Текст книги "Другие времена"

Автор книги: Евгений Мин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 16 страниц)

Сложный ход

– Толя, мы идем в театр! – мажорно воскликнула Катя. – Догадайся, в какой?

– Конечно, в «Старейший», – наивно ответил я.

Тонкая морщинка расколола чистый и гладкий, как лед в Лужниках, лоб моей жены.

– В «Старейший»?! Это же сундук с нафталином! Мы пойдем в «Гастрольно-экспериментальный». Фейерверк новаторства!.. Все сходят с ума. Билетов буквально не достать. Но я нашла ход. Сейчас ты поедешь в главную кассу. Вот записка. – И она прочла вслух: – «Главная касса, обратиться к Марии Семеновне, сказать, что от Бурундуковой. Два билета на семнадцатое». Понял?

– Слушаюсь! – голосом старшины-сверхсрочника отчеканил я.

Когда я приехал, главная касса была закрыта на обед. Я обрадовался: «Хорошо, что не на ремонт», – и свернул в одну из боковых улиц, по сторонам которой стояли дома, не представлявшие никакой архитектурной ценности. «Стоп», – остановился я подле самого унылого из них. Это же наш каменный шалаш, где мы жили с Катей двадцать лет назад.

Тогда все наше имущество состояло из матраса и обеденного стола. В новоселье друзья подарили нам шесть стульев, Катина мама – платье из синего шелка с белыми горошинами. Катя была тоненькая, и все называли ее «принцесса на горошинах». В этом платье она часто ходила со мной в «Старейший театр», в те времена она не называла его сундуком с нафталином.

Оглянувшись кругом, я увидел у входа во двор ларек. Очереди не было, и я купил килограмм мандаринов. Вот обрадуется Катя! Она не считает меня способным на такой самостоятельный поступок.

Осторожно лавируя между прохожими, я поспешил в главную кассу. Все окна с кассиршами были освещены, и перед ними стояли любители искусства с тревожными лицами пассажиров, боящихся опоздать на поезд.

Я был спокоен. В нагрудном кармане пиджака лежала Катина записка.

Прижав левой рукой к груди кулек с мандаринами, я запустил пальцы правой в наружный карман пиджака. Записки не было. Катастрофа! Электрический ток пронзил меня с головы до ног.

«Помни, что ты мужчина и давний член профсоюза», – успокаивал я себя, приступая к тщательному осмотру одежды. Сначала я вывернул три кармана пальто, потом, положив его на подоконник, принялся за осмотр костюма. Никогда не предполагал, что это такая сложная форма одежды. Пиджак – пять карманов, жилет – четыре, брюки – три. Кроме бумажника в карманах были очень странные предметы: очешник без очков, груда использованных автобусных билетов, нож для консервов, билет общества «Зеленый друг», фотография школьного выпуска, где наш учитель был в два раза моложе, чем я сейчас. Записка отсутствовала. В отчаянии я осмотрел даже шляпу.

Наверное, я потерял записку, когда покупал мандарины. Как же теперь поступить?

Взяв себя в руки, я быстро засунул в карманы все вещи, надел пальто и шляпу.

Самое страшное, что я не помнил, к кому и от кого должен был обратиться. Я смотрел на женские лица в кассах, стараясь угадать, которая из них она.

Беспомощно крутясь по залу, я вдруг увидел на одной из дверей надпись: «Посторонним вход воспрещен». Меня озарило. Здесь! В этой таинственной комнате должно сидеть значительное лицо. Она, та самая!.. Но как ее зовут?.. Кажется, какое-то пушкинское имя... Что делать? Рискну! Отступать некуда.

Толкнув дверь с грозной надписью, я вошел в таинственную комнату. Стены ее были увешаны красочными афишами. За тремя столами сидели девушки, стройные, как газели, за четвертым – пышнотелая женщина, похожая на памятник Екатерины II. Сходство дополнялось тем, что ее окружали мужчины, вальяжные, как екатерининские вельможи.

Войдя в комнату, я снял шляпу, поклонился, и тут же кулек с мандаринами выскользнул из моей руки. Оранжевые аккуратные мячики разбежались по комнате. Я бросился за ними в погоню, то запинаясь о ножки столов, то невольно хватаясь за стройные ножки газелей. Газели хихикали, а пышнотелая начальница ничего не замечала, занятая представительными мужчинами.

Когда я собрал мандарины и уложил их в кулек, у стола билетной кассирши остался один клиент. Улыбаясь, как кандидат в президенты США, он протянул ей коробку, завернутую в бумагу.

– Прошу, от лица нашего мужского коллектива.

– Ну что вы, зачем? – фальшиво улыбнулась она, но взяла коробку и протянула несостоявшемуся президенту билеты. Он заплатил величественной даме деньги, поцеловал ей руку и ушел.

Настала моя очередь. Я приблизился к столу, улыбаясь улыбкой передового труженика с доски Почета.

– Прошу, от лица нашего местного комитета, – сказал я и протянул два вывалянных в пыли мандарина.

– Что это? – брезгливо вздрогнула пышнотелая дама.

– От лица мужской части нашего месткома, – совсем запутавшись, сказал я и великодушно положил еще два мандарина.

– Что это?! – рявкнула руководящая дама, и мне показалось, что под столом она нажимает кнопку звонка, вызывая милицию.

– Извините, – поспешно убрал я мандарины. – Вы не поняли... Я не по этому вопросу. Вы будете Татьяна?

Это пушкинское имя первым пришло мне на ум.

– Кто? – загремела она.

Первая попытка не удалась. Я предпринял другую.

– Ольга?

– Что за вздор?!

– Лиза... Земфира... Полина… Василиса... Акулина... – быстро перебирал я имена пушкинских героинь.

Имя Акулина привело ее в ярость.

– Меня зовут Мария Семеновна, – взревела она, как реактивный самолет на старте. – Это каждый знает.

Газели за столами тихонько хихикали.

Первая часть задачи была решена.

– Конечно, Мария Семеновна, – быстро согласился я. – Извините, я к вам от...

Новый барьер!.. Я не мог вспомнить фамилии той, от кого должен был обратиться. Помнил лишь, что она происходит от странного животного на букву «б».

– От кого? – уперлась она в меня глазками-буравчиками.

– От Бобровой, – наугад сказал я.

– Чушь! – кипятком ошпарили меня.

Я ринулся в бурные волны без спасательного круга.

– От Белкиной... Буйволовой... Бегемотовой... Беконовой...

В запале я совсем забыл, что бекон не животное.

Лицо пышнотелой дамы стало цвета вареной свеклы. Газели откровенно хохотали. Начальница заорала на них голосом фельдфебеля:

– Молчать! Здесь вам не танцплощадка!.. А вы, гражданин, покиньте помещение!

Но не мог же я уйти без билетов, за которыми послала меня Катя.

– От Барсовой... Барановой... Бульдоговой... – простонал я.

Чудо! Она смягчилась и пропела виолончельным голосом:

– Садитесь, пожалуйста. Так вы от Лидии Андреевны? Что же вы раньше...

– Память... Со мной это бывает.

– Такой молодой, интересный, и вдруг... – ласково улыбнулась она. – Кстати, как здоровье Лидии Андреевны?

Вот уж этого я не знал, но, вспомнив любимое словечко Витьки, сказал:

– Нормально.

– Слава богу, – вздохнула Мария Семеновна. – А ведь еще вчера она чувствовала себя так неважно.

– Криз прошел, – сказал я, вспомнив слово, которое так часто произносила Катина мама.

– Криза у нее не было, – сказала начальница билетов, – это все Михаил Петрович преувеличивает. Вы не находите, что он слишком беспокойный муж?

Я промолчал, и Мария Семеновна приняла мое молчание за смущение.

– Может быть, позвонить ей? – спросила она, берясь за телефонную трубку.

Я почувствовал – еще минута, и я провалюсь, как резидент в детективном фильме.

– Не нужно, – заикаясь, сказал я. – Врачи говорят, что телефон действует на печень.

– Вам виднее, – улыбнулась начальница и протянула мне конвертик с надписью: «Бульдоговой Л.А.».

Я заплатил деньги, спрятал конвертик во внутренний карман и, сказав: «Большое спасибо», ушел. Вслед мне донеслось: «Поцелуйте Лидочку».

Домой я вернулся усталый.

– Толя, почему так долго? – воскликнула Катя. – Я уже беспокоилась.

– Вот! – протянул я кулек с мандаринами.

– Ты достал?.. Это невероятно.

– Слабый мужской пол кое-что может.

– А почему они такие черные?

– Должно быть, они из Африки, – неудачно сострил я.

– Ничего, отмоем. А где билеты?

– Прошу! – гордо протянул я конвертик.

– «Бульдоговой»? – прочла Катя. – Что это значит?.. Мне должны были оставить для Бурундуковой.

От страха я вспотел. Вот эта «животная» фамилия, которую я не мог вспомнить.

Я молчал. Сказать было нечего. Катя открыла конвертик, вынула оттуда билеты и прочла:

– «Старейший театр»... «Старейший»! А ты должен был принести в «Гастрольно-экспериментальный».

Это была ужасная травма. Будь я футболистом, меня бы вынесли с поля.

– Катя, послушай, – начал я и рассказал обо всем, что произошло со мной. Конечно, и о нашем старом доме, и синем платье в белых горошинах.

Я смотрел в пол, зная, что ждать пощады нельзя. Кончив рассказывать, я взглянул на Катю. Лицо у нее было светлое и счастливое.

– Тузик, – назвала она меня давно забытым именем. – Неужели ты помнишь это платье?

– Еще бы! Я даже могу сказать, сколько там было горошин. Но ты прости меня за эти билеты.

– Ничего, – сказала Катя. – Мы пойдем в «Старейший театр».

– Как?.. В этот сундук с нафталином?

– Мы пойдем в «Старейший», – улыбнулась Катя.– Жаль только, что у меня нет синего платья с белыми горошинами.

В это время в пальто и шапке ворвался Витька. От него пахло первым снегом.

– Прародители! – заржал Витька. – Отчего вы вздумали обниматься? До серебряной вам еще прыгать и прыгать!

– Витя, веди себя прилично, – сказала Катя и отодвинулась от меня.

Но Витьку не так-то легко вышибить из седла.

– Внимание! Внимание! – командным голосом произнес он. – Вот вам премия за образцовую семейную жизнь и чуткое отношение к потомству! Хватайте два билета!

– «Гастрольно-экспериментальный», пятнадцатого ноября,– прочла Катя.– Где ты достал, Витюша?

– Купил у нас в районной за дензнаки, – ответил наш веселый и находчивый.

– Большая очередь? – поинтересовалась Катя.

– Ни одной человеческой единицы.

– Умница! – обняла Катя сына и укоризненно посмотрела на меня. – Видишь, Анатолий? А ты привык все усложнять.

Насчет картошки

Вавулин был новым человеком на заводе. Калмыкова, как говорится, знала каждая собака. Вавулин был директором, Калмыков – технологом цеха ширпотреба. Вавулин был молод, перспективен, Калмыков – без пяти минут пенсионер.

В понедельник, в девять ноль ноль, Калмыков позвонил по внутреннему телефону.

– Мне нужен директор, – сказал он, – дело срочное.

– Николай Васильевич будет в одиннадцать пятнадцать, – сказала секретарша, – я позвоню вам.

В одиннадцать семнадцать Калмыкова позвали к телефону.

– Андрей Платонович, – сказала секретарша, – к сожалению, директор сегодня не может вас принять, он показывает завод товарищам из Бурундии.

– К черту! – сорвался Калмыков. – Каждый день какие-нибудь турки.

– Бурундия – новое государство, страна с прогрессивно-демократическим режимом, – политически грамотно объяснила секретарша, – позвоните завтра.

В обеденный перерыв, когда Калмыков вяло жевал фирменное блюдо «кролик по-заводски», в столовой появилась группа темнолицых людей в белых бурнусах. Над ними возвышался молодой, розовый директор завода.

– Вот здесь, – говорил он, – у нас столовая для инженерно-технического персонала. Продукты мы получаем с нашего подсобного хозяйства.

Девушка в кожаной юбке бойко переводила директорские слова гостям, а они молитвенно покачивали головами.

«Экскурсовод,– неприязненно подумал о директоре Калмыков, – ему бы в музей».

Во вторник, в девять ноль ноль, Калмыков позвонил директору.

– Не везет вам, – сочувственно сказала секретарша. – Николая Васильевича сегодня не будет, он на семинаре.

– Ясно, – сказал Калмыков, – все учится.

Вечером он включил телевизор. На экране крупным планом возникло лицо директора. Оно было рядом с Калмыковым. Директор говорил весело, увлекательно, будто обращаясь к одному Калмыкову.

– Симпатичный, – сказала жена Калмыкова, – и без бумажки.

– Артист! – пробурчал Калмыков.

В среду директора вызвали в вышестоящие организации.

В четверг секретарша сообщила, что Николай Васильевич занят, готовится к ответственному выступлению.

В тот же день в «Вечерней газете» Калмыков прочел, что директор машиностроительного завода Н.В.Вавулин встретился с участниками пионерского слета в школе, где он учился.

В пятницу директор принимал только рабочих. Вечером Калмыков позвонил ему по домашнему телефону.

– Папа ушел в театр, – ответил мальчишеский голос. – А кто спрашивает?

– Дед-мороз, – неудачно сострил Калмыков.

– Привет от Снегурочки, – парировал юный собеседник.

Калмыков положил трубку и подумал: «Весь в отца. Да и откуда ему быть вежливым, если папаша гоняет по театрам, а не занимается воспитанием сына!»

В субботу у Калмыкова было мерзкое настроение. Ныла печень.

– Иди проветрись, – сказала жена, – вот тебе сумка, купи на рынке картошки, корешков и лука.

Калмыков обиделся. Он шел по улице и думал о том, как скверно сложилась жизнь. Вот его, в сущности уже старого человека, гоняют по домашним надобностям, а молодой Вавулин в это время уплетает омлет и пьет кофе со сливками. А может быть, он уехал за город, дышит сосной, а он, Калмыков, должен нюхать машинный перегар.

На рынке было много народу, в большинстве мужчины: старые, среднего возраста и молодые. Это немного утешило Калмыкова, и он покорно встал в очередь за картошкой, уткнувшись носом в чью-то квадратную спину.

Мужчина, стоявший перед Калмыковым, долго перебирал картошку и, когда ему взвесили семь килограммов, отошел от прилавка.

Калмыков увидел, что это был директор.

Директор внимательно посмотрел на Калмыкова и сказал:

– Послушайте, где это я вас видел?..

Калмыков промолчал. Продавец взвесил ему семь килограммов. Директор ждал.

– Тьфу ты! – вскричал он. – Конечно, видел... Вы же у нас на доске висите... Ваша фамилия...

– Калмыков Андрей Платонович.

– Да-да, – смущенно сказал Вавулин, – мне Нина Петровна докладывала. Извините, не смог... Между прочим, это не вы ли случайно дед-мороз?

– Я, – мрачно отозвался Калмыков. – Это вам ваш веселый и находчивый рассказал?

– Он! И про Снегурочку. Острят, черти!.. У вас тоже так?

– У меня внук еще не разговаривает.

– Это лучше, – засмеялся Вавулин. – Так вот где мы встретились. Занятно!.. Глядите, и тара у нас одинаковая, и продукт, и вес. Давайте-ка вашу сумочку.

– Что вы? – запротестовал Калмыков.

– Давайте, я помоложе. Что вам еще приказано купить?

– Лук и корешки.

– Опять совпадение.

Директор и Калмыков купили лук и корешки и отправились домой. Впереди и сзади них шли старые, среднего возраста и молодые мужчины: субботние мужья с объемистыми сумками.

– Зайдемте в этот садик, – предложил Вавулин, – поговорим о вашем деле.

Директор и технолог зашли в садик, уселись на скамейку, и Вавулин спросил:

– Курите?

– Есть грех, – признался Калмыков, – только тайком от жены.

– Та же песня, – сказал директор.

Он достал из кармана «Варну», и Калмыков достал из кармана «Варну».

Курили. Молчали. Затем Вавулин показал на одну из скамеек. Там двое молодых людей, окруженные толпой, играли в шахматы.

– Этим делом не занимаетесь? – спросил Вавулин.

– Занимаюсь.

– Сыграем.

– Отчего же нет, если пустят.

– Попробуем.

Директор и Калмыков подошли к скамейке. Директор спросил:

– На выброс, ребята?

– Точненько, – ответил кто-то.

Вавулин и Калмыков стали ждать. Наконец подошла очередь.

– Садитесь, – сказал Вавулин.

– Нет уж, вы первый, – возразил Калмыков.

Вавулин уселся за доску, он скоро выиграл партию.

Тогда с ним сел играть Калмыков. Вавулин проиграл,

– Ошибся, – с досадой сказал он, – переоценил слона.

Новый игрок сел на его место. Калмыков обыгрывал всех подряд. И опять пришла очередь Вавулина, и опять он проиграл.

Время шло незаметно. Вдруг Вавулин взглянул на часы.

– Ух ты!.. Уже четыре!.. Пора домой. И так мне влетит.

– И мне, – сказал Калмыков.

Они вышли из садика, и оказалось, что им нужно идти в разные стороны.

– Обидно, – сказал директор, – так и не удалось поговорить о деле. Впрочем, позвоните мне послезавтра утром.

В понедельник, в девять ноль ноль, Калмыков позвонил по внутреннему телефону.

– Доброе утро, Нина Петровна, – сказал он. – Это я, Калмыков, мне нужен директор.

– Николай Васильевич занят, – сказала секретарша тренированны вежливым голосом, – он не сможет...

Калмыков перебил ее:

– Скажите, это тот, который с картошкой...

– С картошкой? – удивилась привыкшая ничему не удивляться секретарша.

Прошла минута, и Калмыков услышал ее голос:

– Пожалуйста, Андрей Платонович, директор очень просит вас прийти сейчас же.

Ископаемое

На заводе в ремонтном цехе работали два Степанчикова. Оба слесари, ровесники и тезки. Но одного из них все звали Николаем, а другого – Колькой.

Николай честно трудился, дружно жил с женой и дочерью, Колька был отпетый пьяница, прогульщик и бракодел, и поэтому им занимались все.

Сначала поручили поговорить с Колькой пенсионеру Макарычеву, знатному токарю и заслуженному трезвеннику.

Макарычев позвал Кольку к себе домой, угостил его крепким чаем со свежими баранками и начал разговор издалека.

– Вот что, Николай, парень ты молодой и не знаешь, как тяжело было нашему брату жить в прежние времена. Даже трудолюбивый человек и то бедствовал, а такого, как ты, прямо скажу, хозяин вмиг бы за ворота выставил, никуда бы тебя не взяли, и помер бы ты голодной смертью под забором.

Расчувствовавшись, ветеран вынул платок и вытер глаза. Колька хлюпнул носом, так ему жалко стало себя. Вот сидит он со старикашкой, накачивает желудок бурдой, а может быть, его дружки сейчас приятным делом заняты.

– Ну, ну, не сопи, – подбадривал его Макарычев, – здоровенный парень, а как девка...

– Нервы у меня, дядя Игнатий, развинчены.

– И что мне с тобой делать?.. Хочешь, я тебе валерьяновки накапаю?

– Это на меня не действует, мне бы стопочку масенькую.

– Ладно уж, одну, – сжалился Макарычев и достал из буфета пузатый графин с желто-зеленой жидкостью.

– На калгане настояна, жена от желудка пользует, – объяснил он и поставил перед Колькой плетеную корзинку с хлебом, холодец и горчицу.

– Ваше здоровье, Игнатий Платоныч! – гаркнул Колька, опрокидывая в рот рюмку.

– Ну, теперь слушай дальше, – сказал Макарычев и принялся не спеша рассказывать всю свою жизнь: и про забастовки, и про первую мировую войну, и как он сражался в гражданской, и в нэп без работы мыкался.

Он говорил, увлекаясь воспоминаниями, и не замечал, что Колька глотает одну рюмку за другой.

Когда Макарычев дошел до пятилеток и всеобщего энтузиазма, Колька, скосив глаза на пустой графин, поднялся из-за стола.

– Все, папаша! .. Так сказать, я усвоил и переварил. А теперь мне пора в вечернюю смену топать. Спасибо за внимание.

Вечерняя смена – Колькины дружки Димка Пончик и Борька Бык – болтались в гастрономе в винном отделе.

– Где тебя черти носят? – посмотрел на Кольку исподлобья Борька Бык. – Дать бы тебе по сопатке!

– Мы уже целый час здесь танцуем, – прогнусавил Димка, – и ничего придумать не можем.

– Два ума хорошо, а три лучше, – подмигнул Колька, – сообразим что-нибудь, – и вынул из кармана смятую пятирублевку, которую он присмотрел на буфете у Макарычева и ловко стянул.

Друзья-приятели сообразили пол-литра с маленькой, потом сообразили еще пол-литра в кредит у Люси-продавщицы и кончили соображать в районном вытрезвителе, где их тепло встретили как старых знакомых.

На следующий день и на второй Колька на работу не вышел. Был конец квартала, цех лихорадило, и Колькин бригадир попросил Николая Степанчикова:

– Послушай, будь другом, поработай за этого остолопа.

– Что же, если надо, пожалуйста, – ответил Николай и работал два дня подряд.

Когда Колька с распухшими губами и подбитым глазом явился в цех, бригадир плюнул с досады:

– Подлец ты, Колька, чистой воды подлец!.. И Макарычева подвел, и всех нас.

– Последняя стопка сгубила, – прохрипел Колька, часто мигая белесыми ресницами. – Из-за нее, проклятой, все получилось... А то хорошо шло, культурненько. Виноват, исправлюсь...

До обеда он шатался по цеху, а затем ушел домой и больше не вернулся.

Собрали совещание.

– Поганой метлой гнать надо таких прохиндеев, – сказал мастер, – да еще вручить им соответствующую характеристику.

– Нет, так нельзя, – возразил профорг, – воспитывать его нужно.

– Верно, – подтвердил парторг, – теперь не царское время, чтобы волчьи паспорта выдавать.

– Ударим по нему «молнией», – предложил комсорг. – Сатира – средство действенное. Изобразим его во всей красе. У нас Олег Синицкий в вечерней художественной школе учится. Талант!..

Так и порешили.

Олег Синицкий нарисовал карикатуру в человеческий рост. На рисунке – здоровенная бутылка водки, вместо этикетки надпись с именем, отчеством и фамилией Кольки. Сам он, грязный, расхристанный, вылезает из бутылки, брызжет вокруг слюной. И крупными буквами выведено: «Ископаемое».

Рисунок этот вывесили у проходной. Все рабочие шли мимо, смеялись:

– Крепко его!

– Точная копия!

А Колька, увидев, как его разукрасили, побледнел, позеленел и прошипел:

– Эх вы, такие, сякие, этакие! Измываетесь!.. У меня отец жизнь заводу отдал... Вы всю нашу фамилию опозорили. Смеетесь?.. Хорошо!.. Вы у меня поплачете!

И, не заходя на завод, отправился к пивному ларьку.

Собрали по Колькиному вопросу совещание на более высоком уровне. Заседали долго, обстоятельно. Решили, что сатира – вещь, безусловно, полезная, но применять ее нужно с осторожностью. Одно дело, когда клеймим разных там империалистов, а другое – если критикуем наших людей. Художник, конечно, пересолил, и подпись неуместная – «ископаемое». Унижает она Колькино человеческое достоинство. Постановили: художнику-токарю Олегу Синицкому – разъяснить... А что касается Кольки – лечить его надо. Больной он.

Колька сначала упирался: «Лучше в гроб кладите живьем». Но, узнав, что в больнице платят сто процентов по бюллетеню, согласился.

В больницу Кольку везли на директорской «Волге» и препроводили с ним два пол-литра для лечения. Денег у Кольки на лечебную водку, конечно, не было. Нашли выход – собрали с непьющих в помощь пострадавшему товарищу.

Больница Кольке понравилась. В палатах чисто, воздух свежий, кормежка приличная, и, главное, компания подходящая. Здесь все свои: Борька Бык, Димка Пончик и другие дружки-приятели. Есть о чем поговорить, что вспомнить, как на пол-литра скидывались, чем опохмелялись, как в очко резались.

Одно не устраивало Кольку – лечение. Каждое утро врачи кололи его шприцем со рвотным лекарством, а потом подносили пятьдесят граммов водки, чтобы выработать стойкий условный рефлекс отвращения к вину.

Пятьдесят граммов для Кольки – как слону бублик, и обидно же: стоит в шкафу твоя законная водка, трудовыми рабочими деньгами оплаченная, а тебе пользоваться не дают.

Но Колька не растерялся. Однажды ночью, когда дежурная сестра дремала на посту, Колька пробрался в аптеку, вскрыл шкаф, раздобыл заветные бутылочки и тут же прикончил их с друзьями-приятелями. Закусить, правда, нечем было. Ничего, понюхали рукава халатов, и то хорошо.

После этого случая Кольку выписали из больницы.

Главный врач сказал ему:

– Стыдно, очень стыдно, молодой человек!

А Колька тут же нашелся:

– Это вам должно быть стыдно – лечить беретесь, а не умеете.

На заводе Кольку спросили:

– Как же ты, аферист, такое учинил?

– А чего сложного, – ухмыльнулся Колька. – Замок у них пустяковый, а я как-никак слесарь с разрядом. Не зря же меня в ПТУ учили.

Пока Колька был в больнице, на заводе за него отдувался Николай Степанчиков.

Не знаю, как сложилась бы дальше Колькина судьба, но тут вышло постановление, чтобы с такими, как Колька, сурово бороться и никакой потачки им не давать. И по бюллетеню не платить.

Колька был человек грамотный, прочел постановление, понял – дело плохо. Явился в цех чистенький, бритый, встал к тискам. Руки ходуном ходят. Запорол одну деталь, потом другую.

Бригадир посмотрел, покачал головой:

– Да, пожалуй, теперь от него проку мало. Отвык от дела. Надо ему все сызнова начинать.

А профорг сказал:

– Хорошо что трезвый, и то достижение.

Целую неделю Колька, не брал в рот ничего хмельного и все гнал брак. Ходил он скучный, мрачный, ни с кем не разговаривал. Смотреть на него жалко.

Опять стали размышлять, как поступить с Колькой.

Думали и надумали. Дали Кольке путевку в дом отдыха. Пусть отдохнет, наберется сил. Все-таки заслужил – исправился.

Правда, эта путевка предназначалась Николаю Степанчикову. Ну да Николай – человек сознательный, подождет. И потом, нужно кому-то план выполнять.