Текст книги "Повседневная жизнь воровского мира Москвы во времена Ваньки Каина"

Автор книги: Евгений Акельев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 20 (всего у книги 29 страниц)

Многие «мошенники» в своих признаниях называли Красную площадь и торговые ряды главными местами совершения карманных краж. Так, Михайла Голован на допросе признался, что он с «товарищами» «мошенничал, на [Красной] площади, и под горою, и на разных перекрестках вынимали у приезжих, и у посацких людей, и всякого чину у людей ис караманов платки и кошелки з денгами» [478]478
  Там же. Д. 984. Л. 62–63; Д. 6210. Л. 18 об.-19.


[Закрыть].

Кроме этого, в качестве мест преступлений карманников в показаниях часто упоминаются мосты (прежде всего Большой Каменный), на которых, по всей видимости, нередко наблюдалось столпотворение. Например, Иван Кувай признался, что с «товарищами» «на Каменном мосту… у разных людей вынимали деньги, а во сколко поймов, того за множеством сказать не упомнит». Как мы знаем, 1 ноября 1738 года на Косьмодемьяновском мосту «на рассвете дня» Иван Метла неудачно пытался вытащить платок из кармана спешившего на работу канцеляриста Ивана Шабловского [479]479
  См.: Там же. Ф. 372. Оп. 1. Д. 6210. Л. 54 об.-55; Ф. 400. Оп. 5. Д. 110. Л. 1–1 об.


[Закрыть].

«Мошенники» пользовались также сутолокой на перевозах через Москву-реку. Так, 21-летний «фабричный» Петр Михайлов сын, «Губан он же», летом подрабатывал тем, что переправлял людей на лодке через Москву-реку. Вместе с ним ездил Ванька Каин, который «вынимал на пороме и в лотках у разных людей ис корманов платки и деньги» [480]480
  Там же. Ф. 372. Оп. 1. Д. 6210. Л. 92.


[Закрыть].

«Заработок» карманников напрямую зависел от их квалификации. Городские обыватели носили с собой платки, кошельки, деньги, предметы роскоши (табакерки, часы), распределяя все эти вещи по карманам в зависимости от их ценности и частоты использования. Чем дороже была вещь, тем сложнее было преступнику незаметно ею завладеть. Поэтому наиболее частой добычей московских карманников в XVIII веке были платки, которые использовались обывателями постоянно и хранились в наиболее доступных для воров местах. Некоторые опытные воры сознательно нацеливались на кражу денег, табакерок и часов, не обращая внимания на платки. Так, Денис Криворот на допросе, кажется, даже обиделся, узнав, что «товарищи» оговорили его в краже из карманов платков. Он заявил, что брал из карманов только деньги, «а платков и протчаго он не вынимывал, а товарищи ево у кого платки ис карманов вынимали ль, не знает» [481]481
  Там же. Л. 25.


[Закрыть].

Впрочем, платки были не такой уж малозначительной добычей. Солдатская жена Матрена Данилова, схваченная 30 декабря 1741 года на Красной площади по «указыванию» Каина, показала, что «она, Матрена, по сему делу у приводного Петра Ачки в два пойма купила два платка, за один дала три копейки, за другой пять копеек, заведомо, что краденые, и, купя, продала разного чина людям». Вдова «фабричного» Устинья Иванова, пойманная вместе с Матреной, поведала на допросе, что «на [Красной] площади купила по сему делу у доносителя Ивана Каинова да у приводного Петра Ачки… два платка, бумажной да крашенный, дала десять копеек, а купила заведомо, что краденыя, и, купя, продала мимохожему салдату… взяла четыре алтына». Лавочный сиделец Тимофей Никитин, который в тот день был арестован также по команде «сыщика из воров», признался, что «у доносителя Ивана Каина купил платок, а какой цветом, того сказать не упомнит, ценой за пятнадцать копеек, не заведомо, что краденой… а что он, Каин, мошенник, он, Тимофей, ведал» [482]482
  Там же. Л. 44, 45 об.-46, 81.


[Закрыть].

Таким образом, стоимость краденого платка могла составлять от трех до 15 копеек. Если вспомнить, что многие «мошенники», будучи работниками московских мануфактур и воспитанниками Московской гарнизонной школы, получали всего по копейке на день, а другие и вовсе были безработными бродягами, то такая добыча не покажется бедной.

Кража кошельков и денег требовала более «тонкой» работы, была более рискованной, но и сулила значительно больший заработок. Размер добычи карманников, охотившихся за кошельками, исчислялся уже не в копейках, а в рублях. Так, 1 марта 1744 года Данила Ячменев «в Вотчинной коллегии незнаемо у какого человека вынул ис кармана деньги два рубли пятнатцать копеек» [483]483
  Там же. Д. 1048. Л. 2–2 об.


[Закрыть], то есть всего за несколько часов вор «заработал» двухмесячную зарплату московского «фабричного».

Но самой желанной добычей для карманника были табакерки и карманные часы. Мода на их ношение, возникшая в странах Западной Европы, в 30–40-х годах XVIII века получила распространение и в России. Стоимость их была велика, но при их реализации на рынке краденых вещей цена существенно занижалась. Так, весной 1741 года Петр Ачка и Кузьма Легас продали украденные в Успенском соборе часы с серебряной цепочкой всего за пять рублей; Иван Стрелков сбыл на Красной площади серебряную табакерку подпоручика Ханыкова за 1 рубль 20 копеек, хотя незадолго до этого она была приобретена владельцем в овощном ряду за 20 рублей [484]484
  См.: Там же. Д. 6210. Л. 33; Д. 1048. Л. 3, 9.


[Закрыть].

Кражи в банях

«В понедельник взято в Всехсвяцкой бане ввечеру 7 гривен. В четверг – 50 копеек и штаны васильковые. В Кузнецкой бане взято в четверг рубаха тафтана, штаны нижегородские, камзол китайчатой, крест серебреной. На Каменном мосту – 16 алтын. В субботу – штаны, кольцо, денег 1 рубль 20 копеек. Воскресенье – 1 рубль. В понедельник в Ямских [банях] взято 12 копеек, в городе 1 рубль 6 копеек… взято в Москворецкой [бане] 2 рубля 15 копеек… 10 рублей, в Ямских – 6 рублей 17 копеек» [485]485
  Там же. Д. 6210. Л. 10–10 об.


[Закрыть].

Этот текст – уникальный «дневник» (или, скорее, «бухгалтерский отчет») вора за несколько дней. Его автор – уже хорошо известный нам беглый солдат и «мошенник» Алексей Соловьев. Как мы помним, во время ареста преступника 28 декабря 1741 года в печуре Китайгородской стены из его кармана вытащили написанное его рукой повинное доношение со списком московских воров, которое он собирался предъявить в Сыскном приказе, «токмо подать не успел». Под списком содержалась приведенная выше запись, которая, казалось бы, напрямую не относится к содержанию доношения. Но можно предположить, что Алексей Соловьев, намеревавшийся сдаться властям и составивший с этой целью повинное доношение с реестром московских воров, начал готовиться к предстоящему допросу и восстановил в памяти несколько краж своей преступной группы.

Как бы то ни было, текст является уникальным свидетельством преступной деятельности компании московских воров в декабре 1741 года. Кто, кроме Алексея Соловьева, входил в нее, нам неизвестно. Но зато мы знаем, что из схваченных в конце декабря 1741 года «мошенников» в регулярном совершении краж в московских банях повинились семь человек: «фабричные» Иван Кувай, Афанасий Столяр, Кузьма Легас, Михайла Жужла, беглые солдаты Тимофей Чичов, Дмитрий Востряк и «праздноживущий» Иван Голый. Все они были включены Алексеем Соловьевым в его список московских преступников, а значит, могли принимать участие в кражах, которые перечислены их решившим покаяться собратом.

В записи Соловьева фигурируют четыре торговые (общественные) бани: Всехсвятская (возле Большого Каменного, или Всехсвятского, моста), Москворецкая (возле одноименного моста), Кузнецкая (многие преступники говорили, что она располагалась «за Петровским кружалом») и в Тверской-Ямской слободе. Именно эти четыре бани чаще всего упоминаются в показаниях других московских «мошенников». Кроме того, «специалисты» по банным кражам на допросах называли другие места совершения преступлений: «в селе Покровском в торговых банях», «на Бабьем городке в торговых банях», «на Крымском броду в торговых банях», «за Покровскими вороты за Земляным городом в Хомутовских торговых банях», «на Пометном врашке в торговой бане», «за Мясницкими вороты за Земляным городом у Житного двора, что за Красными вороты», «близ Ямской Коломенской слободы на Проломе» [486]486
  См.: Там же. Д. 1534. Л. 3 об., 11–11 об.


[Закрыть].

Из «дневника» мы видим, что воры «работали» в московских банях почти ежедневно, но при этом постоянно чередовали места краж: в один день они орудовали во Всехсвятской бане, в другой – в Кузнецкой, в третий – в Москворецкой, тогда же в торговых банях Тверской-Ямской слободы их ждала удача – была взята крупная добыча: шесть рублей 17 копеек.

Точно так же действовала другая группа московских воров, специализировавшаяся на кражах в банях, участники которой (Иван Яковлев сын Серков, Савелий Плохой, Гаврила Рыжий, Михайла Таракан, Андреян Болван) были пойманы Каином летом 1746 года. На «дело» они ходили «повседневно, кроме тех дней, в которые бань не топят», но места постоянно меняли. Например, осенью-зимой 1745-го они промышляли поочередно в бане «за Тверскими вороты у Триумфальных ворот в Земляном городе», «в Хомутовских торговых банях за Покровскими вороты за Земляным городом», «у Каменного мосту в Всехсвяцких банях», в бане «на Крымском броду», в торговых банях «в Тверской-Ямской слободе» и т. д. [487]487
  См.: Там же. Л. 3–3 об.


[Закрыть]

Такие воровские компании, регулярно совершавшие преступления в московских банях, состояли из трех-шести человек. Каждый из них играл свою роль, причем эти роли были неодинаковы по степени риска, поэтому члены группы исполняли их поочередно.

Нередко воры ходили на банные кражи в одной связке много лет, и за это время они становились настоящими виртуозами своего дела, достигая предельной четкости выполнения отдельных задач и слаженности работы всех звеньев. Один или два человека стояли «от банного двора поодаль», их задача заключалась в том, чтобы незаметно принять из рук «товарищей» краденое и уйти, а потом встретиться с ними в заранее назначенном месте. Например, когда в июне 1746 года в Всехсвятских банях Савелий Плохой в паре с Андреяном Болваном совершили кражу душегрейки, в карманах которой были деньги, серебряный крест и серебряные же запонки, Андреян «с того банного двора отдал» добычу поджидавшему их Михайле Таракану, который, «взяв то краденое, пошел к Алексеевской башне в лесной ряд, и он, Плохой, с показанными Андреяном Болваном с того банного двора пришли ко оному Таракану в лесной ряд, и те деньги розделили по себе». В другой раз кражу в торговой бане «за Мясницкими вороты за Земляным городом у Житного двора, что за Красными вороты», совершил тот же Савелий Плохой, а его сообщники Иван Яковлев сын Серков и Андреян Болван «от того банного двора стояли одаль» [488]488
  Там же. Д. 1534. Л. 3 об.-4, 11–11 об.


[Закрыть].

Главную работу выполняли воры, которые отправлялись в баню непосредственно для кражи. Народу в банях всегда было много, и преступникам надо было правильно выбрать жертву. Они внимательно наблюдали за посетителями, которые раздевались и прятали в свою одежду деньги, кресты и драгоценности. В московские бани нередко приходили попариться приезжие купцы и торговые крестьяне, носившие с собой немалые суммы денег, с которыми боялись расстаться. Они пытались обмануть «мошенников»: зашивали вещи и деньги в шапки, засовывали их в рукавицы, заворачивали в рубахи, оставляли драгоценности в деревянных тазах-шайках с мыльной водой и т. д. Так, в декабре 1745 года перед праздником Рождества Христова один посетитель Всесвятских бань у Каменного моста аккуратно зашил крупную сумму денег (семь рублей 50 копеек) в шапку, которая и стала добычей «мошенников» Савелия Плохого, Гаврилы Рыжего, Андреяна Болвана, Ивана Яковлева и Михайлы Таракана. В декабре 1741-го в Тверских банях беглый солдат Дмитрий Востряк извлек крест и серебряный перстень из банной шайки с мыльной водой, в которую их положил осторожный владелец. Летом 1745 года посетитель торговых бань «за Москвой-рекой на Бабьем городке» лишился двух с половиной рублей, спрятанных в рукавицу [489]489
  См.: Там же. Д. 15 34. Л. 3; Д. 6210. Л. 68 об.-70.


[Закрыть].

Как ни пытались посетители бань схоронить свои деньги и ценности, наблюдательные «мошенники» всё время были начеку – ведь они намеренно приходили в баню не отдыхать, а «работать». На первый взгляд в их поведении не было ничего необычного. Выбрав жертву, «мошенники» пристально наблюдали за ней. В определенный момент, когда «клиент» уже достаточно расслабился для того, чтобы потерять бдительность, один или два вора отвлекали его внимание: заводили дружескую беседу, приглашали вместе посидеть на улице или даже затевали ссору. В это время их приятель, воспользовавшись минутой, когда вещи оставались без присмотра, незаметно брал их и передавал поджидавшему на улице члену группы, который срочно удалялся и отправлялся в безопасное место ждать остальных.

Зимой 1745 года приехавший по каким-то делам в Москву крестьянин пришел в баню на Крымском броде. Попарившись, он имел неосторожность отлучиться, чтобы посидеть «под сараем». Возможно, с ним затеял задушевную беседу один из «мошенников». Вернувшись, крестьянин обнаружил отсутствие серебряного креста и всех своих денег – двадцати алтын. Можно представить, как кручинился бедняга, когда обнаружил пропажу! Но всё же он ушел из бани в своей одежде и, главное, в штанах. Неизвестному посетителю бани у Тверских ворот повезло меньше: немного посидев после парения на улице, он не нашел на месте свои «белые порты», в карманах которых схоронил 20 алтын денег и серебряный складень ^{52} . Точно так же, выйдя посидеть «на дворе под сараем», любитель попариться в Всехсвятских банях у Каменного моста лишился душегрейки с тремя с половиной рублями и драгоценностями: серебряными крестом и запонками [490]490
  См.: Там же. Д. 1534. Л. 3 об.


[Закрыть].

Из «дневника» Соловьева и показаний других воров, промышлявших в московских банях, следует, что их добычей являлись деньги, одежда (рубахи, штаны, порты, платья, камзолы, кафтаны), кресты и украшения (кольца, перстни, запонки). Их куш зависел от разных обстоятельств и мог составлять от нескольких копеек до нескольких рублей за каждое посещение. Самая крупная кража на памяти профессионального вора Савелия Плохого произошла осенью 1743 года в Тверских банях: «Да тому назад года с три он, Плохой, с вышереченным Гаврилой Рыжим, з беглым рекрутом Алексеем Матасом да с суконщиком Алексеем Емелею, Андреяном Болваном, Иваном Яковлевым осенним временем в Тверской Ямской слободе в торговой бане у парильщика приезжаго человека ис платья ис кафтанного кармана украли денег семнадцать рублев, и те деньги розделили по себе» [491]491
  Там же.


[Закрыть].

Украденные в банях вещи воры продавали, а «выручку» делили. Так, Михайла Жужла признался, что «он… с товарищи ходили по баням, а имянно в Тресвяцких, в Москворецких, в Кузнецких, в Тверских, и крали кафтаны и рубахи, и продавали разным прохожим людям». Иногда реализация краденого проходила организованно. Например, Иван Кувай утверждал, что ворованное платье продавал его «товарищ» Иван Голый, выдавая всем членам преступной группы «пай по гривне и по пяти копеек», то есть своего рода фиксированную зарплату [492]492
  См.: Там же. Д. 6210. Л. 54 об.-55, 58–58 об.


[Закрыть].

Кражи с повозок

Воскресным днем 18 декабря 1748 года по заснеженным улицам Москвы крестьяне графа Бориса Ивановича Толстого на двух санях, покрытых рогожами, везли из деревни на московский двор господина на Калужской улице всякие съестные припасы к предстоящим рождественским праздникам. Миновав Варварку, сани подъехали к Варварским воротам Китай-города. То ли возницы встретили здесь знакомого и остановились поговорить, то ли движение было настолько затруднено, что пробраться через массу повозок было не так просто, но подводы на какое-то время остановились, а внимание крестьян было чем-то отвлечено. В это время мимо как раз проходил доноситель Иван Каин, внимательно вглядывавшийся в толпу с целью обнаружения подозрительных людей. И тут он усмотрел «Варварской школы школьников четырех человек… у крестьян ножем складным обрезав веревки у возов, и из них таскают пожитки». Каин устремился в погоню за «мошенниками», но преодолеть столпотворение людей и повозок было не так просто. Доносителю удалось поймать только одного из юных похитителей, остальные подростки разбежались.

В руках у схваченного школьника оказались вытащенные из саней пуховая подушка и завязанные в лубке запечатанный конверт и незапечатанное письмо. Если бы Ванька Каин был грамотным, он смог бы прочесть надпись на конверте: «Государю Борису Ивановичу Его Высокородию Толстому. В Москве спрашивать двор под Донским монастырем на Калужской улице». Письмо же было адресовано служителю московского дома Толстого Ивану Посникову. Его жена Ирина писала из деревни: «Другу моему Ивану Микитичу. Желаю тебе з[д]ра[в]с[т]вовать на многия лета. А об нас похощешь ведать, и я при отправлении сего письма, слава Богу, и с матушкай, и с Мишой в добром здравье, а впредь уповаю на Бога. Пиши, свет мой, о своем здоровье, чему весьма порадуюсь. Да приказал тебе поклонитца Иван Гордеич. Иного писать не имею, и остаюсь жена твоя Орина Посникова».

Иван Каин привел «мошенника» вместе с украденными подушкой и письмами в Сыскной приказ. Преступником оказался воспитанник Московской гарнизонной школы семнадцатилетний Никифор Селиванов. На допросе он рассказал о своей судьбе, типичной для солдатских детей. Его отец, солдат Сибирского пехотного полка, умер «в давних годех», а он «остался в малых летех и жил в Москве у тетки своей двоюродной у салдатки Катерины Васильевой», которая и записала его в Варварскую школу. Своих «товарищей» Никифор выдавать не стал и всю ответственность за совершение кражи взял на себя: «…сего декабря 18 дня, то есть в воскресенье, ис той школы один он, Никифор, пошел после поздних обеден для гуляния за Варварские ворота, и как шел в тех воротах, усмотрел он, Никифор, едущих в тех воротах незнаемо чьего помещика крестьян на дву подводах в санях пошевнях ^{53} , которые покрыты рогожами, а веревками были не завязаны, и в задних санях усмотрел он, Никифор, лежат подушки, и с тех саней кражею взял пять подушек, и с тех подушек на трех наволоки полосатые, на двух белые, да промеж оных подушек завязаны в лубке письма, и взяв те подушки и письма, пошел он под Варварской мост… А оные де подушки и письма подлинно украл он один, а с ним во время той кражи товарыщей трех человек и никого не было» [493]493
  Там же. Д. 2052. Л. 1–3 об.


[Закрыть].

Такого рода кражи в Москве XVIII века были обычным явлением. Преступники особенно активизировали свою деятельность на этом поприще в дни, когда в город съезжалось множество крестьянских повозок из окрестных сел, в частности перед рождественскими праздниками. Так, 21-летний вор «фабричный» Алексей Майдан в феврале 1742 года «винился в мошенничестве… у Мытного двора, когда приезжают к Рождеству с мясами, и он… с товарыщи у тех приезжих крали с возов свиныя туши, и гусей, и поросят, а во сколько поймов, того за множеством сказать не упомнит, и продавали разным людям». Другой «страдной порой» для воров было осеннее время: в Москву из близлежащих сел и деревень крестьяне везли для сбыта сельскохозяйственную продукцию. 27-летний Михайла Сопляк «винился в мошенничестве с прошлого 741 году с праздника Донския Богородицы и по сей привод: на Болоте и в Садовниках крал у проезжих деревенских мужиков с возов мешки с овсом и с рожью, и с хлебами печеными, а во сколько поймов, того за множеством сказать не упомнит». «Фабричный» Кондратий Безрукий на допросе 29 декабря 1741 года признался: «…тому ныне с полгода… с суконщиком Иваном Диким на Москве-реке у проезжих мужиков в разные дни крали с возов в мешках овес, и муку, и крупы, и шубы, и кафтаны… и продавали оное в разных местах разным деревенским мужикам». Степан Жижин тогда же показал, что он «тому ныне с полгода… знался с мошенниками с солдацким сыном Максимом Родионовым да Большого суконного двора с суконщиком Федором Антиповым и с ними он, Жижин, мошенничел: по Москве-реке и на Таганке крали у проезжих деревенских мужиков с возов в мешках овес, муку и крупы… и продавали в Москве в разных местех извощиком, а кому имянно, не знает, а про то, что оное крали с возов у проезжих мужиков, про то им не сказывали» [494]494
  Там же. Оп. 2. Кн. 114. Л. 142–142 об.; Оп. 1. Д. 6210. Л. 16 об.-18.


[Закрыть].

Кражи с повозок так же, как карманные кражи и воровство в торговых банях, чаще всего совершали группы профессиональных преступников в составе двух-четырех человек: один отвлекал внимание жертвы, другой залезал на телегу или сани, перерезал ремни и сбрасывал поклажу, третий хватал краденое и убегал. Правда, некоторые «мошенники» достигали такого мастерства, что все эти операции проделывали в одиночку. Так, к примеру, «работал» беглый солдат Иван Харахорка зимой 1744 года в районе Яузских ворот и Яузского моста [495]495
  См.: Там же. Оп. 1. Д. 1201. Л. 2 об.-3.


[Закрыть].

Чаще всего кражи с телег, колясок и саней случались там, где движение было затруднено: в проездах около ворот Китай-города и Белого города. Выше уже шла речь о том, как воспитанники гарнизонной школы таскали вещи с повозок неподалеку от учебного заведения, возле Варварских ворот, а Иван Харахорка промышлял у Яузских ворот. 31 августа 1745 года доноситель Каин «близ Покровских ворот усмотрел… беглых салдата Василья Шапошникова и школьника Николая Котенева, которые в то время у проезжих людей с возу сняли кафтан серой». «Мошенники» были пойманы и на допросах в Сыскном приказе признались в совершении кражи. Шапошников показал, что «за Покровскими вороты у мимоедущаго крестьянина ис телеги украл… кафтан серой крестьянской да мешочек, в котором было хлеб с солью» [496]496
  Там же. Д. 1337. Л. 1–3.


[Закрыть].

Удобными местами для совершения краж с повозок были также мосты. В октябре 1741 года в Сыскной приказ из полиции привели «фабричного» Авраама Степанова сына Звезду «для следствия с подлинным делом в обрезании проездом на дороге им… на Каменном мосту скрыни ^{54} деревянной из-за коляски, при которой имелось три кулька да мешок с пожитками Вятского драгунского полку поручика Матвея Чертова». Как следует из показаний десятских, стоявших «на карауле у рогатки на Кузмодемьяновской улице близ фартины», «после обеден» мимо них проехал в коляске поручик, а мгновение спустя они услышали крики разных людей, «что де позади коляски ево обрезал оной приводной в полицию деревянную скрынку, три кулька да мешек». Одновременно мимо их поста поспешно прошел подозреваемый, таща деревянную скрыню и кульки. Когда караульные попытались его остановить, он «тою скрынь, кульки и мешок бросил было за мост в воду». Вещи из реки достали и вместе со злоумышленником отправили в Московскую полицмейстерскую канцелярию [497]497
  См.: Там же. Оп. 2. Кн. 118. Л. 36–38.


[Закрыть].

Яузский мост облюбовал наш старый знакомый Иван Харахорка. На допросе в Сыскном приказе он рассказал об одной из совершённых здесь краж: «…в прошлом 744-м году перед праздником Рождества Христова в сочельник… ходил он, Иван, на Яуской мост, чтоб у проезжих людей из возов красть что ни на есть, и в то время вечеру из-за Яуских ворот по Яускому мосту ехал в Таганку незнаемо какого чину в санях на одной лошади, и он, Иван, у того человека сзади из саней взял кражей войлок белой овечий, подушку полупуховую да три рубашки тонкие с манжеты, два галстука» [498]498
  Там же. Оп. 1. Д. 1201. Л. 2 об.


[Закрыть].

Для преступников, специализировавшихся на кражах с повозок, интерес представляли главным образом перевозимые в них всякого рода крупногабаритные предметы: подголовки, мешки, сундуки и пр. Переноска краденого на большие расстояния была невозможна, поскольку могла вызвать подозрения окружающих. Поэтому довольно часто «мошенники» совершали такие преступления вблизи от своего жилища. Воспитанники Московской гарнизонной школы, стащив вещи с телеги, коляски или саней у Варварских ворот, прятали их либо в школе, либо под Варварским мостом. Иван Харахорка неспроста предпочитал «облегчать» повозки на Яузском мосту и близлежащих улицах – он проживал за Яузскими воротами в приходе церкви Симеона Столпника у «фабричного» Леонтия Михайлова, снимавшего угол на дворе капрала Семена Любавского. Степан Жижин и его сообщники, воровавшие на Таганке с телег деревенских мужиков мешки с мукой и крупами, обитали в то время «в Таганке в Пустой улице в приходе церкви Воскресения Христова… у полотнянщика Якова Степанова без поручной записи». Беглый солдат Василий Шапошников и школьник Николай Котенев, совершавшие кражи с повозок у Покровских ворот, жили «близ Покровских ворот в печуре». Другой беглый солдат, Максим Попов, осенью 1745 года с «товарищами» снимавший вещи с повозок «за Яузскими вороты в Таганке», ютился «в той Таганке на берегу в шалаше» [499]499
  См.: Там же. Д. 6210. Л. 17 об.-18; Д. 1337. Л. 4; Д. 1335. Л. 1, 6–6 об.


[Закрыть].

Добыча «мошенников», совершавших кражи с транспортных средств, могла быть самой различной. Так, посадский человек Максим Клест с «товарищами» осенью 1741 года «в Таганке у проезжих незнаемо какова чина у людей с возу украл два кавтана серых, и один кавтан он, Максим, продал по сему делу приводному слепому Андрею Федулову, взял двадцать пять копеек, а продал ему заведомо, что краденое, а другой кавтан продал… табашнику Ивану Андрееву, взял десять алтын, а продал заведомо, что краденое» [500]500
  Там же. Д. 6210. Л. 39–39 об.


[Закрыть]. Таким образом, доход Клеста от этой кражи после сбыта вещей составил 55 копеек – сумму немалую, превышавшую размер месячной зарплаты «фабричного».

Но другие «мошенники», охотившиеся за поклажей саней, колясок и карет, в которых проезжали знатные господа, могли рассчитывать на более существенную добычу. Так, в 1741 году служитель вдовы-подполковницы Марии Федоровны Загряжской подал в Московскую полицмейстерскую канцелярию челобитье, в котором заявил: «…октября ж де 3 дня ехал он за госпожой своей на Каменном мосту, и на том де мосту воровские люди обрезали из-за коляски ларец с платьем, в котором имелось того разного платья по цене на тритцать семь рублев на девяносто копеек». В декабре того же года явочное челобитье подал канцелярист Сыскного приказа Нефед Попов «о краже у него из саней воровскими людьми шубы суконной лазоревого цвета на волчьем меху ценою в десять рублей» [501]501
  См.: Там же. Оп. 2. Кн. 118. Л. 36–38; Кн. 353. Л. 313 об.


[Закрыть]. Конечно, при сбыте краденого стоимость вещей падала в несколько раз, но всё же составляла несколько рублей.