Текст книги "Патриот. Смута. Том 18 (СИ)"

Автор книги: Евгений Колдаев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 15 страниц)

Поднялся шум, кто-то выкрикивал что Куракин совсем недавно стал сенатором, что вес слова его не так ценен. Не псковский он человек, пришлый. Валуеву было это все больше забавно, ввиду того, что сидели здесь и ляхи, и шведы, и люди, точно пришедшие от Лисовского, никакого отношения к Пскову не имевшие. Пожалуй только купечество тут было коренным и выступало за местные интересы. Хотя даже местные интересы весьма спорные, потому что интересы капитала, конкретного купца и Пскова вполне могли расходиться.

Пока шум и гам, к служилому человеку подошел дьяк и тихо проговорил.

– Степан Андреевич, тебя сейчас в тюрьму и в допросную избу поведут. – От этого у Валуева по спине пробежал холодок. Он дернулся и было обернулся, но дьяк продолжил. – Ты не волнуйся. Положено так. Жди. Приду к тебе, разговор говорить. Кое что узнать хочу.

– К… Конечно.

– Ты же против Лисовского стоял. И в Луках, помнится, воеводу не поддержал?

Валуев сглотнул. Не забыли. Не перевесили его слова о Игоре Васильевиче, его войске, имуществе и самой фигуре прошлых поступков против Рес-публиции.

– Что есть, то есть. – Холодно проговорил он. – Слышал я о нем очень и очень много. Недоброго.

– Гетман наш то да. – Спокойно и так же тихо произнес дьяк. – Но мы с тобой поговорим еще. Ты, да я.

Отвечать что-то было уже не с руки. Мгновение и пара служилых людей подошли, грубо схватили его за руки.

– Идем. – Сказал один. – Рассказал. Теперь нам расскажешь о бунте своем.

– Так я… – Валуев приметил, что дьяк кивнул им, шепнул что-то. И те еще грознее выкрикнули, уже вдвоем. – Двигай! Падаль!

Отбиваться смысла никакого не было. Здесь оружных людей много. Куда удирать?

В голове бились мысли – «Вот это я попал!». Но с иной стороны, идя на это дело, он думал что просто так ему высказаться не дадут. Не будет ему даровано прощение за прошлые дела против проклятой Рес-публиции. Заподозрят подвох какой-то или просто в злобе своей отыграются.

Двинулся вперед, сердце скрепил и в молитве, что читать про себя начал, утешение пытался найти. Вокруг народ шумел, кричали сенаторы, собравшиеся. Куракин орал все громче, требовал слова. Сидорка озирался воровато. В этот момент он еще меньше походил на царя.

Валуева толкали вперед и он шел. Сопротивляться не стал, проворчал только:

– Своей волей пойду. Подобру.

– Двигай. – Толкнул его один из сопровождавших.

Вся надежда была на то, что дьяк действительно хочет поговорить с ним, и это не уловка.

Когда служилого человека выводили, за спиной он услышал зычный вопль распорядителя, Ивана Леонтьевича:

– К порядку! Сенаторы! К порядку!

* * *

До вечера работа по разбору капища, подготовке его к уничтожению, как-то шла без моего ведома и надзора. Иными делами я занимался. А уже когда солнце начало клониться к горизонту, примчался вестовой. Спешился, доложил что готово все.

Но перед началом действа мне нужно было обсудить с Сапегой судьбу его человека. Всех тех, кого указал Климент Дубля, нужно казнить. Так задумано и отступаться я не собирался. Но Эразм Стравинский шляхтич. Так-то плевать. Но раз Ян Петр сопровождает меня, то стоит донести до него свое решение.

Да и в принудительном порядке пригласить на просмотр заготовленного действа. Сговорчивее будет.

Нашел я его недалеко от терема воеводы. По моей же просьбе он занимался шляхтой, отобрал нескольких. Ну и Стравинский со своими «друзьями» по несчастью сидели отдельно. Всех пленных, кроме отобранных Сапегой, забрали на работы. А эти несколько человек должны были написать расписки о выкупе.

– Здравствуй Ян Петр. – Проговорил я спокойно.

– Здравствуй государь московский. – Он поднялся, двинулся ко мне. Лица говорящих с ним не выражали каких-то сильно положительных эмоций, но они склонили голову в знак уважения. Интересно, Лисовскому они тоже так кланялись? Или пониже?

– Пришел говорить к тебе о знакомце твоем. Стравинском.

– А… – Протянул Сапега. Скорее всего он понимал к чему все идет. – Что узнать хочешь, государь московский? Мнение мое или суммы, которые его семья заплатить может.

– Мнение. Я говорил с людьми Холма… – Судя по лицу Сапеги ему тоже не очень нравилось увиденное в этом городе и он все больше и больше понимал к чему я клоню. – Местные. – Понизил голос. – Проявили привычную для человека русской культуры христолюбивость.

Он вскинул бровь, с удивлением уставился на меня.

– Неужто…

– Они указали на малую часть. На самых лютых злодеев, кровопийц и пособников колдуна. И, Стравинский среди них.

– И что ты хочешь от меня?

– Он шляхтич. – Я усмехнулся. – Знатный.

– Хочешь, чтобы я решение принял? Государь?

Миг ушел у меня на то, чтобы обдумать ответ.

– Нет. В известность ставлю. И приглашаю посмотреть на то, как с наследием Лисовского мы покончим.

Теперь пришел его черед молчать.

– Это приказ? – Наконец-то выдавил он.

Глава 5

Шляхта, спасенная Сапегой, пыталась разобрать о чем мы говорим. Прислушивались ляхи. Перешептывалась. Все они были напряжены. Я поначалу как-то не особо придал этому значение, но сейчас понимал, они знают что здесь происходило, они же лисовчики. И они осознают все то, что мы можем с ними сделать. Ян Петр для них сейчас путеводная звезда, спаситель.

А прочие что? Скорее всего все, согнанные на работы, с каждым часом все больше приходят к пониманию – их казнят.

Ну, поглядим как они воспримут решение Климента Дубли. Поглядим. Ответят ли добром и уважением на христолюбивый поступок? Или пожалеет старик, и придется моим людям, оставшимся здесь, жестко наводить порядок после ухода основного войска.

Время покажет.

– Это приказ? – Повторил вопрос Сапега. Судя по лицу, ему участвовать в происходящем не хотелось совершенно.

– Это… Скажем так, моя просьба тебе, Ян Петр. – Ухмыльнулся я.

Ясновельможный пан вздохнул. Ему явно не хотелось присутствовать на том действе, что затевалось на капище. Да и само проклятое место посещать желания не было никакого.

– Ты, Ян Петр, должен засвидетельствовать, что все злодеяния Лисовского завершились здесь и сейчас. – Повысил голос. – Шляхта! Кто из вас на капище был?

Все глаза опустили. Молчали.

– Хм. Ну, сойдемся на том, что Эразм Стравинский там был. Пойдем Ян Петр, поговорим с ним кратко. Без тебя никак.

Он поднял на меня напряженный взгляд. В нем стояла злоба.

– Я не палач.

– Так тебя казнить никто и не заставляет. – Хмыкнул с некоторым презрением и удивлением ему в ответ. Про себя подумал. Ага, не палач. Может казнить – то ты и не казнил, но уверен, далеко не единожды ты отдавал приказ убить. Причем по факту допроса или какой-то ситуации. В Тушино, так уж точно. Жизнь, она такая. Чего теперь-то из себя ангела пытаешься строить?

– Я же вижу, все пленные там работают, согнали их туда. И панов, и казаков, и людей служилых. Что там? Что там, государь московский? – В голосе его слышались нотки страха.

Ах вон оно что. А я то думаю, чего ты идти не хочешь. Боишься места, крови пролитой не на поле боя, а в жертву каким-то неведомым силам.

– Там. Капище. – Пожал я плечами.

Сапега перекрестился, проговорил.

– Храни нас господь, Дева Мария. – Покасился на лисовчиков за которых поручился.

– Ну видишь, эти люди не ведали что творят. Не думали. – Процедил я недовольно. – Ну или Лисовский был настолько умудрен в ведовстве, что околдовал их. – Опустил голос и добавил. – Запугал и они служили ему. И ты и я это знаем. И заразу эту надо с корнем выжечь.

– Так что там? Я слышал… – Сапега все больше выглядел испуганным и это на него вовсе не походило.

– Место, залитое кровью невинных жертв. Ни больше, ни меньше.

– Говорят, туда с неба… Ангел пал. – Проговорил он шепотом.

– Ангела не видел. Может пожар какой был. Местные да, что-то такое про зиму и про грохот говорили. – Улыбка расплылась на моем лице. Злая, по – настоящему волчья. Сапега аж отпрянул. – Только от этого не помер никто. – Продолжил говорить. – А вот Лисовский, то да. Там трупами вся земля укрыта. И кости эти вот лисовчики вываривали, туда тоже их стаскивали. А так. Болото, пожарище, бурелом. Выворотов много…

– И не страшно тебе? Игорь… – Он проговорил это тихо, смотря на меня расширенными глазами.

– Людей бояться надо. – Отрезал я. – А капище мы сухим хворостом сейчас заложим, чего там все и работают, и сожжем. Маслом польем, под пни порох заложим. Бочонки. Прогорит и не будет его.

– А… Люди?

– Я же сказал. – Смотрел ему прямо в глаза. – Восемь только повинны. Ну и девятый Эразм Стравинский.

Сапега промолчал, только перекрестился.

– Идем, ясновельможный пан.

Он не ответил, только кивнул натужно, словно делал огромное усилие над собой.

На удивление шляхтич, по душу которого мы пришли, не сопротивлялся. Слышал я, когда выводили его из малой каморки, где они втроем со Сшкуратом и Наумовым сидели, попрощался. Сказал с ухмылкой, но как-то обреченно:

– Первый я. За вами тоже придут. – Стал передо мной.

Его не раздели, только разоружили.

– Идем, ясновельможный пан. – Проговорил я холодно.

– Что, все же время пришло мое? – Хмыкнул он. В глазах печаль была и какая-то обреченность. Мотнул головой. – Эх… Предательством думал искупить, но видно не вышло.

– Не вышло. – Ответил я спокойно.

Тут он дернулся, злобно зашипел, но мои хорошо держали, тут же завернули руки на спину, связали.

– Я шляхтич! – Взревел он. – Я рыцарь!

Миг назад казалось мне, что смирился он. А вышло иначе. Поняв, что смерть пришла по его душу, словно проснулся. Глаза горели. Говорил, скаля зубы, слюной брызгал, вырывался.

– Я не холоп и не ровня… Не ровня холопам. Я с оружием в руках…

– Ага. Убивал ты их тоже с оружием в руках. Невинных. – Отрезал я. – Хватит. Староста сказал виновен, значит виновен.

– Что? Больше прочих⁉ А? А эти двое?Атаман, падаль такая, и Наум. Наум – то вообще из местных, он же их знал многих, а скольких извел. А! А я – то что? Мне они все, холопы. Как трава. Одного посеки, завтра другие поднимутся. Бабы новых нарожают.

Я выдал ему знатную оплеуху, хотел нос сломать, но решил что уж больно много чести.

– Этого отвести туда, где работают все пленные. – Приказал я.

– А ты что стоишь, Сапега? – Заорал Стравинский с новой попыткой обелить себя, спасти. – Ты! Сапега! Что лучше что ли? Ты там, под монастырем с ним стоял! Вы с Лисовским рука об руку! Вы! Вы! – Уставился на меня. – Он такой же упырь, как и Александр. Как Лисовский! Только хитрый! А! Что! Съел, падаль! Сейчас я все! Сейчас!

– Заткнись! – Взревел не выдержав Сапега. – Ты же рыцарь!

– Да и тебя, пана, проклинаю. И вас всех.

– Уведите его. – Махнул рукой. – И заткните.

Мои люди четко поняли приказ. Выдали ясновельможному пленнику несколько зуботычин, оплеух. Он шипел, ругался, но с каждым новым ударом пыл его все меньше и меньше был. Потом, чтобы совсем замолчал, запихнули кляп в рот.

– Добро. Ведите. И этих двух, Наумова и Шкурата. Только связать заранее. Тоже привести. Только отдельно. Не говорить ничего.

Повернулся к замершему с недовольной миной Сапеге.

– Едем.

Мы конно выдвинулись по дороге к капищу. Холм почти обезлюдел. Только мои люди, служилые, что не участвовали в работах близ проклятого места, занимались своими привычными делами. Местных видно не было никого.

Солнце вот-вот закатится за горизонт. Надо было доделать дело засветло. Девять человек привести к ответу. Как? Думаю, пускай решает Климент Дубля. Вряд ли это будет добро и гуманно. Но за то, что они тут сделали, это малая плата.

Ехали, а я раздумывал.

С одной стороны решение мне нравилось. Не большой я любитель смертоубийств. Люди живые нужны. Особенно свои. А тут и казаки более-менее обрусевшие уже, и дворяне да дети боярские, из-за Смуты гоняющие по всему государству Русскому и творящие черт знает что. Только треть примерно ляхи. Свои вроде, но… Большое такое НО. Они же, звери сущие, за Лисовского стояли. Многих мы перебили той ночью, всего каких-то несколько дней назад. В плен без особой надобности не брали. Только если сам человек сдавался. А таких от лисовчиков мало было. Кое-кто разбежался, но их ловили и добивали мои разъезды и патрули. А тут плен, это люди взятые преимущественно с самим Лисовским, самые ближние ему, хоть и поднявшиеся. Не просто же так Александр Юзеф их при себе оставил. И как таких живыми оставлять? Как отличить упыря от того, кто попросту не мог иначе. Да и что значит не мог? Конечно национального сознания у людей начала семнадцатого века еще нет. Не сформировалось оно в той форме, к которой привык я. Но сечь и рубить кого не попадя и обирать своих же соотечественников до такой степени, что они с голоду пухнуть начинают и от крови захлебываться, как-то не по-людски даже в нормах этого времени. Не христолюбиво.

Однако Климент Дубля, местный голова, старик решение принял. На его долю выпало видеть больше всего насилия. Ему и решать.

Мы добрались до тропы к капищу.

На удивление то, что я думал про подводы и организацию дороги и считал трудозатратным, было проделано. Тропа превратилась в просеку. Пеньки конечно никто не выкорчевал, но до болота, до бурелома проредили лес. Да и там, уже дальше, саму просеку разобрали. В лучах заходящего солнца было видно, что порядка трех с небольшим сотен бывших вояк под присмотром еще большего числа моих служилых людей, завершили последние приготовления. Согнаны и стоят подле болота. Примерно там, где начинался ранее, еще утром бурелом, толпились они.

Мои же бойцы расхаживали, проверяли сделанную работу и смотрели на всех этих.

Отдельно, с другой стороны нового прорубленного через лес к болоту и капищу пути, сгрудились почти все жители Холма. Климента я пока не приметил. Но те мужики, что пришли встречать меня вместе с ним, побитые, помятые, посеченные, стояли в первых рядах. И парнишку того, что водил нас сюда, тоже я не нашел глазами.

– М-да. – Процедил Сапега. – Город – то не малый, а людей… – Он мотнул головой.

– Смута начала, Лисовский доделал. – Холодно ответил я. Толкнул коня и мы двинулись вперед.

Смотрел и не мог понять, а где собственно самые ценные пленники. Троица. Довольно быстро, подъезжая к толпе, приметил казака и дворянина. Глянул на собравшихся. Усталые, изможденные. Один день сделал их всех, массу пленных, из воинов какими-то разбитыми, осунувшимися, напуганными. Неужели вид капища привел их в ужас? Ведь именно они таскали туда бревна. Мои рубили, а этим топоры в руки давать никто не желал. Только лопаты деревянные. А основная масса занималась тасканием тяжелых бревен, укладыванием их там под присмотром.

Стравинского среди этой толпы не было.

– Ну что? – Проговорил я, нависая над толпой. Сидел в седле, метрах в десяти от первого ряда этой неровной людской массы, окидывал тяжелым взором. – Что, лесовички? Видите, чем ваш главный промышлял? Как вам оно?

Тишина стояла. Комары только гудели да ветерок покачивал деревья по обе стороны просеки.

– Христолюбиво? Неужто не христиане вы? Какому богу служили? Какому человеку?

Даже те, кто поначалу вскинул на меня взгляды, кто пытался хорохориться и смотреть со злобой, начали опускать глаза.

– Вы же все знали! Видели что Лисовский творит! Во что превратился! Ладно! Смута! Черт с ней! Могу поверить, что грабить и убивать рука поднялась. Паны вон, вообще не наши люди. Казаки с Дона. Наемники. Война, тяжело, но… – Мотнул головой. – Ладно. Это могу понять, хотя и не могу простить! Но! Кому молились⁈

Тихо было, никто слова сказать не решался.

– Я последний раз спрашиваю! Как так вышло? Рыцари! Казаки! Дворяне! Дети боярские! Христиане! Что вы здесь устроили⁈ Как вышло, что от бога отошли? И! – Я перевел дыхание, смотрел на них и злость пробуждалась все сильнее. – Какому богу и как⁈ Дьяволу⁈ Чуду юду⁈ Лесной Яге⁈

Когда я сказал последнее, те что стояли ближе всего, дернулись, попытались отступить назад. Вся толпа загудела, забурлила немного. Я ощутил идущий от них всех страх. Панический ужас. Если минуту назад все они страшились смерти, думали о том, что государь московский и его люди сотворят с ними. То сейчас я понял, еще больше они боятся имени того существа, которому приносил жертвы Лисовский.

– Боитесь? – Зло процедил я, сплюнул. – Лисовский вас всех в свое безумие ввел! А кто платил? Сколько людей здесь полегло? А?

Гул постепенно утих, но ужас идущий от толпы только усиливался.

– Что молчите? Вы воины или кто? Вы рать христолюбивая или убийцы и тати, от господа нашего отвернувшиеся? – Миг подождал, добавил. – Вижу все больше, что второе.

Мотнул головой. Услышал, что кто-то подходит сбоку. Это был Чершенский. Лицо бледное, тоже напряженное, можно сказать малость испуганное. Не нравилось ему то, что он увидел на болоте.

– Готово все, государь. – Тихо произнес он в поклоне.

– Как брат твой? – Спросил я. Почему-то мне казалось, что увидев все это, он мигом уйдет и не будет заниматься здесь. Чудаковатый, казалось мне, он довольно сильно набожный.

– Так он здесь и руководил всем этим. – Пожал плечами полковник. – Василий… Он хоть и чудной, но… Сказал, что раз дурак, то ему перед богом за такие деяния отвечать легче. А мне… – Кашлянул Иван. – Мне лучше в чертовщину не лезть.

– Вот как? – Удивился я.

– Иван! – Раздался резкий крик из толпы сгрудившихся пленников. – Иван! Скажи за нас! Прошу! Слово скажи по старому знакомству! Прошу! Не доведи до…

Я повернулся, как и Чершенский. Вперед, к окружающим пленных бойцам, вышел и почти прорвался сквозь цепь Шкурат. Остановил его какой-то служилый человек, выхватив саблю, процедил:

– Назад, нехристь, падаль убогая, зарублю.

– Да я же свой… С Дону.

– Назад, тварь безбожная.

Несколько рук схватили казака, потянули назад. Это как ведро с крабами. Один попытался что-то сделать. Но он был частью всей этой толпы и конечно же остальные не желали, чтобы он спасся без них. Один. Если уж помирать, то всеми. И отвечать всеми.

– Таких знакомцев… – Процедил Чершенский. – Лучше бы не знал я тебя, атаман Шкурат. Государь наш. – Он указал на меня. – Государь, Игорь Васильевич, верно говорит. Война, смерти, грабеж. Это жизнь казацкая. Понять можно. Но вы! Вы что же! Как отцам в глаза смотреть будете и детям? Вы же от бога нашего отошли и к кому? К латинянам? Нет. К магометанам? Нет. Вы кровью землю залили и безумца одержимого бесами слушали. Такое простить… – Замотал он головой. – Нет, не знаю даже.

– Ладно. – Проговорил я спокойно. – Раз все готово. Надо начинать. А с этими потом решим, что да как.

– Да, государь. – Ответил Чершенский. – Там те девять, старик местный этот… Климент. Мальчишка, что дорогу показывал, ну и брат мой с двумя десятками людей. Все готово.

– Добро. – Ответил я ему. – Повернулся вновь к пленным. – Впереди капище. Капище, созданное вашим безумным гетманом, Лисовским. Капище, где он в дикости своей поклоны бил неведомым темным силам, проклятие на себя и на вас всех навлекая. Поэтому и победы вам не видать. И оружие в руках ваших держаться больше не будет. – Перевел дыхание. – Я! Игорь Васильевич Данилов-Рюрикович, войском своим христолюбивым, названный царем Русским и Собор Земский по осени в Москве собирающий, всю эту нечисть пришел спалить.

Смотрел на них.

– Дотла спалить! Вы глазами своими видели! Что делал Лисовский! Вам за дела его отвечать! А как! То решим после сожжения. Ждите воли моей.

Я видел, что кто-то из стоявших начинал креститься, кто-то осматривался по сторонам, судя по всему, думая о побеге. Кто-то замер в ступоре, видимо смирился.

– Так, бойцы мои верные. Оттесните всех этих лесовичков к болоту. Чтобы сбежать не думали. Вам их проще сторожить будет. Ну и чтобы видели они, как горит то, что сделал их господин. Господин, гетман, решивший что черным колдовством может Святую Русь нашу побороть!

Началось движение. Лисовчики особо не сопротивлялись.

– Что местные? – Спросил я у Чершенского.

– Сказали там, у края просеки постоят. Вперед больно идти. – Нахмурился Чершенский. – Только старик и парень тот пошли. Остальные… Остальные смотреть будут, как горит все. Им хватит.

– Хорошо.

Я спешился. Тащить лошадь дальше не хотелось. Полыхнуть там должно прилично, а еще пара бочонков с порохом установлено. Может испугаться зверь, скинуть меня попытается.

– Идем, Ян Петр.

– Может… – Проговорил, словно простонал Сапега.

– Нет. Идем уж.

Мы двинулись дальше. За спиной я услышал карканье. Один голос птицы, второй, пятый. Поворачиваться смысла не было. Пришло понимание что на деревья, растущие по краю бурелома, слетаются птицы. Впереди, с той стороны в болоте, тоже происходила какая-то возня. Отчего? Видимо мы прилично распугали их место кормления. Тут же столько трупов не похороненных. Они питались пару месяцев падалью и горя не знали, а теперь, теперь эта кормовая база скорее всего исчезнет. Либо птицы наоборот решили, что раз собралось столько народу, то многих убьют и будет свежее мясо.

Чего гадать. Мы делаем то что должны, а природа живет сама по себе. Человек Смуты пока что слишком мал, чтобы хоть как-то значимо повлиять на нее. До промышленной революции еще прилично времени. Да и она не сразу дала людям инструменты.

Продвинулся вперед.

Бурелом и капище за ним было не узнать. Заваленное бревнами пространство. Запах стоял все тот же – гнилостный, тухлый. Столько покойников, болото рядом, еще бы тут пахло как-то иначе. Отчего?

Нас встретил Василий. Лицо его на удивление выглядело невероятно серьезным. Никакой дури, что обычно присутствовала, я не приметил.

– Готово все. Что с этими… С обвиненными делать?

Я видел что готово три костра. Дымятся, не сильно горят. Но рядом с каждым стоят воткнутыми в землю по десять факелов. Запали, брось в облитые маслом бревна. Оно займется, разгорится и такой костер тут поднимется, что мама не горюй!

Вокруг капища был выкопан ров. В нем плескалась мутная грязная болотная вода. Ну а за ним было сооружено все остальное.

Девять пленных, во главе со скрученным и избитым шляхтичем, стояли на краю. Люди Чершенского охраняли их. Мосток перекинут, по нему несколько шагов и вот они уже там, внутри круга.

– Эти? – Я уставился на замершего подле, чуть сбоку старика и паренька.

Они молчали, но спустя секунду Климент низко поклонился, ответил.

– Да, государь… Эти.

Пан смотрел на меня зло. Остальные находились в разной степени подавленности. Кто-то смотрел по сторонам, думал как бы удрать, кто-то молился, а кто-то смирился и просто немигающе смотрел на капище. Один даше вроде шептал что-то.

– Она придет… Она заберет нас всех. Она придет…

Жутковато было, что есть то есть. Птицы, собравшиеся на крайних деревьях, достаточно далеко вокруг нас, каркали все громче.

– Что, последнее слово у кого-то будет? – Проговорил спокойно, смотря на этих девятерых.

Все молчали. Только Стравинский пытался что-то прошипеть через кляп. Но ему давать слово я совершенно не горел желанием.

– Начинаем. – Махнул рукой.