белка при любых скачках температуры.

Он открыл термостат, достал две пары ампул. Одни – обычные, из текущей партии. Другие – с новым стабилизатором.

– Протокол испытаний простой, – Миша говорил быстро, сбивчиво, зажигаясь изнутри. – Сорок восемь часов в термостате при плюс сорок пять. Потом титрование на хорионаллантоисной оболочке куриных эмбрионов. Кто даст больший титр – тот и победил.

Пшеничнов бросил на Льва быстрый взгляд: «А если провал?» Лев едва заметно кивнул: «Пусть делает».

Эксперимент занял весь день. Когда техник принёс результаты, в лаборатории стояла гробовая тишина. Миша взял листок, пробежался глазами по колонкам цифр, и углы его рта дёрнулись в едва уловимой, но для знавших его – триумфальной – усмешке.

– Стандартный стабилизатор, – он откашлялся. – Потеря титра – шестьдесят семь процентов. Наш «коктейль» – потеря восемь процентов. В пределах статистической погрешности.

Ледли выхватил листок, сам сверяя цифры. Его лицо было каменным. Потом он медленно снял очки, протёр их платком.

– Доктор Баженов, – сказал он на чистейшем, почти без акцента русском языке, который он, как выяснилось, просто скрывал. – Вы подтверждаете мое давнее мнение о русских учёных. Вы либо ничего не можете, либо можете всё. Поздравляю. Это прорыв.

Миша покраснел, смущённо хмыкнул.

– Мы просто не любим тратить время на промежуточные варианты, доктор Ледли. Берём цель и идём напролом.

Вечером того же дня, в обычной столовой для сотрудников, за одним столом сидели советские и американские специалисты. Стоял неловкий гул, прерываемый попытками шуток через переводчика. Элен Шоу показывала на своей ладони фотографию двух улыбающихся мальчишек.

– Мои сыновья, – сказала она Кате, сидевшей напротив. – Майкл и Дэвид. Старший мечтает стать ветеринаром.

Катя улыбнулась, достала из кармана халата потрёпанную фотокарточку. – Мой Андрей. Ему уже двадцать два. Хирург, но ещё и техникой увлекается. А это София, младшая. Семи лет. Хочет быть балериной или… микробиологом. Пока не решила.

Ледли, разговаривая с Ждановым о истории эпидемий, вдруг спросил:

– Дмитрий Аркадьевич, я читал вашу раннюю работу по анатомии лимфатической системы. Как вам пришла в голову такая идея?

Жданов задумчиво покрутил в пальцах свою неизменную трубку.

– А знаете, иногда чтобы увидеть что-то новое, нужно просто задать старому вопрос: «А зачем ты устроен именно так?». Лёва, – он кивнул на Борисова, – научил меня этому. Он всегда спрашивает «зачем».

Лев, сидевший рядом, ловил эти моменты простого человеческого контакта. Они были хрупкими, как мыльные пузыри, но в них была та самая «живая тишина», о которой когда-то говорил Леша. Тишина, в которой нет места идеологии, есть только общий интерес, общее дело.

Поздно вечером, когда гости разошлись по своим казённым квартирам в «Здравнице», в кабинет Льва постучал Артемьев. Он вошёл без лишних слов, сел.

– Ледли чист, – отчеканил он. – Проверяли по всем каналам. Учёный, аскет, верит в миссию. Шоу – тоже. Но звонят из Москвы. Из отдела науки ЦК. Нервничают. Говорят, каждое ваше совместное открытие, каждая вот такая… чаепитная идиллия – это гвоздь в гроб старой парадигмы. Парадигмы изоляции. Для кого-то там это страшнее, чем шпионаж. Шпионаж – это знакомо, это война. А это… мир. Они его боятся.

– Они боятся будущего, Алексей Алексеевич, – устало ответил Лев. – А будущее уже здесь. Оно сидит в лаборатории и решает, как спасти ребёнка в далёкой индийской деревне от уродующих шрамов и слепоты. И ему плевать на парадигмы.

Артемьев смотрел на него долгим, изучающим взглядом. – Вы слишком многого хотите, Борисов. Менять не только медицину, но и… мышление.

– А разве это не одно и то же? – тихо спросил Лев.

Артемьев не ответил. Он встал и вышел, оставив Льва наедине с мыслями и с тиканьем настенных часов, отсчитывающих секунды до нового дня.

Работа в корпусе «Омега» стала рутиной. Создали совместные группы, обменивались штаммами (под бдительным оком спецслужб с обеих сторон), писали протоколы. Первая партия вакцины со стабилизатором Баженова отправилась на испытания в модельный регион – Среднюю Азию. А Лев получил вызов в Москву. Не от Артемьева. От Громова. Тема – «кадровые перестановки в высшем эшелоне на фоне ухудшения здоровья руководства». Лев, читая шифровку, понял: разговор пойдёт не только о медицине.

* * *

Учебный класс в корпусе «Омега» в октябре 1960-го напоминал переговорный клуб ООН. С одной стороны – советские врачи и эпидемиологи, прошедшие жёсткий отбор: молодые, но уже с опытом работы в горячих точках Союза. С другой – американская группа CDC: сдержанные, подтянутые, в одинаковых практичных рубашках.

На столе перед Львом и Ледли лежали папки с сертификатами об окончании совместного курса «Эпидемиология и ликвидация особо опасных инфекций в полевых условиях». Завтра первая сводная группа улетала в Бомбей – начинался индийский этап программы.

Ледли поднялся. В его руке был не бокал, а скромная стеклянная кружка с яблочным соком.

– Коллеги, – его голос, обычно сухой, звучал непривычно тепло. – Я не буду говорить о политике. Мы провели здесь вместе не один месяц, и я думаю, мы все поняли одну простую вещь: микроб не спрашивает паспорт. И наша задача – не спорить, чья система лучше, а сделать так, чтобы у этого микроба не осталось шансов. Программа рассчитана на десять лет. Я предлагаю выпить за то, чтобы через эти десять лет мы встретились не здесь, в этой лаборатории, а в Женеве, в штаб-квартире ВОЗ. Чтобы закрыть последнее досье на последний случай натуральной оспы на этой планете. Чтобы наш общий враг был повержен. И чтобы наши внуки, читая учебники истории, спрашивали у своих учителей: «А что такое оспа? Это правда, что от неё когда-то умирали?».

Тишина в классе была абсолютной. Потом её разорвал шквал аплодисментов. Лев ловил взгляды своих людей – в них была гордость, азарт, даже некоторая оторопь от масштаба. Он видел, как в дверном проёме, не заходя внутрь, застыла тёмная фигура Артемьева. Генерал смотрел на эту сцену, и его лицо, обычно непроницаемое, выражало сложную гамму чувств: недоверие, оценку, и… понимание. Он почти незаметно кивнул Льву. Это был не просто кивок надзирателя. Это было признание: «Твой ход оказался сильнее. Ты построил мост. И по нему уже идут».

Провожая Ледли до чёрного «ЗИМа», который отвезёт его в аэропорт, Лев задержал его у двери.

– Роберт, а когда эта программа закончится… что дальше? – спросил он.

Ледли, поправляя очки, улыбнулся.

– Думаю, мы найдём нового общего врача, Лев. Корь. Полиомиелит. Малярия, в конце концов. Вселенная микроорганизмов, к счастью или к сожалению, щедра на вызовы. – Он пожал Льву руку крепче обычного. – До встречи на следующей войне, генерал.

Машина тронулась. Лев стоял на холодном осеннем ветру и думал о странном парадоксе. Чтобы спасать жизни там, в далёкой Индии, ему пришлось вести тонкую, почти шпионскую игру здесь, у себя дома. И он выиграл этот раунд. Но игра только начиналась.

Вернувшись в кабинет, Лев не застал покоя. Его ждала новая папка, переданная через секретаря Марию Семёновну. На титульном листе – гриф «Для служебного пользования» и название: «Предварительные соображения о создании специализированной вычислительной системы для обработки массовых медицинских данных (проект „Пульс“)». Автор – О. М. Иванов, выпускник мехмата МГУ, прикомандированный к инженерному цеху Крутова. В памяти Льва всплыли его собственные, написанные ещё в конце 1940-х, конспективные заметки о будущем медицинской информатики. Кто-то, видимо, дал их почитать молодому кибернетику.

Глава 27
Пульс и воля ч. 2

Заседание Научно-технического совета в декабре 1960-го проходило в атмосфере, которую позже Андрей назовёт «схваткой динозавров с инопланетянами».

Олег Иванов, худощавый молодой человек в очках с толстыми линзами, стоял у доски, испещрённой логическими схемами и формулами из теории информации. Он говорил быстро, срываясь, путаясь в терминах, но его идеи висели в воздухе почти осязаемо.

– … Таким образом, мы предлагаем не просто ЭВМ, а специализированную систему. На входе – аналоговый сигнал, например, электрокардиограмма. Он оцифровывается на месте, в районной больнице, простым устройством на базе аналого-цифрового преобразователя. Дальше – передача по обычной телефонной линии со скоростью триста бод на центральный сервер здесь, в «Ковчеге». Там специальная программа, основанная на алгоритмах распознавания паттернов, анализирует данные, сравнивает с библиотекой эталонов и патологий, и… – Иванов сделал паузу для эффекта, – выдает предварительное заключение. Которое тут же отправляется обратно телеграфом. Время от снятия ЭКГ до получения ответа – двадцать, максимум тридцать минут. Мы это называем «телемедицина».

В зале повисло молчание. Первым его нарушил Владимир Никитич Виноградов. Он встал, откашлялся.

– Молодой человек, вы предлагаете машине ставить диагноз? Вы понимаете, что диагноз – это не просто набор кривых на бумаге? Это анамнез, это цвет кожных покровов, это запах, это интуиция, наконец, опыт! Что, теперь фельдшер в глухой деревне будет тыкать в вашу машину, а она ему: «Инфаркт!»? А у мужика просто межрёберная невралгия от того, что накануне дрова колол! Это профанация врачебного искусства! Абсурд!

– Владимир Никитич, – спокойно вступил в дискуссию Александр Леонидович Мясников. – Никто не говорит о замене врача. Речь идёт об инструменте. Представьте: у вас пациент со стёртой клиникой. ЭКГ вроде в норме, а человеку плохо. А машина, проанализировав сотни скрытых параметров – вариабельность ритма, микроскопические зазубрины на зубце Т, – выдаёт: «Высокий риск развития желудочковой аритмии в ближайшие сорок восемь часов». Это не диагноз. Это сигнал тревоги. Это дополнительные глаза для врача, который один на весь район и у него нет времени вглядываться в каждую кривую по часу.

– А ресурсы? – спросил экономист из планового отдела. – Одна такая машина, я полагаю, стоит как хороший рентген-аппарат. Линии связи, обслуживание, программисты…

Катя, сидевшая рядом с Львом, положила перед собой свой блокнот с расчётами.

– А давайте посчитаем иначе, – её голос был ледяным и ясным. – Один несвоевременно диагностированный инфаркт миокарда в трудоспособном возрасте. Лечение, длительная госпитализация, часто – инвалидность. Пенсия по инвалидности, потерянные для экономики годы труда. Суммарные потери для государства – десятки тысяч рублей. Наша программа «СОСУД» уже показала, что раннее выявление позволяет снизить смертность от инфарктов на тридцать пять процентов. Если «Пульс» поможет выявить хотя бы дополнительно десять процентов скрытых случаев по области, экономический эффект покроет затраты на двадцать таких машин за год. Это не расходы. Это инвестиция в человеческий капитал.

Лев слушал этот спор, и в его голове складывался пазл. Он видел, как Андрей, сидевший среди молодых ординаторов, не просто слушал, а впитывал, его мозг работал, сопоставляя технические детали с медицинскими. Иванов говорил о помехоустойчивых кодах Хэмминга для передачи данных, и Андрей задал точный вопрос о том, как система отличит помеху на линии от патологической экстрасистолы на ЭКГ. Иванов, удивлённо посмотрев на него, стал объяснять с большим жаром. Лев поймал взгляд сына – в нём горел тот самый огонь, который когда-то зажёгся у него самого при виде первого аппарата Илизарова. Огонь понимания сути.

– Вопрос к товарищу Иванову, – сказал Лев, и в зале сразу стихло. – Вы сказали – «на месте». Это где? В идеальных условиях «Ковчега» или в реальной райбольнице, где телефонная линия гудит, как улей, а электричество дают с перебоями?

Иванов выдержал паузу.

– Мы разрабатываем портативный считыватель с автономным питанием от аккумуляторов. По сути, ящик размером с чемодан. Помехи… да, это проблема. Мы работаем над фильтрами. Но первый прототип можно испытать в условиях, близких к полевым. Чтобы увидеть слабые места.

Лев кивнул. Он видел в этом проекте не только медицинский, но и стратегический смысл. «Ковчег» уже влиял на мировую науку (оспой). Теперь он должен был начать революцию внутри страны. Кибернетика, ещё недавно бывшая «буржуазной лженаукой», к началу 1960-х начинала обретать легитимность в СССР. «Пульс» мог стать её самым убедительным практическим доказательством.

– Хорошо, – заключил Лев. – Даём проекту зелёный свет и кодовое название «Пульс». Руководитель – Олег Михайлович Иванов. Клиническую часть, постановку задач для алгоритмов, курирует Екатерина Михайловна Борисова. Связь с производством – Николай Андреевич Крутов. На первое испытание в районе прошу подготовить подробный план к марту следующего года. И, Олег Михайлович, – Лев посмотрел на него прямо, – возьмите в свою группу Андрея Борисова. Ему нужен взгляд с обеих сторон баррикады.

Зима 1960–1961 прошла в лихорадочной работе. В подвальном цеху Крутова, рядом с прототипами новых хирургических станков, появился странный агрегат, похожий на радиопередатчик, опутанный проводами. Его называли «Мозг-1». Андрей пропадал там после своих дежурств в ОРИТ, возвращаясь домой пахнущий припоем и машинным маслом. Наташа, уже официально его невеста (помолвку отпраздновали скромно, в кругу семьи), ворчала, но в её глазах светилась та же гордость, что когда-то была в глазах Кати. Лев, видя это, думал о цепях преемственности. Они работали.

Раннее мартовское утро 1961 года застало «ГАЗ-63», раскрашенный в белый цвет с красным крестом, трясущимся по разбитой просёлочной дороге где-то в глубинке Куйбышевской области. В кузове, среди ящиков с аппаратурой, сидели трое: Олег Иванов, Андрей Борисов и пожилой врач-кардиолог из «Ковчега» Семён Исаакович.

Их пункт назначения – участковая больница в райцентре, представлявшая собой одноэтажное кирпичное здание, явно переделанное из чего-то другого. Приёмный покой встретил их запахом карболки, керосина и супа из кислой капусты.

Пациент, которого им выделил заведующий (с выражением «ну, раз из науки приехали, делайте, что хотите»), был мужиком лет пятидесяти, плотным, краснолицым. Жаловался на «постреливания» в груди после тяжёлой работы.

– Давление сто семьдесят на сто десять, – тихо сказал Андрей, снимая манжету. – Пульс девяносто, неровный.

Семён Исаакович выслушал грудь.

– Шумов нет, тоны приглушены. ЭКГ надо снимать.

Иванов и Андрей развернули свой «чемодан». Это был агрегат весом килограммов двадцать. С одной стороны – стандартный советский электрокардиограф. С другой – блок с лампами, ручками настройки и слотом для телефонной трубки. Андрей наложил электроды на грудь пациента, привычными движениями врача. Иванов включил аппарат. Зажужжал моторчик самописца, поплыла лента с знакомой кривой.

– Снимаем второй отвед, – скомандовал Иванов. – Готово. Теперь оцифровка.

Он переключил тумблеры. Лампа-индикатор мигнула. Через динамик послышались странные, скрежещущие звуки – аналоговый сигнал, превращаемый в цифровой код. Иванов поднял трубку стоявшего на столе телефона, набрал номер длинной линии до «Ковчега».

– Передаю, – сказал он в трубку и поднёс микрофон аппарата к телефонному динамику. Тот заверещал, запищал. Процесс длился минуты три. Потом Иванов повесил трубку. – Приняли. Ждём.

Тишина в кабинете стала звенящей. Пациент смотрел на них как на волшебников. Местный фельдшер, старик с медалью «За отвагу», курил в дверях, щурясь.

Через восемнадцать минут телефон резко зазвонил. Иванов схватил трубку, слушал секунд десять, кивал.

– Принимаем.

Он снял со второго лотка аппарата телепринтера (ещё один чудо-ящик) узкую бумажную ленту. Она выползла, испещрённая ровными строчками текста, отпечатанного матричным шрифтом.

Андрей взял ленту и прочитал вслух, переводя с сухого языка машины на человеческий:

– «Заключение по данным ЭКГ № 041. Регистрируются выраженные ишемические изменения в задне-боковой стенке левого желудочка. Отмечается депрессия сегмента ST более двух миллиметров в отведениях V4-V6. Рекомендована срочная госпитализация в кардиологический стационар для исключения острого коронарного синдрома. Вероятность развития крупноочагового инфаркта миокарда в ближайшие семьдесят два часа оценивается в шестьдесят семь процентов».

Семён Исаакович выхватил у него ленту, пробежал глазами, потом снова посмотрел на первоначальную плёнку ЭКГ.

– Чёрт возьми… – прошептал он. – Они правы. Я с первого взгляда не придал значения этой пологой депрессии… А машина посчитала.

– Кто… кто это смотрел? – с благоговейным ужасом спросил фельдшер, бросая окурок. – Из Москвы профессор?

– Нет, дядя Ваня, – Андрей положил руку на тёплый корпус «чемодана». – Из будущего.

Их триумф длился недолго. Вечером, когда они пытались передать данные по второму пациенту, связь оборвалась на середине сеанса. Телефонная линия гудела, шипела, и цифровой сигнал превращался в бессмысленный шум. Иванов бился над аппаратом до глубокой ночи, освещённый коптилкой (электричество, как и предсказывалось, отключили). Андрей помогал, держа паяльник и подавая детали. Они говорили о помехах, о кодах коррекции ошибок, о том, как заставить железо понимать язык живого сердца сквозь гул советских телефонных сетей. В эту ночь между молодым врачом и молодым кибернетиком родилось то самое взаимное уважение, которое когда-то связало Льва и Крутова.

Наутро, вернувшись в «Ковчег», они пришли с отчётом к Кате. Цифры говорили сами за себя: за время выезда проанализированы ЭКГ пятнадцати пациентов. В трёх случаях «Пульс» подтвердил выводы местного врача. В девяти – не нашёл патологий. Но в трёх оставшихся, включая того самого мужика, машина указала на серьёзные скрытые проблемы, которые человек мог пропустить.

– Это успех, – сказала Катя, глядя на сводную таблицу. – Но, Олег Михайлович, у меня один вопрос. А если завтра машина ошибётся? Выдаст ложную тревогу или, что хуже, пропустит реальную угрозу? Кто будет нести ответственность? Она? – Катя ткнула пальцем в схему аппарата.

Иванов побледнел. Андрей ответил за него, глядя прямо на мать:

– Всегда врач, мама. Машина даёт информацию. Решение принимает человек. Это нужно будет вбить в инструкцию жирным шрифтом. «Заключение системы „Пульс“ является вспомогательным инструментом и не заменяет клинического мышления врача». Но она – наш первый перископ в тумане. И он уже работает.

Отчёт Кати лёг на стол Льва в тот самый день, когда из Москвы пришла другая, срочная телеграмма. Не по каналам Минздрава. По линии ЦК. Вызов был на имя генерал-лейтенанта медицинской службы Л. Л. Борисова. Время – завтра, на рассвете. Самолётом. Тема не указана. Но Лев, взглянув на календарь – начало марта 1961 года – всё понял. Тихо сказал Кате: «Вызывают в Кремль. По самому главному пациенту».

Раннее утро 2 марта 1961 года было хмурым и бесцветным. Лев стоял у окна своего кабинета, глядя, как первые трамваи, похожие на светлячков, пробираются сквозь предрассветную мглу к «Здравнице». В руке он сжимал скомканную телеграмму, доставленную накануне курьером в кожаном портфеле с пломбой.

Он знал, кого он будет «консультировать». Вернее, о ком. Всю предыдущую ночь он не спал, перебирая в памяти всё, что знал как Иван Горьков и что успел сделать как Лев Борисов. Исторический Сталин умер в 1953 году от геморрагического инсульта на почве гипертонической болезни и атеросклероза. Здесь, в этой реальности, он жил уже на восемь лет дольше. И Лев знал, почему. Препараты, которые удалось внедрить в середине 1950-х благодаря программе «СОСУД» – раувольфия, чуть более совершенные гипотензивные. Они не лечили, но сдерживали. Они оттягивали неизбежное.

«Он умирает, – холодно констатировал внутренний голос. – И я ничего не могу сделать. Мы выиграли у него восемь лет для страны. Но проиграли смертельной болезни. Потому что начали бороться слишком поздно. Потому что в тридцатые и сороковые мы думали о пенициллине и жгутах, а не о холестериновых бляшках в сосудах семидесятилетнего».

В дверь вошла Катя. Она уже была одета, в руках – небольший чемоданчик с его вещами и набором для экстренной медицинской помощи. Она не спрашивала. Она всё поняла с первого взгляда на его лицо и на ту самодельную, написанную от руки кардиограмму, что много лет лежала у него в сейфе – расшифровка состояния «пациента №1», сделанная после того самого визита в 1944 году.

– Вызывают в Кремль, – тихо сказал Лев, не оборачиваясь. – По самому главному пациенту.

Катя подошла, поставила чемодан. Положила свою прохладную ладонь ему на сжатый кулак.

– Ты ничего не мог сделать больше, – её голос был без эмоций, как при разборе сложного клинического случая. – Эти восемь лет – уже чудо. Чудо, которое, возможно, спасло страну от ещё больших потрясений. Но теперь… теперь начнётся другая история.

Он повернулся, встретился с её взглядом. В нём не было страха за него. Был страх за то, что начнётся после. За их «Ковчег», за хрупкое равновесие, которое они выстроили.

– Будь осторожен, – просто сказала она. – Возвращайся.

Он взял чемодан, кивнул, и вышел, не оглядываясь. Возвращаться было нужно. Потому что здесь был его дом. А там, в Москве, решалась судьба всего дома.

Полёт на транспортном Ил-86 (благодаря и Сикорскому и устойчивого положения СССР, самолет был создан на десятилетия раньше). Лев сидел в удобном кресле, и думал не о медицине, а о политике. Он вспоминал лица: Берия, Маленкова, Хрущёва, Булганина… и Артемьева. Хладнокровного, амбициозного генерала-чекиста, который из надзирателя превратился в сложного союзника. Кто из них сможет удержать страну от сползания в хаос? Кто поймёт цену «Ковчега», «Пульса», атомного проекта? Самолёт пошел на снижение, и Лев понял, что у него уже есть ответ.