Текст книги "Патриот. Смута. Том 18 (СИ)"

Автор книги: Евгений Колдаев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 15 страниц)

Глава 6

Псков. Подвал допросной избы

Болело все.

Валуев лежал на лавке мокрый, избитый. Причем он не очень понимал, это эффект от того что его облили водой, или это потом он так исходит. Лупили его не то чтобы сильно. Больше для вида, старались оставить кровоподтеки. Нос, ироды сломали. От чего при дыхании он хлюпал и болел.

Зубы не выбили, уже и на том спасибо.

Но! Как-то не так чтобы смертным боем по нему прошлись. Степан Андреевич вспоминал отца своего, Андрея Валуева. Царство небесное ему, пал в самом начале Смуты в бесконечных стычках на границе Русского царства и Речи Посполитой. Так он бывало в юности так проходился по костям сына, что тот потом пару дней вставал с трудом. За дело конечно, не просто так от скуки. То нерадиво что-то сделает. То ерунду какую-то сморозит.

А когда он удумал за девками ночью в бане подглядывать, так батька так осерчал, что Валуев удрал от него в лес. Нашли насилу через два дня. И таких чертей ему батя тогда всыпал… Только вот служилый человек до сих пор не понимал за что. За побег или за подгляд, или и то и другое, поэтому так сильно досталось, что несколько дней лежал. Спина – то долго заживала.

А тут не приятно, но сносно. Жить буду.

Лежал боец и вспоминал.

А что спрашивали? Да обычно. Поначалу сколько у самозванца сил и кто с ним в полковниках. Зачем били не ясно. Для острастки только если. Ведь он это и так рассказал при всех на этом чудном вече их, именуемом по-западному мудро – Сенат. Дальше спрашивали, что в Великих Луках, но тут почти не били. А вот когда разговор зашел о другом. О том, почему он, Валуев, что верой и правдой должен был защищать землю Великих Лук, родную, отступился от дела этого, то пришлось сказать правду. Лисовский тому виной.

На удивление допрашивающий вздохнул тяжело, сказал кратко – «Ясно». Ведь Валуев излил всю душу, рассказал что видел, что слышал, и как отец его с ляхами бился и дед бился, и что сам он за ляха ну никак встать не может. Рука не поднимется. А тут еще лях – то не просто какой пан из Речи Посполитой в наемниках, а ведьмак, колдун и проклятый супостат, с чертями говорящий.

Ждал боли и костей поломанных, но отступиться не мог. А получил ну так, не сильно. Допрашиваемый не зверствовал. Даже как-то с жалостью приговаривал что-то.

Потом спрашивал про Игоря Васильевича. Это тоже было странно, ведь все служилый человек рассказал, обо всем донес. Но дело есть дело. Раз приказали допрашивающему испрашивать, значит надо. Под конец, изрядно помятый, но удивленный Валуев, получил мощный тычок в нос, от чего все поплыло перед глазами.

Вроде бы полили его водой, но это не точно. И в себя он пришел на лавке в полной темноте, где и пребывал. Сколько? Да кто его разберет. Тут же считать как? Да никак. Ни солнца, ни звезд. Но что-то подсказывало бойцу из Великих Лук, что не так чтобы долго он здесь валялся. Вряд ли даже половина дня прошла. Четверть суток.

Он смежил веки и попытался уснуть, кое как, насколько это возможно в его состоянии поудобнее устроившись.

Только стал дремать, как где-то снаружи донеслись шаги.

– Черт. Это же тот дьяк. – Прошептал себе под нос Валуев. – Надо бы… Надо бы…

Пока подходили, пока засов снимали, он не без усилий и боли во всем организме, умудрился сесть. Голова закружилась, заболела сильнее. Но хлюпнув носом, он поборол приступ, привалился к деревянной, прохладной стене.

Звуки открываемого засова ударили по ушам. В тишине подвала они звучали сильно. И в свете свечи предстал пред ним тот самый дьяк.

– Ну здравствуй, Степан Андреевич Валуев. – Улыбнулся он. Махнул рукой. – У двери постой. Мы тут поговорим пока.

– Как прикажете, Иван Леонтьевич. – Поклонился провожатый. В тенях было видно что это тюремщик, а не тот что вел допрос. Совсем другой профиль и голос. Значит тут охраны несколько человек.

– Здравствуй, Иван Леонтьевич. – Проговорил, морщась от боли Валуев. – С чем ты пожаловал? Никак не пойму.

– Как кости твои? Не сильно помяли? – В голосе не было насмешки, больше деловой интерес.

– Добры твои палачи. Жить буду. Так, полежу и оклемаюсь. – Он пытался отвечать ровно. Но чувство, что он совершенно не понимает какого черта здесь происходит, давило все сильнее.

Двери закрылась, и дьяк прошел. Замер по центру, уставился на заключенного.

Садиться здесь кроме лавки было некуда. Пол в углу покрыт сеном. Ведро отхожее, не мытое вероятно никогда и пахнущее премерзко. Избитый только запаха не ощущал, сломанный нос затек, забился, и дышать ему было очень тяжело. Да и не до вони было. Иных проблем много.

Свет чуть подрагивал, и пленный в его нестойких лучах пытался понять выражение лица пришедшего. Чего ему от него надобно? Убить пришел? Так на кой черт? Это палачи могли сделать, забить его до смерти. Говорить? Так чего молчит?

– Не пойму я, отчего ты сидел, сидел в лесах своих близ Великих Лук, а как… Как самозванец Игорь явился, так сразу к нам. – Дьяк буравил его взглядом. – Ну ка, подробнее давай.

– Так это… Мало нам Лисовского. – Он дернулся, ощутив покалывание в помятом боку. Казалось даже упоминание этого шляхтича ведьмака не давало покоя. – Еще и государь московский пришел. Так еще немного, и на земле вообще никого не останется. И все ляхи займут да шведы.

Дьяк вздохнул.

– Лисовский. – Он перекрестился. – Гетман наш, как никак.

– Лях он. – Процедил Валуев.

Повисла тишина.

– Ты дурак? – Наконец-то пробормотал пришедший. – Ну еще раз скажи. Тебя местный служилый народ мигом за такие слова на виселицу потянет или на кол. Я же тебе помочь хочу. Валуев. Ну ты… Орясина ты и белебеня.

– Ты слова-то…

– Поучи еще и с палачом еще раз увидишься. – Одернул несговорчивого пленника дьяк.

– Так чего пришел? Пугать? Я все сказал. И про Лисовского и про шведов. У меня и отец и дед…

– Я уже понял. Передали мне. – Оборвал его Иван Леонтьевич.

– Так чего от меня еще надо?

– Я же задал вопрос. Чем так страшен этот Игорь, что ты сюда решил мчаться? Наплевав на то, что Лисовский. – Рука дьяка дернулась и резко положил он крест поперек своей груди. Размашистый, широкий. Господь с ним милостивый. – Наплевал ты на то, что Лисовский наш гетман. А ты под него и под его людей не пошел. В лесах таился. А тут раз, и во Пскове.

– Он Великие Луки спалит к чертям. – Попытался пожать плечами Валуев, но скривился от боли. Зря. – Под Смоленском пушки есть. Может и не проломные пищали, не бомбарды. Но что-то там он у ляхов отбил. Встанет, окружит, и город мой… Вот я и здесь.

– Твой, значит.

– Так я да. Я дворянин Великолукский. И отец мой таким был, и дед.

– Ага. А еще родичи у тебя за Шуйского стояли. И… А может ты с ними – то и сговорился? Григорий Леонтьевич Валуев. Твой же родич?

– Седьмая вода на киселе. – Хмуро проговорил пленник.

Глубоко дьяк копал, хорошо подготовился, много знал. Но они с Игорем этот момент проговорили. Мало ли родни может быть у служилого человека. Смута. Порой братья родные по разные стороны войска стоят. Бывает и такое.

– Ой ли? Он же за Шуйского стоял. Тысячей командовал. И… – В слабом, танцующем свете единственной свечи, лицо дьяка все больше походило на бесовское, искореженное. Морщины углублялись, усмешка превращалась в упыриную ухмылку, а седые волосы словно покачивались на ветру. Неприятно на все это было смотреть. Не добро.

– Может и командовал.

– Ладно. Давай начистоту. – Начал дьяк.

– Так я и говорю! – Выпалил Валуев. – Лисовский мне поперек горла. Да. Не отрицаю. Псков его к себе привлек. Шведов привлек и все это… – Он махнул рукой, стукнул себе по кадыку. – Вот тут вот все, поперек горла. – Поморщился от боли, появившейся в теле от резких движений. – Вот тут вот мне вся эта Смута и иноземцы все. Но! Я не хочу, чтобы мой город, чтобы Великие Луки пожаром изошел и перебили там всех. Вот и пришел.

– И что? Думаешь войско мы пошлем? – Глаза дьяка буравили пленника.

– То вам решать. Но силенок – то у Игоря Васильевича больше чем у Лисовского. Это уж точно. Да и сам пан гетман ваш… Он же на востоке с Новгородцами дела решает, насколько я знаю. Я же вот. Я же туда не утек. Я земле – то верен. И не хочу, чтобы ее кровью залили, а по всем болотам трупы людей наших плавали.

Повисла тишина. Свеча трепетала. Горела она и казалось скоро потухнет.

– Толково. Я вот тоже крови не хочу. И пожара. Хочу, чтобы Псков стоял и дальше. Чтобы торговля шла, дело спорилось.

– Ну и шли тогда армию, этому Игорю показать кто тут главный. – Процедил Валуев. – Я – то что? Я пришел. Сказал все. Не верите… Ну что я могу сделать? А если Лисовский вам так люб, ну чего уж. Я когда ехал, с жизнью – то уже распрощался.

– Ишь ты какой. Распрощался он. – Усмехнулся дьяк. – Прямо-таки распрощался?

Пленник молчал.

– Ладно. Войско значит. На помощь Лисовскому получается. – Он чмокнул языком, замолчал.

– То не мне решать.

– А если, скажем. Игорь этот Лисовского побьет. До того, как мы придем, то что?

– Так Лисовский же… На востоке.

– А если нет. Если он в Холме?

– Ну так… Так тогда надо еще быстрее идти и бить вместе Игоря, чтобы ему от Смоленска силы не подошли. Я вот ваших сенаторов слушал… – Валуев сделал паузу. – Говорили они много, пока меня не вывели. Говорили, что за этим царем…

– Самозванцем.

– Самозванцем. – Поправился Валуев. – Стоит Трубецкой. А Трубецкой же и за Деметриуса стоял.

Дьяк вздохнул.

– Я во Пскове давно живу и на торг не раз ходил. На площадь. – Глаза его уставились на Валуева. – Много кого там видел.

Служилый человек дернулся. К чему это вел его оппонент? Как бы не заплутать в этих дебрях.

– Я – то не местный. Бывал у вас раза два.

– Вот. Много не местных больно во Пскове стало и окрест него. Ой много. – Вздохнул дьяк. – Войско значит. – Пожевал губами. – Скажи, а родич твой прямо точно седьмая вода на киселе? Не поддержит он нас.

– Точно. – Кивнул Валуев.

– Жаль. А то я бы тебя к нему отправил, со значением. И сенат бы мне слова не сказал. Я, как никак. – Лицо дьяка исказилось злой гримасой, явно недовольной. – Иван Леонтьевич Луговской не просто дьяк. А целый… А, господь, как запомнить-то… Рес… Прес… Притон… – Он мотнул головой. Слово он точно знал и даже Валуев понял, что эта комедия должна что-то именно ему показать. Только вот что? Он же просто служилый человек.

– Претон сената. – Наконец-то проговорил дьяк, уставился на пленника. – Власть кое какую имею. И господам наемникам бы предложил заняться теми делами, за которые им платят деньги.

Валуев молчал.

– А Трубецкого ты точно там не видел?

– Да точно. Крест положил бы, да только… Завтра думаю уже положить смогу. Рука пройдет и бок полегче станет.

Луговской уставился на него, вздохнул.

– Трубецкой толковый человек был. Если он Игоря вперед двинул… Думаю, как бы не просто Игорь он, а… Ну ты сам понимаешь?

– Не очень.

– Оно и ладно. – Дьяк вновь вздохнул, на этот раз задумчиво. – Еще чего сказать желаешь?

– Да я уже рассказал все.

– Ну тогда посиди. Кормить будем. А там может что изменится.

С этими словами дьяк позвал охранника, вышел. Дверь захлопнулась, и камера, в которой сидел Валуев, вновь погрузилась во тьму. А в голове у служилого человека после этого разговора стало еще больше вопросов, чем ответов. Что, черт возьми, происходит?

* * *

Девятерых пленников связали. Подвели к краю рва. По настилу, подгоняя, подтолкнули первого на ту сторону, и так следом по одному начали переводить всех. Третий не выдержал, не смог смотреть все это, попытался удрать, но тут же был остановлен ударом в бок. А потом дело завершила сабля. Упал, перестал двигаться. Его подхватили, раскачали и закинули через вырытый ров на сухие ветки.

Так даже было проще. Все же в бою, при попытке к бегству пал.

Семеро перешли, не сопротивлялись. Настал черед Эразма Стравинского. Он злобно зыркнул на меня, на собравшихся. Попытался выплюнуть кляп. Его толкнули вперед, за остальными, но тот дернулся, попытался растолкать сопровождавших, пробиться ко мне или куда-то еще мимо, удрать одним словом. Но Иван Чершенский лично следил, замерев с коротким копьем в руках. Когда все это началось, сделал шаг и вонзил без всяких слов острие шляхтичу в бок. Тот дрогнул. Вскинул голову, уставился на казака.

– Туда его, собратья. – Спокойно проговорил Чершенский. – Сабли вон.

– Нет! Нет! – Взревел кто-то из пленных казаков. – Браты. Мы же с вами! Мы же с Дону! Браты! Как же так!

– Ты, падаль, какому богу молился? – Процедил зло Чершенский. – Бабке костлявой. Так вот и расплата пришла. Милок.

Лицо его исказила злобная гримаса, оскалился.

– Вперед, братья.

Несколько человек последовали за пленниками, миг, другой, взмахи сабель, и тела всех девятерых легли на той стороне.

– Вот и покончено с этим. Отец. – Василий уставился на старика. – Ты доволен?

– Господь с тобой, казак. – Проговорил утомленно Климент Дубля. – Когда люди гибнут, как довольным можно быть.

– И то верно. Но, раз выбрал их, то так должно было.

– Да, казак. – Вздохнул тяжело местный староста. – Такое, что эти девять творили, простить нельзя.

– А с остальными что? – Проговорил хмуро Чершенский. Куда-то вся чудаковатость его делась. Серьезен был сверх меры. – Отпустишь? – Повернулся ко мне. – Государь. Отпустишь их?

– Церковь строить будут. – Ответил я спокойно. – Климент Дубля так решил. А я думаю, раз тот, кого пытали и мучали, раз все жители Холма сошлись на этом, то мне такое решение поддержать надо.

Повисла тишина.

– Государь. Дозволь, как все сожжем. – Вздохнул Чершенский. – Дозволь мне здесь остаться с моими парнями. Знаю я. Чудной я. Но…– Злобная ухмылка пересекла его лицо. – Приглядеть хочу за ними всеми. Так приглядеть, чтобы не один храм они построили, а несколько и не зароптали. За такими же глаз да глаз.

Секунду я обдумывал, но ответ дал вполне положительный.

– Если брат твой, полковник, не против, тебя оставлю с двумя сотнями.

– Спасибо.

Повисла тишина. Люди Василия Чершенского вернулись, обтерли сабли, загнали их в ножны, встали вблизи костров. Мосток, по которому ходили последние, убрали. Климент замер как раз в этом месте, смотрел на наваленную гору относительно сухих бревен, валежника. Радим Беспал жался к нему. Слезы текли из его глаз. Он что-то шептал. Здесь же погибли его близкие и родные. Он пытался сюда сам пробраться, забрать, похоронить. Но не смог. Смелости не хватило.

Повернулся.

С одной стороны, прижатые к болоту, стояли несколько сотен пленников. Не пытались бежать, пробиться через оцепление. Да и смысл. Все бы здесь полегли. С другой приличной кучей народу замерли местные. Разделяло нас пространство, занятое буреломом, через которое теперь проходила приличной ширины дорога.

– Запаливай. – Проговорил я спокойно. Махнул рукой.

Люди Чершенского опустили факелы в костры, метнули, сделали это еще и еще раз. Три десятка зажженных промасленных головешек полетело в огромный костер. В одном месте, во втором, в третьем полыхнули языки пламени. Разгоралось не сразу.

Воронье разоралось. Заволновалось. Оно – то ждало новую поживу, а тут вышло все совсем иначе. Недовольные они кричали, ругались. Срывались с веток, носились над разгорающимся огромным костром.

– Рванет скоро, чтобы коряги разворошить. – Проговорил я.

– Да. – Ответил Чершенский. Лик его с серьезного резко сменился на довольный и даже веселый. – Гори! Гори ясно! Чтобы не погасло! Глянь на небо! Вороны кружат! Раз два, стремись как вода! А на четыре, вскинь к небу руки шире!

Я уставился на него с удивлением.

– Все. – Он вновь стал спокоен. – Мое заклинание, государь, и твоя воля сильнее колдовства черного. Пусть птицы черные его уносят прочь! Чист город Холм! Чиста земля Русская!

– Чиста. – Поддержал его я спокойно. – Идем.

Мы спокойно двинулись от начавшего разгораться кострища. Добрались до лошадей. За спиной как раз громко ухнуло. Поднялись кверху, разлетелись в стороны массивные пни.

Я взлетел седло, повернул скакуна к сгрудившимся пленным. Они смотрели то на пожар, то на меня, то на птиц, кружащих над огромным кострищем, в которое мы превратили капище, сделанное Лисовским.

– Ну что, пленные. Готовы услышать судьбу свою?

Все молчали, глаза потупили.

– Климент Дубля, староста Холма ее вынес. Человек местный, которому вы крови попили столько, сколько нет ни в одном человеке. Вы дом его жгли, вы близких его убивали. – Кто-то из замерших и слушающих перекрестился. Один, второй, пятый, десятый. Многие. – Так вот. – Я обвел их всех взглядом, выдержал паузу, пусть помучаются немного. Хоть так.

– Решили мы с ним… Жить вам и церковь строить! В Холме!

Глава 7

Собравшиеся не сразу поняли, что речь идет о том, чтобы их оставить в живых. Судя по глазам, по поведению, большинство из них смирилось со своей участью. Думали, сейчас сгорит проклятое место, а потом и за нас возьмутся. Некоторые поглядывали по сторонам, сговаривались о том, как пробиваться, уходить. Это тоже было видно невооруженным глазом, поэтому мои люди ситуацию контролировали полностью. Если бы что и началось, то тут же и закончилось бы, потонув в крови. Аркебузы заряжены, оружие наготове.

А тут гром среди ясного неба.

Церковь строить!

– Благодарите христолюбивых жителей Холма. – Проговорил я уже не так громко. – Они на зло добром ответили. Но! Если кто что удумает! Здесь мои люди остаются! Суд быстр будет!

Справа, за прилично поредевшим растащенным буреломом, к небу поднимался невероятный столб пламени. Жар стоял дикий, дым виден был, скорее всего на многие версты. Птицы разлетались прочь. Собравшееся было воронье злобно каркало, но здесь им больше ловить нечего. Улетали, уносились прочь. Уверен, и в самом болоте и в лесах окрест, почуяв запах дыма, зверье начало разбегаться.

Лесной пожар и его ужас записан каждому зверю в подкорку. Будь ты заяц или медведь, белка или лось,все едино. Не унесешь лапы свои подальше, сгоришь.

Огромное кострище грело даже на таком расстоянии. А отъехали мы прилично.

– Воеводой Холма назначаю пока, до срока, Василия Чершенского. – Проговорил спокойно, чтобы все вокруг слышали. – Собратья! Дело сделано! Место проклятое горит! Эти… – Я обвел взглядом удивленных и не верящих в свое счастье, пленников. – Эти пусть еще посмотрят, а дальше всех их в город! И поутру на работы. Климент Дубля распорядится кому и куда.

Собравшиеся шокированные люди переглядывались. Один поклонился неспешно и опустился на колени. Второй, третий, и так все они стали опускаться. Не все, но большинство, спустя минуту замерли у окраины топи. Крестились люди, молились, говорили что-то нечеткое. Скорее слова благодарности мне и господу за спасение. Только малый отряд панов замер, переглядывались, перешептывались.

– Что, панове? – Уставился я на них. – Или от дара откажетесь?

– Дар великий. – Один выступил вперед, поклонился. – Жизнь ты нам подарил, хотя было за что казнить всех. Подбородок поднят, в глазах горит злой огонь. Но. Мы рыцари. Мы не лесорубы и не зодчие.

Повисла тишина. Он смотрел на меня снизу вверх. Разделяло нас метров пятнадцать, довольно много все же. Я выдержал короткую паузу и произнес сухо.

– Выбор такой, ясновельможный пан. Либо работаешь как все, либо смерть. Третьего не дано.

– Мы наемники… – Процедил шляхтич. – Мы воины и…

– Вы были убийцами, насильниками и еретиками. Язычниками, отступившими от Христа! Хочешь оставаться тем, кем был, тогда для тебя выбор, это смерть. Хочешь измениться? Придется работать. – Прищурил взгляд, добавил зло. – Выбирай. Пусть каждый выбирает.

Секунда, вторая. И шляхтичи один за другим начали опускаться на колени. Да, я конечно понимал, сейчас они могут повести себя так, а буквально через час попытаться сбежать. Но про это людям, остающимся в Холме, будет четко сказано. Кто не работает без причины, кто сбежать пытался, обмануть, опять зло какое людям местным причинил, наказание одно. Смерть. Они и так наработали, и наделали дел таких, что на несколько жизней хватит.

Я ощущал что Сапега, который тоже присутствовал где-то здесь, буравит меня взглядом. Смотрел то на меня, то на пана, что замер и непреклонно смотрел снизу вверх. Все ждали моих слов и дел.

– Ясновельможный. И чего ты можешь мне предложить? Раз Сапега тебя не выкупил, не выторговал, то… Не такой уж ты и ценный. Наемник, рыцарь без страха и упрека.

– Я тебе могу служить. – Нахмурился он. Раз жизнь здесь получить можно за работу. Я не зодчий и не пахарь. Бревна таскать, пусть другие спину гнут. А еще. – Он ощерился. – Лучше бы ты нас всех казнил. Негоже, чтобы шляхтичи спины гнули. – Глаза его уставились мне за спину. – А ты, Ян Петр! Служишь этому? От доблести рыцаря отстранился. Позор тебе, ясновельможный.

Тот что-то на польском за моей спиной процедил зло. Подошел.

– За Ходкевича он пойдет и воду мутить будет, московский государь. – Проговорил тихо, стоя вблизи стремени.

Да тут и так в целом все было понятно.

– Так, паны. Кто еще так думает? Кому дар жизни не люб? Работа в тягость? Кто не считает зверства, что творил здесь, своими? И наказание не считает должным понести? А ну?

Еще двое до этого склонившиеся, но не вставшие на колени, расправили плечи, подошли к продолжающему буравить нас взглядом пану.

– Еще! – Выкрикнул я. – Здесь и сейчас все решим! Кто сбежать решит, тому быстрой смерти не будет.

Остальные замерли коленопреклоненно и не дергались. Смирились с тем, что когда-то они были лисовчиками, наемниками,панами, казаками, дворянами и черт еще знает кем. Тогда были, а сейчас поменялось все. Пленники они, которым удел дан, строить храм взамен разрушенного.

– Трое⁈ Это все?

– Все! – За меня ответил тот самый, кто колени преклонить не захотел. – Так и убьешь? Безоружных! Трусы! Все вы трусы! – Он резко заозирался в поисках хоть какого-то оружия.

– Аркебузы! – Выкрикнул я.

– А! – Заорал второй, что тоже отказался от покаяния. Кинулся в болото в надежде уйти. Третий замер, сжал кулаки.

Хлопнуло с десяток выстрелов. Поднялся дым, резко ударил по ноздрям.

– Если живы. Добить. – Распорядился я. Сам толкнул коня пятками и двинулся мимо смирившихся бывших лисовчиков.

За спиной полыхало. Гореть оно будет всю ночь. Здесь должно оставить несколько дозоров, чтобы следили как бы огонь не перекинулся на лес, на окрестности. А то и город так может оказаться в кольце пламени, а мне этого вовсе не нужно.

Дело сделано. Теперь задача со Псковом разобраться, с этой самой его Рес-публицией, и понять кто за ней стоит. Ганза, шведы, ляхи или кто еще. Может кто из местных.

Солнце закатывалось за горизонт, а я ехал к Холму, и как-то так получилось, что стал первым в процессии возвращающейся с горящего капища. За мной тянулись люди Чершенского. Кто-то остался там следить за пламенем, кто-то вел группы пленных. Их для большей надежности разделили человек по двадцать. Так и планировали селить в покинутые дома, в посаде. В крепости делать им уж точно нечего. Как приглядывать? Это иной вопрос. Но служилые мои разберутся. Оставлял я здесь пока три сотни. Думал две, но если так подумать, тут и от Новгорода угроза могла быть, мало ли чего удумают. И от разбежавшихся лисовчиков кое какая угроза имеется. Да и за пленными глаз да глаз нужен.

Шли неспешно в лучах заходящего солнца, двигались к Холму. Смотрел я по сторонам. Листья уже желтеть начинали. Скоро осень. А мне Рес-публицию одолеть надо до первого снега. А если уж совсем по хорошему, то до холодов с представителем шведского короля встретиться и Новгород под свою власть вернуть.

Думал, хмурился, по сторонам смотрел. Дел много, слишком много. А время сквозь пальцы уходит.

Псков. Съезжая изба в Довмонтовом городе.

Вече завершилось. Шумно, гамно, непривычно. Что решили делать так никто и не понял. Каждый при своем мнении остался и при своем желании. Купцы как обычно, денег тратить не хотели, выделять на поход, снаряжение и хлеб, не желали. Служилый люд тоже колебался. С одной стороны, гетману, нанятому для приведения к согласию Новгорода, устоять против пришедшего с юга войска нелегко будет. Надо помочь. А с другой…

Многие из местных, да и вообще их служилых русских людей, прибившихся к Рес-публиции и давших слово служить ей верой и правдой, понимали очень важную вещь. Лисовский зверь. Он воюет не потому что ему платят. Ему платят, чтобы воевал с теми, с кем надо. Если платить не станут, так он упырей своих куда угодно поворотить может. И ослабить его, стравить с этим москалем, или кем там был очередной самозванец, отличная идея. Передерутся, ослабеют. А уж своими силами потом…

В комнате при тусклом свете пары свечей собрались на разговор трое.

Федор Михайлович Плещеев, бывший тушинец, очень видный, деятельный и влиятельный на севере человек. По факту глава Рес-публиции, явный, показываемый всем. Названный претором. Поначалу, когда некоторые силы возвели его на это место, снабдили необходимыми ресурсами, он ощутил себя чуть ли не равным древнему императору Цезариусу. Но даже его достаточно молодой и неопытный разум все отчетливее понимал, все это лишь игра. И он, как не хотел это признавать и забивал в глубину своего сознания, не игрок, а фигура.

Особенно больно ему было смотреть на Деметриуса. Потому что с каждым днем он все больше понимал, что становится таким же как он. Поэтому и не пригласили его на сегодняшнее тайное заседание.

Князь, Александр Жирово-Засекин, тоже бывший тушинец, но рангом пониже. Во Псков он прибыл не так давно. Но поставлен был воеводой. Легатом, как того требовал вводимый обычай.

Третьим был Куракин, Иван Семёнович. Человек совершенно новый, сбежавший из Москвы. И как раз суть вечернего разговора строилась вокруг него и его амбиций, требований и предложений.

Слуг не было. У входа стояла проверенная и надежная охрана, потому что как известно, даже у стен есть уши. Трое сидели близко друг к другу, развалившись в достаточно удобных креслах, говорили.

Поначалу диалог шел об общих вещах и о том, что было сегодня в Сенате. Можно ли доверять этому пришлому вестнику, и если да, то насколько. Все трое сомневались что он сам изъявил желание взять, и после нескольких месяцев лазания по лесам и противостояния воле Рес-публиции и силам Лисовского, решил переметнуться к псковичам.

Но это было только для затравки. Все трое прощупывали друг друга. Александр и Федор здесь были весьма близки и их мнения не расходились. Хотя конечно, как и у всех достигших определенных верхов и власти лиц, дружба по тушинскому лагерю постепенно начинала трещать по швам ввиду некоторых финансовых разногласий, а также разных интересов людей, которых эти двое олицетворяли в сенате.

– Иван Семенович, скажи нам дорогой о главном. – Перешел к делу Плещеев. – Что со свадьбой. Готова ли невеста и… – Хитрая улыбка расплылась по его лицу. – Есть ли полная уверенность что эта… Эта женщина действительно Ксения Годунова?

На мгновение повисла тишина. Куракин прищурился. Ему эти напыщенные болваны, возомнившие себя какими-то древними великими людьми, корнями традиций уходящими в сам Рим, нравились немногим больше выскочки Игоря.

Сиюминутную злость пришлось подавить, отбросить. Все же они могли дать ему хоть что-то. Хоть какую-то надежду, а там в Москве его ждала только смерть. Верный помошник Мстиславского, он слишком много знали и слишком о многом догадывался. Единственное, чего он никак не мог понять, как заморыш, белебеня, рохля и совершенно никчемный Игорь, сын достаточно прямолинейного, глупого но отважного Василия, так изменился. Люди не меняются. Нет. Тут либо колдовство, о котором говорили шепотом и в которое он не верил, либо… Как всегда в Смуту одного заменили другим, либо что еще более логично,Игорь такая же марионетка, как и вот эти двое, сидящие перед ним.

Только вот он – то тоже уже не игрок.

Очередной приступ холодной ярости пронзил его душу. Не так давно по его слову могли подняться тысячи и тысячи. Он стоял воеводой в Серпухове и все силы мог повернуть как против татар, так и… Куда было нужно ему и его, как думал этот человек, сотоварищу по делу и по вере, Мстиславскому.

– Чего молчишь и сопишь? Что, больна она? Крива? Коса? – Проворчал Плещеев. – Или не она?

– Да она, она! – Выпалил зло Куракин. – Ксения Годунова. Свадьбу сыграем когда надо будет.

– А подтвердит кто? – Хмыкнул Жирово-Засекин.

– Я. – Процедил бывший воевода Серпухова и всей засечной черты. – Моего слова мало?

– Ты не ярись, Иван Семёнович, не ярись. Дело такое, важное.

Ах вы черти полосатые. Хотел выкрикнуть Куракин. У него была царевна, а у них… Кто? Очередной попка дурачок. Да какой он к чертям Деметриус. Все они трое знали, этот хмырь, сидящий сегодня в сенате, никакого отношения не то что к знатному роду Рюриковичей, даже к Москве не имеет. Может, конечно, каким-то чудом матушка этого дурака согрешила с каким-то боярином в конце Ливонских войн. И родился вот этот вот…

– Спокоен я. – Проговорил зло Куракин. – Давайте еще раз.

– Да чего давать? Игорь этот, сам же ты нам сказал, какой-то черт и размазня. За ним стоит… Да кто стоит? Трубецкой, ясно кто. Заруцкий бы такую силу в жисть не собрал. Трубецкой да Ляпунов. С Романовым у них какой-то сговор. Нашли общие дела. Может Игорь этот как воевода все сделает, точнее они его руками, а младшего Романова раз, и на царство. Он – то в монахи не пострижен.

– Вот тут – то и беда кроется. Ксению в монахи стригли. Про это вся Москва знает.

– Да разве это беда? Это же дар божий! – Усмехнулся Плещеев. – Постригли как? Силой. Кто?

– Деметриус… – Кашлянул Жирово-Засекин.

Повисла тишина.

– И черт с ним. Москва уже и забыла все.

– А если нет? Девку из монастыря к браку принуждать. – Князь стоял на своем. Ему явно не нравилась эта идея. – Мало ли баб знатных в мире. Чего нам эта Ксения? А?

Куракин зло зыркнул на него. Эта девка была пожалуй единственным козырем, что оставался у него на руках. Сила, средства, люди, все потеряно. Его малый отряд таял на глазах. Из-под Серпухова он увел человек двести, даже больше. Из Москвы уже сотни полторы, до Смоленска дошло чуть больше сотни… Оттуда вышло уже десятков семь. А сейчас тридцать семь человек за него стояли. Тридцать семь! А ведь не так давно он тысячи поднять мог!

– Ты не забывай что наш Деметриус, он… Какой там по счету? – Процедил Плещеев, смотря на своего сотоварища, тушинца. – Бабы – то есть, да не про его честь. Он и так уже служанок всех, что были в имении, перещупал. Царь говорит я или не царь? И смеется, как…

– Как царь смеется, как иначе – то. Императорское солнышко наше. – Князю видно и этот Лжедмитрий не нравился и Ксения, о чем он тут же и заявил. – Вот скажи. На кой черт нам этот… Царь? И девка.

– Ты… – Начал было Куракин.

– Не кипятись, Иван Семёнович. А ты, друг мой Александр, давай называть людей так, как должно.