Текст книги "Патриот. Смута. Том 18 (СИ)"

Автор книги: Евгений Колдаев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 15 страниц)

И дьяк начал копать.

Все было хорошо скрыто. Расспросы могли привлечь внимание, но дьяк понял одно. За данные деньги придется платить. Как? Землями. Кто их будет забирать? Те, кто втерся в доверие. Ведь кто-то же платит Лисовскому. А если источник денег от Рес-публиции иссякнет, а тот кто давал их Плещееву, напрямую перенаймет упыря себе весной?

Что тогда?

Какую роль он, Луговской сможет сыграть? Кому нужен будет дьяк, если в город войдут иноземцы и Лисовский? Дьяк ведет бумаги, слишком много знает. Да, он полезен, да, без него, возможно, будет сложно проводить какие-то крупные политические операции, рассуживать споры купцов.

Только. А нужен ли Псков иноземцам? И нужны ли им его купцы?

Потребен только путь. Можно над городом поставить свою администрацию лояльных и верных людей. И получается Луговской рискует всем.

Жажда мести, понимание безысходности и того, что игра ведется в обход него, повлекли за собой злобу, ярость и желание действовать против. И тогда Луговской решился. Он писал в Новгород, писал тем, кто покинул город, тайно сообщал информацию и просил вернуться. Предлагал пустить в город. Много чего сулил.

Но, новгородцы и бежавшие псковичи были недоверчивы и несговорчивы.

Решение нашлось там, где его он и не думал искать. Дверь распахнулась. На пороге стоял сутуловатый казацкий атаман, закутанный в плащ так, чтобы было не ясно кто он такой. Он был молод, но на лице уже имелся шрам. Глубоко посаженные глаза смотрели в самую суть, пробивали насквозь. Кавалерийской походкой человека, много проводившего в седле, он вошел, принюхался словно волк.

– Здравствуй, Иван Леонтьевич. – Проскрипел его хриплый, злой голос. – Ждешь?

– Здравствуй, Андрей Захарович. – Дьяку было страшно. Сам он не был воином и вверять свою судьбу казацкому атаману ему совершенно не нравилось, но иного выбора – то у него не было. В момент того, как они начали сговариваться с Просовецким, дьяк перестал понимать кто из них мозг, а кто исполнитель.

– У меня для тебя весть, интереснейшая. – Улыбка на лице атамана была совершенно безумная.

– Добрая?

– О… Тебе понравится. – Оскалился казак. – Лисовский мертв.

– Ч… Что? – Простонал дьяк, поднимаясь.

– Игорь убил его. Колдуна больше нет. – Просовецкий сплюнул, понял что в хоромах, наступил, растер ногой. – Я вот все думаю, к добру или к худу?

– Как?

– Думаю… – Казак протянул это слово и провел большим пальцем по горлу. – Вот так.

– Нет, нет. Как так вышло, он же?..

– Он взял Холм. И я уверен, Волот. И остатки лисовчиков тоже уже трупы. – Лицо атамана стало злым и яростным. – Один беглец мне донес вчера утром, еще до того, как я выступил, сорвался сам к тебе.

– Так… Так… Надо подумать. Надо. – Затараторил Луговской. – А как же наш план?

– Все только лучше стало. Только лучше. – Просовецкий подкрутил усы. – Ты же слышал, что Игорь этот таких как ты и я ценит. Видано ли, в Москве за него сидит какой-то казак с Дона. Григорием зовут. Печатью царской бумаги подписывает. Одной рукой казну держит, другой войско, и управляет всем. Пока этот Игорь воюет. Вот где ваша эта воля и Рес… Это ваше все. А у вас тут царство двух малых царьков и одного. – Он перекрестился. – Упыря, колдуна. – Замолчал, уставился на дьяка. – Ты меня услышал?

– Услышал.

Просовецкий не очень-то хорошо относился к Лисовскому, как и все. В целом. Да, оба они были из Тушино. Оба ходили к Волге, а потом вверх по ее течению, и так добрались до Пскова, но казацкий атаман недолюбливал своего коллегу по воинскому ремеслу. Да и казаки, хоть и в своей манере, но считали себя людьми православными и за веру стоящими. А Лисовский все больше в их рядах слыл колдуном, кровопийцей, упырем.

Луговской задумался, засуетился. Новые вводные его сильно выбили из колеи.

Справедливости ради, слухи о том, что этот новый московский государь, пока еще не избранный Земским Собором, но уже известный по городам и весям, не делит людей по месту, а делит по заслугам, разносились очень быстро. Слава о его победах,тоже. Да, дьяк выспрашивал у Куракина, чтобы точно увериться, но и без этих сведений знал про Игоря Васильевича – упыря и спасителя, колдуна и христолюбивца очень и очень многое.

Но то, что он побил Лисовского…

– Про Лисовского, это точно?

Казак усмехнулся.

– Слушай. Ну я же тебе про казну пустую поверил, хотя сам не видел. Слухи все. Но лисовчик, что до меня добежал, был так испуган, что вряд ли врал. Даже если он жив, нам это как мешает?

Луговской сглотнул.

– Если он жив, то действуем по плану.

– А сейчас? Тоже по плану.

Так – то оно так, но фактор смерти упыря не выходил из головы у дьяка, привыкшего продумывать все наперед.

– Ты обещаешь, что грабежей, пожаров и разора не будет?

– Торговаться сожженным городом и мертвой царевной дело бестолковое. – Усмехнулся казак, хлопнул дьяка по плечу, отчего тот просел. – Не боись. Добро все сделаем.

Ударили колокола.

Глава 21

Утро. Псков

Колокола гремели. Звон их перекатами гулял от одного храма к другому.

Куракин, заснувший кое как после странного разговора с этим преконом, дьяком, дернулся, очнулся. Проспал! Зараза! Злость налетела словно яростный удар, сдавила сердце. Если бьют колокола, то это значит что невесту уже ждут.

И точно. Спросонья он не услышал голоса, но у Съезжей избы уже собралось много народу. Слышались выкрики женщин, требовавших пустить их к невесте. Но люди Куракина, знавшие приказ, никого без спросу не пускать, стояли. При нем остались самые верные, и эти уж точно не отступят. Не сегодня.

Один из них засунулся в покои бывшего московсокго боярина.

– Господине, там…

– Слышу. Скажи скоро! – Зло выкрикнул Иван Семёнович.

Кой черт его не разбудили с рассветом? Что за проволочки и почему все так? В такой важный день, а он чувствует себя потерянным и разбитым. Словно мороз по коже и кажется, будто из темноты в углах помещения смотрит кто-то. Недобро смотрит и выжидает. Чего?

Куракин перекрестился, не полегчало.

Поднялся, как есть в исподнем, широкими шагами двинулся к отгороженной тканевой занавеской каморке с царевной и служанкой.

– Готова?

– С рассветом, господине. Тебя дожидаемся. – Слышен был ответ.

Ну хоть кто-то здесь знает толк в делах. Хоть на кого-то можно положиться.

Он отбросил ткань, уставился на служанку, перевел взгляд на Ксению. В полумраке, света из окон было совсем мало, было видно, что девушка облачена в богатые платья, которые он умудрился выкрасть для нее из Москвы. Нельзя же под венец идти в том, в чем она ходила в монастыре. Бывший боярин думал об этом и подготовился.

– Добро.

– Господин. Иван Семёнович. – Подала голос Годунова. Она говорила редко, и в каждом слове ее чувствовался страх. – Господом богом прошу, не допусти греха. Лучше убей.

Он вскинулся, уставился на нее.

– Ты чего несешь, дура?

– Я бы руки на себя. – Проговорила она тихо. – Только один грех другим не перекрыть. Какая я невеста? Сколько горя – то. Сколько лжи.

– Молчи. Дура. – Процедил он зло, и опять ощутил как похоть начинает заполнять его.

Царевна здесь в таком наряде, и кому ее отдавать? Сидорке, вору? Почему не ему? Не боярину? Ведь он.

Зло стукнув кулаком по стене и скрепив сердце, отбросив срамное желание, он развернулся к ним спиной. Произнес.

– Сейчас гости войдут. Поезд собирается. Вот-вот, и пойдем.

Совсем скоро внутри стало людно. Невесту благословляли, ее окружили псевдо-родственницы, свахи, которым было заплачено, и боярыни знатных псковских родов. Раздались слова молитв. Кто-то принес иконы.

Хорошо, ведь из-за задержки им не придется ходить кругами, хотя все же подальше, чем Деметриусу.

Куракин раздал последние указания. Успел поругаться с несколькими свахами, зло зыркнуть на пару боярынь, уж больно деловито ведущих себя, словно у себя дома и со своей дочкой. Хотя в чем-то, конечно, они были правы. Псков их дом, а он здесь лишний. Только вот Годунова не их. Он ее привез! Это его трофей!

Вдох-выдох. Бывший боярин с трудом успокоился.

Процессия наконец-то двинулась. В Троицкий собор, то чертово погорелое место. От чего Куракин ярился все сильнее и сильнее. Ему этот день не нравился с самого начала. Не задался он.

Женский поезд охраняли люди Ивана Семёновича, сам он, облачившись в самое лучшее платье – дорогой расшитый золотом кафтан, подпоясанный парчовым кушаком и ремнем-перевязью с богатой саблей и кинжалом, шел рядом с невестой как отец, ведущий ее под венец. Песцовая шапка пришлась кстати, утро выдалось ветренным и прохладным. И где-то под толстым теплым кафтаном, под нижней рубахой, по спине его все равно пробегал то вверх, то вниз, холодок.

Что-то было не так. Если не все!

Куракин гнал от себя эти странные мысли. Даже не столько мысли, а ощущения. Спиной чувствовал, что следят за ним, смотрят с укором. Дышалось тяжело, поступь была не ровная. Но он старался держаться, скрипел зубами, ярился сам на себя, зыркал по сторонам.

Поезд шел из Довмонтова города через ворота к его северной стене. Через главный проход из одной части кремля в другую.

Их встретил мрак захаба, узкого, изогнутого каменного коридора за стеной, служащего отличным защитным сооружением. Он давил, сводил с ума. Ксения дышала тяжело, нервно. Ей было страшно, невероятно страшно. А Куракин опять ощутил взгляды из мрака.

Чувствует ли она их? Видит ли? Или это только ему мерещится?

Сцепил зубы, положил руку на рукоять дорогой сабли и шел вперед. Креститься при людях ему казалось глупой затеей. Это показало бы страх темноты, его слабость. Перед кем? Перед бабьем! Женами бояр. А значит сплетен – то потом будет больше, чем дел. Эти женушки сейчас смотрели за каждым его шагом, за каждым действием. Потом все это потечет в уши их муженьков и разольется единой молвой уже завтра. Кто, что и как сделал на свадьбе царя и царицы.

Он знал это, скрипя зубами шел вперед, вел невесту рядом.

Она подчинялась, склонив голову и не поднимая взгляда. Двигалась сбоку, поддерживаемая служанкой и окруженная свахами, как и должно быть по традиции.

– Что творишь?..– Донеслось до ушей Ивана Семёновича. – Что творишь ты?..

Он дернулся, зыркнул по сторонам, но это был только ветер, гуляющий и свистящий в узком коридоре. Никто не мог ему сказать этих слов. Ведь голос принадлежал человеку, умершему давно, очень давно. Его предку.

Наконец-то они вышли к Троицким воротам. Из тьмы к свету. Только вот небо было серым, солнце хоть и поднялось над горизонтом, но пряталось сегодня за тучами. Да и ветер, сильный ветер поднимался, трепетал платья, бил в лица.

Они сократили путь. Решили не заходить в иные соборы на богомолье, поскольку собирались дольше положенного. Двинулись сразу к Вечевой площади перед Троицким собором. Здесь их поезд должен был влиться в поезд жениха.

Но! Его не было!

Злость накатила на Куракина. Что происходит? Где все эти люди? Где Плещеев и этот князь Засекин. Где большая часть сената? Где все? Несколько служек и батюшка стояли у входа в храм, поджидали их, и тоже немного недоумевали.

Куракин резко махнул рукой, останавливая поезд. Злой походкой двинулся вперед.

* * *

Колокола гремели. Звон их перекатами гулял от одного храма к другому.

– Вставай, кусок дерьма! – Орал в дикой ярости Плещеев. Он ловил себя на мысли, что еще немного, и попросту размозжит этому ублюдку, идиоту, пропойце голову, и тогда что? Тогда всему конец.

Красный от ярости, он повернулся к трясущемуся в углу охраннику.

– Как допустили? – Служилого – то он мог избить, только вот за что? За то что их надежда Деметриус, никакой к черту не царь, а вор, и человек в целом, дерьмо.

– Го… Го… – Охранник, дернулся, вдохнул, собрался. – Претор. Федор Михайлович. Я недавно заступил. Он спал. Сопел.

– Кто сторожил до тебя? Сюда его! Как этот… Как к нему попало. Повара сюда!

Колокола гремели и Плещеев начал ощущать, что голова его начинает гудеть в такт их ударам.

– Ну что, Федор Михайлович? Что там? – По лестнице поднимался запыхавшийся князь Жирово-Засекин.

– Упился. Воняет, как падаль. Благо живой.

– Вот… Сука… – Тяжело выдохнул князь. – Как же так?

– Да вот, пытаюсь понять.

Повисла тишина. Где-то в недрах Власьевской башни слышались крики. Искали, будили повара и тех дозорных, что стояли здесь ночью. Деметриуса из поместья, из палат занятых Плещеевым, перевезли сюда два дня назад. Это было самое охраняемое место во Пскове, самое недоступное для тайных убийц и татей. А еще, оно было очень близко с собором. Далеко идти не надо. Сенат соберется, сформирует поезд жениха, и здесь встретит идущий от Довмонтова городища поезд невесты.

Казалось бы все просто!

Но каким-то образом Деметриус умудрился залить глаза этой ночью. Ему было запрещено в эти два дня делать это. Все же император должен соответстовать своей роли. Не было здесь никаких служанок, которых он лапал и пытался соблазнять, охаживать с переменным успехом. Не было тех, кто в слабости к его ложному титулу мог бы уступить и передать браги, зеленого вина, кваса, меда. Да чего угодно. Повар, человек верный и надежный, кормил его и сам проверял все продукты, чтобы не помер Деметриус от яда. Мало ли что.

И тут такое, упился. Как?

Да как, крынка имеющая характерный резкий запах, и миска с квашенной капустой и солеными огурцами на закуску.

– Претор! – Вернулся один из охранников. Бледный как мел. – Вечерней смены нет.

– Как? – Плещеев пришел в ярость, но очень быстро остыл.

Заговор, происки проклятых новгородцев. Опоили! Сволочи! Подкупили! Их длинные руки до сих пор мешают славному делу Рес-публиции.

– Тащите его во двор, разденьте и обливайте из колодца. Делайте что угодно, главное, чтобы пришел в себя. Невеста скоро будет, а жених у нас… – Он сдержался, чтобы не выдать еще каких-то злобных слов в адрес этого никчемного куска дерьма, которого они назначили на роль царя Димитрия. Императора.

Он смотрел, как пытающегося ворчать, отбиваться и ругаться Сидорку подняли под руки, стащили все, совершенно все, даже портки, и потащили двое служилых людей, охранников, во двор. Эти сделают дело. Сделают его хорошо и со всем тщанием. Ведь ненависть к самозванцу горела в их сердцах. Многие понимали, что этот человек вовсе никакой не Деметриус. Многоие из самого ближнего окружения были в Тушино, пришли с князем и самим Плещеевым. Они видели там другого человека. И им не нравилось то, что здесь творится.

Самому претору тоже не нравилось, но с Москвой нужно было что-то делать. И те, кто платил деньги на войну с Москвой, требовали чтобы у Рес-публиции имелся московский царь.

– Может найдем другого? – Прогудел отдышавшись Жирово-Засекин.

– Сдурел? – Уставился на него Плещеев. – Это как?

– Да весь Псков знает, это этот черт никакой не Дмитрий, а Сидорка. – Ответил зло князь.

Повисла тишина. В словах сотоварища по Тушинской партии было некое зерно истины.

– И что предлагаешь?

– Женись! – Усмехнулся Жировой-Засекин. – Женись на Годуновой и чем ты не царь.

– Чего?

– Скажем, что Деметриуса отравили новгородцы и он помер. А нам плевать на Москву! Мы Рес-публиция.

– Нет. Ты не понимаешь. – Начал было Плещеев.

– Что, казну не пополнят твои благодетели? – Уставился на него князь. – Знаю я, что деньги – то не твои, не псковские. Считать умею.

Они замерли друг против друга.

– Ну что, скажешь откуда все это золото, или мне сказать самому? – Усмехнулся князь.

– Какая разница. Диметриус должен жениться. Сегодня! – Зло выкрикнул Плещеев. – Сегодня! Если нет, то нас бежавшие к новгородцам скинут за зиму. Ты же знаешь. В городе уже голоса поднимают их люди. То, что с этим идиотом произошло, это их происки.

– Да, да.

Вновь повисла тишина, которую нарушил крик снизу.

– Что там еще?

По лестнице вверх поднимался, летел один из дозорных.

– Казаки! Казаки в городе! В кремле!

* * *

Андрей Захарович Просовецкий с отрядом казаков въехал в ворота кремля. Охрана здесь была, но люди знали его, понимали кто он и лишних вопросов не задавали. Стоящим здесь было в целом плевать, что происходит во Пскове, главное, чтобы им было хорошо.

Свадьба?

О, они посмеивались, хотя старались говорить об этом только с близкими друзьями. Опасались, что кто-то донесет боярам. А ведь за слишком длинные языки и речи могли эти самые языки и подрезать. А явление казаков. А что тут такого? Просовецкий один из этих самых, как их там… Вот-вот, каких-то там… воевода короче, полковник. Отчего его не пускать, коли бояре – то на свадьбу собираются. Приказа не было.

А ворота кремля были открыты с рассвета. Все знали, что будет праздник и скоро сюда начнет стекаться весь псковский люд. Ворота города, дело другое. А вот кремль, а отчего достопочтенным и не очень горожанам не порадоваться на празднике. Так нищие, убогие и сирые, самые первые гуляки на любом веселье. А тут. Тут… Среди них, самых низших и бедных, воров, жуликов, скоморохов и бродяг ходили слухи, что их человека царем делают, и теперь любой лиходей может царством управлять.

Некоторые даже спорили и подшучивали, что не только лиходей, но и баба кашеварка. Им-то за такое вряд ли что-то будет. Не то, что служилым людям.

Но даже про них слов никаких сказано не было. А раз не приказано, то и зачем работать?

Просовецкий с братами своими, самыми ближними и доверенными, прошел мимо охраны конными. Те поклонились ему, улыбнулись. Кто-то даже выкрикнул:

– Слава гетману, слава атаману нашему.

Все как и говорил хитрый дьяк.

Просовецкий смотрел по сторонам и все отчетливее понимал – вот оно правление. Хватай и правь. Только зачем? Чуть расслабишься, потеряешь уважение, и другой более хитрый, под тебя копнет и свалит.

Нет, Просовецкому хотелось иного. Лихая молодость уходила. Стремление забраться повыше сдерживалось тем, что он понимал, казаку боярином не стать, если только… Если только за царя кровь не пролить. Да и боярство. Дело конечно хорошее, но вся суть его в чем? Земля. Из земли все идет.

Псков не его земля. А вот Поле. В Поле за Воронежем, на Дону, на Медведице, Осколе, Битюге и десятке речушек вне сферы влияния московского царства, он хотел бы земли. Столько, сколько в стременах встал и смотри во все стороны. И чтобы тысяча его вся рядом, и по первому зову в седла. И чтобы врагов бить, имея собратьев рядом. А еще жену бы добрую, детишек.

Тридцать лет не мало. Достаточно, чтобы понять как жизнь строится. Но не так уж много, чтобы костями смерть ощущать. Хотя с ней он не раз глаза в глаза смотрел.

– Батька. – Проговорил один из его сотоварищей казаков. – Чего делаем – то?

Но Просовецкий был несколько удивлен и даже обрадован. Все, что сказал дьяк, было. Все как он, хитрец, задумал. Эх, такого врага иметь – дело опасное. А сотоварища, как бы во враги не перерос. Поэтому, как развернется тут все, как решится, так пусть он здесь остается, а сам Просовецкий лучше обратно, на Дон и Воронеж с добром и златом.

– Башню видишь? – Усмехнулся он злобно. – Идем туда. Всех кто противиться будет, бьем. Бояр не до смерти. Там эти наши. Плещеев и Засекин. Их в колодки. Но живыми. Вопросы к ним имеются.

– Добре. – Криво улыбнулся собрат. Ненависть к властьимущим, тем кто считал себя выше христолюбивых, живущих на Поле казаков, горела у каждого казака в сердце. Отчего? Да потому что многие из них были обедневшими, ограбленными этими магнатами, людьми. Многие были вынуждены уйти в Поле, вытеснены были с земли. У кого-то отца обобрали, а кого-то самого, еще в юности. Не всех конечно, но многих. Поэтому казаки бояр за своих считали только когда с лютым врагом приходилось биться – татарами, ляхами. Или когда казакам платили.

А сейчас, тот кто платил, повторно заплатить не мог. Да и деньги. Хитрый дьяк сказал, что деньги не Пскова, и надо бы вызнать чьи.

Просовецкий, обдумывая все эти чудные мысли, неспешно понукал коня. Сотня, затем вторая в полном вооружении втянулась в кремль. Третья и четвертая сейчас занимались северными воротами города, к которым от Ивангорода подходил отряд полковника Хованского. Еще одного заговорщика, которого смог убедить хитрый дьяк.

А остальные по сотне рассеялись по городу и были готовы в случае начала какого сопротивления, жечь, бить и очищать дорогу для отступления казацкой тысячи.

– Бьем бояр. – Зло процедил Просовецкий. – За все, что в душах накопилось, братья. Бьем всех, кто на колени не падет и прощения не попросит. Милости. Бьем зло, но с богом в сердце.

– А что бабы?

Со своими казаками он еще вчера перед скорым маршем обсудил вопросы того как они будут действовать. Женщин насильничать было нельзя. Это бы разгневало псковичей. А задача была иная, стать освободителями и получить деньги за такую службу. На крайний случай дать выкупить своих жен богатым мужьям. Ну и конечно, Ксению Годунову забрать, чтобы торговаться с Игорем Васильевичем уже предметно.

Просовецкий ухмыльнулся

– В собор сожженный согнать, пущай помолятся.

– Добре!

– Вперед!

Загудели боевые рога и казацкие сотни двинулись вперед, разъезжаясь сотнями, кто к собору и сгрудившемуся там женскому царскому поезду невесты. А жениха – то не видать, его из башни выковыривать придется.

* * *

Куракин, замерший рядом с батюшкой, который должен был проводить обряд венчания, в ужасе повернулся. Он слышал дробные удары копыт. Земля гудела, запели боевые рога.

– Падаль! – Взревел он, видя как на площадь перед храмом врываются казаки.

И тут начался настоящий ад! Бабы, свахи, боярыни, служанки,весь поезд взвыл, заревел в ужасе. Они все рванулись в разные стороны, сбивая с ног охрану, людей бывшего боярина.

– Ко мне! Ксению ко мне! – Взревел Куракин. Глаза его уставились на несущихся на них конных казаков. Рука легла на рукоять сабли. Злобно прошипел, не узнав своего голоса. – Опять! Сука! Опять!