Текст книги "Патриот. Смута. Том 18 (СИ)"

Автор книги: Евгений Колдаев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 15 страниц)

Глава 22

Утро. Псков

Иван Леонтьевич Луговской вместе с верными ему людьми и парой сотен казаков Просовецкого, подъехал к северной надвратной башне. Разговор с охраной был короткий. Служилые люди спокойно встретили казаков, пожали им руки, поулыбались, посмеялись тому, что свадьба сегодня. Свадьба вора и монахини, поплевались, перекрестились и побратались. Никто из них не хотел лить кровь. Да, смотрели друг на друга с опаской, думали, а не ударит ли какая сторона в спину, но не более чем.

И тут выбежал вниз к воротам один молодой сотник. Он что-то кричал, попытался сказать против. Тряхнул одного своего подчиненного, потом второго. Вихрастый парень из псковских, недавно назначенный и желающий выслужиться. Отец его уважаемым человеком был и его многие знали. Поэтому парня слушали.

Но не в этот раз.

Его вмиг свои же окружили, шикнули и пригрозили, что прирежут или того хуже, спустят штаны и по-отцовски дадут розгой поперек зада и спины. И его и его семью потом недобрая участь ждет. Отец хоть и уважаемый, но злость – то людская от крови может и не сдержать людей. Потому что знают все, где они живут. Все про всех все знали.

А пока еще не делают это, потому что уважают его, и не хотят. Но если надо, пусть не сомневается. Своя шкура к телу ближе. А с казаками сечу устраивать никто не желает. Не из-за чего.

Он, на удивление дрогнул, шмыгнул носом. Быстро смирился, сказал только зло.

– Ну и черт с вами. – Мотнул головой. – Хоть по роже дайте, для порядка. Как батьке в глаза смотреть.

– Добро. – Улыбнулся казак и залепил ему оплеуху.

Тот повалился, но свои же его подхватили, похлопали по плечам, проверили нормально ли все. Парень выругался, получил всеобщее одобрение. И ситуация как-то сама собой разрешилась.

Ворота открылись.

Луговской конным замер недалеко и смотрел, как молодой боярин с разбитым носом посмеивался над скабрезными шутками, высмеивающими Сидорку вора. Сам встревал и выдавал забористые фразочки. А дьяк все отчетливее понимал, весь Псков ненавидит самозванца. Злоба эта, неприятие и гнев праведный, копились давно. Но страх перед Лисовским, страх перед друг другом превозмогал. Опасались люди, если скажут то что думают, а их свои же сдадут. Казаки Просовецкого, вошедшие и не взявшиеся сразу за оружие, стали той силой, которая лишила псковичей страха. Они прозрели, смотрели друг на друга и смеялись. Высмеивали того, кого ненавидели.

Все они знали этого человека, видели его, и с каждым днем этот позор съедал их души. Насмешка, царем называли нечистого на руку скомороха, пьяницу и распутника, гуляку и бродягу. Дожили.

– Долго ждать? – Спросил казацкий есаул. Хмурый мужик, бородатый и выглядевший весьма дико.

– Должен вот-вот.

Казак пожал плечами. И тут от кремля через перезвон колоколов прорвалось гудение одного, второго, десятка боевых горнов.

– О, собратья подошли. Началось. – Погладил он бороду.

Пушки не палили, это была радостная весть. Глядишь и все пройдет без сучка без задоринки и всех этих, сплотившихся вокруг Сидорки вора и Рес-публиции людей, ждет справедливое наказание.

Через пару минут на дороге за крепостными стенами появились всадники. Сотня, вторая, третья. Вел их Иван Федорович Хованский. Луговской так же списывался с ним и нашел общий язык. Уж больно тот ненавидел шведов, рядом с которыми ему приходилось находиться. Нарва на одной стороне, наш Ивангород на другой, река между. Постоянное противостояние с иноземцами на протяжении последних двух лет заложили в его душу лютую ненависть к ним. Он был противником приглашения Делагарди на русскую землю, от этого и переметнулся к тушинцам.

Сейчас же ситуация изменилась.

Луговской нервничал, потому что точно не знал, шведы ли дали денег Плещееву на всю эту их Рес-публицию. Но иных вариантов он не видел, и в переписке с воеводой Ивангорода все отчетливее обозначал свою позицию. И тот наконец-то поддался. И пришел, как и Просовецкий.

Самое главное, что пугало сейчас мятежного дьяка,не будет ли резни? Пройдет ли все гладко, и не захотят ли люди Просовецкого банально устроить грабеж, разбой и беспредел. Именно поэтому он и договаривался с Хованским. Хорошо бы иметь еще хоть кого-то, какую-то силу в противовес казакам. Это малость успокоит их пыл.

Просовецкий понимал это и принял. Как атаману ему нужны были деньги, ценности и то, что ему предлагал Луговской, того устраивало. Лисовский мертв, Тушинского лагеря давно нет. Можно уходить обратно на Дон. А чтобы это сделать, нужно запастись капиталом. И как-то откупиться по дороге через всю Русь.

Прошло совсем немного времени. Отряды конницы из дворян севера Руси, Ивангорода и его окрестностей, которые можно было снять без особого ущерба обороноспособности границ, подошли к воротам.

– Ну здравствуй, Иван Леонтьевич. – Проговорил усталый седой служилый человек, возглавлявший колонну. Рядом с ним ехали знаменосец, барабанщик, трубач и несколько десятков облаченных в брони бойцов. Сам предводитель был хоть и в летах, но выглядел человеком боевитым и несгибаемым. Латы, на менер шляхетских, прикрывали его корпус, руки и ноги. Изготовились они явно к худшему и шли в полной боевой готовности. Пристально посмотрел на казаков. – Здравия вам, братцы казаки! Далеко же вас занесло.

– Далече! – С усмешкой выкрикнул есаул. – Здравствуй боярин. Ждем тебя. На свадебку.

Тот прищурился, вздохнул, потом скривился и сплюнул.

– Додумались. Монахиню за вора замуж выдать. Негоже.

– Вот и я думаю. – Поклонился Луговской. – Здравствуй, Иван Федорович.

– В соборе, в кремле.

– Кровь лить не придется. – Насторожился он при словах о кремле. – Кремль – то мы не возьмем наскоком.

– Атаман уже там, на свадьбу первый зашел, нас ждет. – Рассмеляся заросший и дикий есаул.

– Идем. – Ответил в тон ему полковник. – Погуляем на свадебке.

– Добре! Погуляем! Айда! – Это уже предводитель казаков говорил своим.

Полсотни они оставили у башни, потом еще полсотни недалеко от нее в кварталах в дозоре как бы. Двигались к кремлю. Люд псковский просыпался, смотрел по сторонам, глазел на оружных людей, казаков и дворян, крестился. По привычке горожане начинали готовиться к худшему, собирать монатки. Вроде бы не жгли, не били и не палили, но кто знает чем это все для города станется. Ну а служилое сословие Пскова, которого было не так уж и мало, сговаривалось, собиралось. Некоторые были в курсе. Кое кого из сената Луговской смог перетащить на свою сторону, пояснив, что ничего хорошего из всей этой Рес-публиции не выйдет. Показал расчеты и сказал, что как только заемные деньги кончатся, сразу придется отдавать. Чем? Жизнями псковичей, чем же еще. А под ляхом или шведом город ходить не хотел. Лучше уж договориться как-то с этим Игорем Васильевичем.

А сейчас, понимая что Лисовский повержен, вариант договора с государем московским, признанным войском и Москвой, становился еще более перспективным.

* * *

Ксения замерла, внутри у нее что-то дрогнуло.

Страх, ужас, паника, все это куда-то исчезло. Появилась некая решимость, к которой она шла все это время. Может быть ночные молитвы, может быть все то, через что она прошла по пути от всеми любимой девочки до той, кем она стала сейчас. Отвращение к себе самой прошло. Она… только она могла искупить все грехи своего отца. И она искупала их. Всеми теми горестями, что выпали на ее душу, всеми теми ужасами и злостью по отношению к ней. Монастырь. Она так надеялась, что на этом все закончилось.

Но нет.

За страшный грех отца. Грех корысти, жадности, алчности, гневливости, зависти, чревоугодия и уныния. Была ли там похоть? Она не ведала этого, не знала. Но все остальное. Как она считала и решила для себя.

Было!

Отец так жаждал трона, так шел к нему по головам людей, что погряз во грехе. И господь послал плохому, не христолюбивому, не желающему смирить свое серцде царю, три года без лета в его царстве. А потом разбойника Деметриуса, восставшего из могилы.

И она, Ксения, должна была искупить все до капли. Замолить и ответить. Увидеть весь ад на земле.

Но.

Сейас ее искупление заканчивалось. Вот здесь и сейчас страх уходил и приходила какая-то невиданная доселе решимость. Свадьбы не будет. Пусть бьют, принуждают, творят что угодно, но она не согласится. Она бы убила себя, но это огромный грех. Пусть лучше убьют ее.

Она смотрела на несущихся всадников. Все повторялось уже в который раз. Тогда вот так они влетели и изрубили всех. Мать, брата. Всех.

Вокруг все кричали, разбегались, паниковали. Ее толкнули, потянули за руку, но она вырвалась, замерла. Хорошо что этот ее похититель Куракин далеко. Он мог бы волочь ее, принудить силой идти, оглушить и тащить на плече. Но сейчас вокруг творилась паника. И она, собрав все силы в кулак, двинулась вперед. Навстречу тем, от кого все бежали.

Она начала срывать с себя свадебные наряды.

Первым на деревянный настил площади полетел венец. Она сдернула, сорвала его, швырнула с силой. Следом начала рвать пуговицы, удерживающие плащ. Срам какой. Но ей было плевать. Она испытала так много, столько всего, что уже не могла терпеть. Ее переполняли эмоции и она была полна решимости.

Свадьбы не будет!

Плащ полетел на землю. Пуговицы верхнего платья тоже начали поддаваться. Казаки пролетели мимо, двое окружили ее, с улыбкой смотрели. Но в них она видела так же удивление. В ноздри ударил острый конский запах. Лошади были разгорячены скачкой.

Платье поддавалось, еще немного и она останется только в нижней рубашке. И плевать! Она уйдет! Пусть ее сердце пронзят. Пусть! Пусть делают что хотят, но она не станет женой. Она послушница, еще не монахиня, но она не может, не должна.

– Свадьбы не будет! – Выкрикнула Ксения. – Лучше смерть!

– Совсем девка сдурела. – Проговорил один казак.

– Это же… Это Ксения, невеста.

– Господь милостивый, монахиню под венец.

Казаки переглядывались, а она замерла внизу, у ног их лошадей. Сорвала платье, оставшись в одной белой нижней, богатой рубахе.

– Нет! Свадьбы не будет! – Вновь выкрикнула громко.

Один из казаков крестился, второй кинул ей свой походный плащ. Спешился.

– Прикройся. – Мотнул он головой. – Прикройся. И пойдем со мной.

– Не пойду! Лучше убей! Я послушница! Я под венец не… Не пойду! – Голос ее срывался, но выкрикивала она громко и четко.

Там где-то за ее спиной зазвенела сталь. Кто-то кричал.

– Да брось ты ее. Там вон наши…

– Просовецкому ее надо. – Ответил стоящий рядом казак. – Он нас наградит.

– Я в храм не пойду! Лучше убейте.

– Господь, как ее с площади – то увести, а то мало ли…

Грохнул пистолетный выстрел.

* * *

– Вздернуть этого убого! – Выкрикнул Просовецкий, но потом резко добавил. – За ногу вздернуть. Не за шею.

Первую мысль покончить с вором поборола более здравая, устроить суд. Расспросить, кто и что внушил этому никчемному человеку. Не сам же он своим умом дошел до того, чтобы назваться царем. Это все кому-то было нужно, а раз так, то будет повод обвинить тех, кто весь этот обман затеял.

Казаки быстро добрались до башни, стоявшей крепко, и гордо возвышающейся над кремлем. Она была не только оборонительным сооружением, но и покоями, складом, как и многие башни в то время. Здесь размещался отряд гарнизона. Но ввиду последних событий, его выдворили, заменили людьми Плещеева и самозванцем.

Просовецкий видел, что несчастного, голого, мокрого и отплевывающегося Деметриуса тормошили поначалу какие-то служилые люди. Потом они, увидев подступающие казацкие сотни, мигом бросили его, шмыгнули внутрь.

Теперь Сидорка был полностью в их руках. Несколько казаков нависли над ним, тормошили, пинали, но так, больше в назидание, а не со злобой. Все же калек и убогих на Руси испокон веков жалели и даже порой почитали. А тут налицо именно такой человек, выведенный в цари чьей-то злой волей.

Чьей? Нужно было разобраться.

Основные массы казаков окружили башню, подступились к ней. Штурмовой отряд, вооружившись топорами, рубил окованную железом дверь. С той стороны слышались вопли. Внутри верные Плещееву и кому там еще люди, пытались организовать оборону.

Сам владыка всех псковских земель и претор Рес-публиции высунулся в бойницу, заорал громко:

– Сдурел! Упырь чертов! Берега попутал!

Был ли это вопрос или указание на факт, в интонации понятно особо не было.

– Сдавайся, боярин! – Крикнул ему Просовецкий. – Лучше будет. Мои пока не злые, поговорим, да разойдемся.

Конечно он кривил душой, если бы сейчас двери внизу в башню открылись, может быть и обошлось без крови, но разговор все равно был бы в рамках – победитель и пленник, никак иначе.

– Сдурел! За мной весь Псков! Вся Рес-публиция!

– Где? – Просовецкий насмехался над собеседником. Но внимательно поглядывал по сторонам. Не хотелось бы получить пулю или стрелу. Рядом с ним гарцевали несколько казаков, прикрывающих атамана и занимающихся ровно тем же. В руках у них были у кого луки со стрелами, у кого аркебузы. Конечно палить сверху вниз сподручнее, но все же если приметить стрелка, можно быстрее отреагировать.

– Лисовский тебя на ремни порежет! Падаль! Ты уже мертвец! Слышишь! Мертвец!

– Дурак! Лисовский мертв!

Повисла тишина, после короткой паузы сверху донеслось

– Брешешь.

Казалось, кто-то пытается целиться из бойницы. Тут же грохнуло три аркебузы и несколько стрел полетело туда, откуда появилась угроза. Вновь повисла пауза в разговоре, разрываемая ворчанием Сидорки, которого тащили на площадь, звоном колоколов, гудением труб и бабскими криками, доносившимися от Троицкого собора.

– Атаман, батька, может рванем?

Два казака готовили небольшой бочонок с порохом. От такого заряда дверь снесло бы вмиг. Но тратить его на такую мелочь как-то не с руки было. Судя по происходящему, опытный воин и полководец, прошедший немало стычек, Просовецкий видел, у защитников нет воли к бою. Помощь им скоро не придет. Да и придет ли она вообще.

– Сдаемся! – Раздался другой голос из бойницы. – Живота просим! На милость твою, атаман. Сдаемся!

Это был князь Жирово-Засекин. Вот оно все и кончилось. Как и говорил тот дьячок, вся Рес-публиция держится на страхе перед Лисовским и на вере в то, что у нее есть деньги на наемников. Ну и немного на авторитете верхушки. Как только все это пошатнется, она сразу же развалится. Даже если Лисовский был бы жив, его силы далеко, пока придут, пока осадят. И что?

Просовецкий перекрестился. Игорь этот, кем бы он ни был, убрал основную проблему, гетман Лисовский мертв. И теперь все меняется. Для казаков это было, пожалуй, лучшим решением.

– Так! Дверь отворить! Выходить по одному. Оружие в ножны! И без дураков!

– Да! Все сделаем! С Плещеевым что? Как с ним быть?

– Живой? – Атаман надеялся, что все же жадный до власти псковский наместник и князь не прикончил своего напарника, воеводу над всей псковской землей.

– Живой. Глушанул я его малость. Оклемается.

– Не бей его. Говорить хочу с ним.

– И я! – Выкрикнул Жирово-Засекин. – Давно хочу про деньги вызнать. Откель?

О как. А может врет.

– Выходите!

Просовецкий отдал приказ, чтобы всех кто выйдет, аккуратно оттеснить, а как только явится сам князь, всех быстро разоружить, связать, и потом в допросную избу. Простым люядм зла не чинить особого, дать понять, что мол врагами их не считают, считают обманутыми. Но если упираться будут, то по всей строгости.

– Выходят! – Выкрикнул кто-то из казаков.

Дверь открылась и появился первый боец. Руки подняты, лицо перекошено страхом. За ним шел еще один и еще.

Переворот, судя по всему, случился. Но вот у собора что-то еще происходило. Оттуда к Половецкому летел вестовой.

* * *

Все утекало сквозь пальцы. Вся жизнь, все что от нее осталось.

Голос в голове смеялся, издевался. Орал «предатель!», «так тебе и надо!». Он отрекался от своего потомка, бесновался как только мог.

– К собору! Все ко мне! – Пытаясь подавить дикие вопли в голове, выкрикивал Куракин. Он уже разрядил пистолет, отобранный у одного растерявшегося служилого человека, поразил летевшего на него казака. Выхватил богатую саблю и кинжал, оскалился.

Живым он не дастся. И Годунову с собой заберет.

Рванулся к ней в надежде, что сможет дотянуться и зарубить. Она не должна была достаться никому. Только ему! Это его товар! Его выкуп! За него ему обещали… Обещали!

– Предатель! – Орал в голове чей-то обезумевший голос.

– Уйди! Сгинь! – Выкрикивал в ответ Куракин, прорываясь вперед.

Боярыни и прочие женщины пытались разбежаться, но казаки сгоняли их к собору, теснили. Куракин проклинал себя за то, что отошел от Ксении. Пошел в самое неподходящее время говорить с батюшкой. Выяснить где жених, где Деметриус. Но именно в этот момент и случилось все это.

Проклятые псковичи, они наняли, подговорили казаков.

– Дурак! – Орал в голове голос. – Ой Дурак!

И Куракин впал в полнейшее безумие. Ярость наконец-то выплеснулась и он рассмеялся, оскалился и рубанул. Наотмашь жестко и решительно, перерубил от плеча до пояса удирающую сваху. Та даже не заорала, просто рухнула к его ногам. Он шагнул вперед, еще и еще. Снова путь к Ксении преградила какая-то удирающая женщина. Укол и она осела.

– Сдурел! Охолонись! Господине! – Кричали голоса вокруг. Больше крика, больше паники, а он все шел и шел, рассекая перед собой воздух саблей, пытаясь достать всех тех, кого только мог.

Что-то ударило в грудь. Слева, выше сердца. Двигаться стало ощутимо тяжелее. Тело перестало слушаться. Словно лет двадцать он прибавил.

Справа появился кто-то из его людей.

Удар сабли.

– Господине! Господине!

Еще удар!

Никому! Ее! Не! Отдам!

Сабля со звоном встретила сопротивление. Он резанул туда, в этом безумии, кинжалом. Но враг отступил. Усмехающийся черт танцевал с саблей подле него.

– Господине! – Кривился его рот. – Не надо! Бросьте! Сдаемся! Мы сдаемся!

– Сдаемся! Пощады! – Слышали его уши, но от этого тело только еще больше ярилось. Разум вырывался наружу. Вокруг все было в огне. Было невероятно жарко. Он в аду и черти снуют вокруг?

– На! – Он рубанул одного из них, но тот отбился. Еще один появился слева.

Куракин прорывался, он видел впереди Ксению, окруженную целым скопом врагов, рогатых, краснолицых с копытами, высоких и злых, смеющихся над ним.

Что-то пронзило его ногу. Силы покидали. Дорогой кафтан хлюпал. Дышать было все тяжелее и тяжелее.

– Убью! – Заорал он.

Но тут ощутил за спиной… Холод, смертельный холод промчался молнией между лопатками. Он повернулся и увидел деда. Старик смотрел на него с презрением. Смотрел как тогда, в детстве. Глядел, как на не справившегося, не сдержавшего слово, не оправдавшего ожиданий.

– Я же все! Я сделала все, как ты хотел! – Заорал Куракин в отчаянном бессилии.

– Отрекаюсь. – Процедил он.

А потом наступила тьма

Глава 23

День того же дня. Псков

Работы в допросной избе сегодня было много.

Сразу после всех утренних событий в кремле, Псков бурлил. Все началось прямо во время них, а как иначе, когда происходит смена власти? Но пока обходилось без крови и жертв. И это тоже было частью плана заговорщиков.

Люди собирались группами, перешептывались. Да что там. Перекрикивались! Вести летели со скоростью молний, разлетались громом, падали как снег на голову и ошарашивали.

Но казаки Просовецкого в меру осторожно и более-менее аккуратно, не вступая в драки, заняли важные места в городе – кремль, арсенал, крепостные башни с пушками и ворота. Их быстрые отряды почти сразу успели и похватали тех, кто мог раздуть панику и нагнетать обстановку, сплотить вокруг себя служилых людей, поднять оружие. И пока шли допросы, пока капало время, нужное чтобы во всем разобраться, город не полыхнул, выжидал, хотя и надрывно, нервно и местами зло.

А потом, ближе к полудню, по улицам пошли глашатаи, говорившие о том, что как солнце войдет в зенит, на торге, на лобном месте, все будет рассказано. Созывали всех. Прямо вообще всех желающих.

Поначалу у заговорщиков была идея собраться в съезжей избе, но мысль эта отошла назад сама собой. Там могли втиснуться только почтенные люди, небольшим числом. А то что происходило, касалось всех, всего города и даже больше, псковской земли. Но уж оттуда никого они позвать не могли бы. Слишком долго и далеко. А вот по факту созыва этого глобального вече, уже можно было отправлять гонцов.

Опасность говорить не со всеми крылась в последствиях. Договорись только с избранными, и ночью есть риск получить пожары в доброй половине города, бунт, хаос, непонимание и попытку грабежа одних другими. Из-за чего? Страх того, что можно потерять все. Желание хоть что-то получить и бежать. Хаос сеет хаос. И этого нужно было избежать.

Это вполне могло произойти, потому что ошалевший от событий народ мог выплеснуть накопившееся на соседей. Район на район, улица на улицу.

Ни Луговскому, ни Просовецкому, ни Хованскому это было не надо.

Поэтому работа в допросной избе шла быстро. И людей, не желающих говорить, не щадили.

Плещеев болтался на дыбе. Он уже получил несколько ударов плетью. Не сильных, так больше для острастки. Допрашивающий был человеком опытным и не калечил без надобности. Растянули бывшего претора. Вопросы задавали, а он все больше орал и поносил всех заговорщиков, божился, что всем конец придет и у него сил хватит всех их перебить.

Не долго правда.

Допрашивали его не первым, но так жестко за сегодня да, в первую очередь. Остальные, его близкие люди, не хотели страдать за пойманного, валили все на него. Отделывались несколькими зуботычинами, оплеухами, говорили, выдавали, рассказывали.

Пока все это происходило, до начала допроса самого претора, Луговской успел разобраться со многим. Перво наперво подтвердил то, что князя Засекина надо тоже скрутить. Казаки сделали это, хотя тот и выдал им Плещеева. Поэтому вопрос и возник, но дьяк хитро ухмыльнувшись, сказал что-то вроде: «и его тоже, потом разберемся». Князя пока не трогали, просто кинули в подпол, в отдельную малую клеть.

Куракина насилу скрутили. Допрашивать его было вообще невозможно. Он словно безумный плевался, исходил пеной, орал что-то бессвязное. У него была пробита стрелой нога и несколько синяков или ссадин имелись на теле. В районе ключицы расплывался здоровенный кровоподтек. Чем-то тяжелым ему туда прилетело. Но жизни вроде ничего не угрожало. Поэтому его скрутили, облили водой и тоже кинули в клеть, в темноту. В целом он особо никому не был нужен. Посидит там, подумает, если в себя не придет, с безумца – то какой спрос?

Но то, как он себя вел, было даже на руку заговорщикам. Вот, бесами охваченный человек. До чего Рес-публиция его довела.

Деметриуса, или Сидорку, тут кому как больше нравится, привели в чувства. Он все отрицал, говорил что заставили его. На вопрос кто? Путался в показаниях и при угрозе выложил вообще три десятка фамилий. Видимо вообще всех, кого знал, от Плещеева и до каких-то купцов средней руки.

Ксения Годунова, когда поняла что свадьбы не будет, даже как-то обрадовалась. Но потом стало ясно, что для нее все еще не кончено и в монастырь ее опять не отпускают. Отчего невеста замолчала, но кое-как смирилась.

Луговской с отрядом казаков объехал дворы важных купцов, поговорил с десятком человек, обсудил вопросы с представителями церкви.

И только потом, уже ближе к обеду, вернулся в допросную избу. Усталый, но довольный.

Тут он как раз и застал допрос Плещеева.

– У… Пес. – Процедил подвешенный злобно, с придыханием. – У…

Ему явно было больно, но пока злость, ярость и непонимание, нежелание принять сложившуюся ситуацию, брали верх.

Луговской пришел в избу не один. И Просовецкий и Хованский тоже хотели услышать, что же скажет глава Рес-публиции. Претор, как он себя называл.

– Говори, откуда деньги? – Напрямую спросил дьяк. – Я же знаю. Я все бумаги вижу. Нет у нас таких средств, чтобы Лисовскому платить. И даже Просовецкому и его казакам. Обмануть их решил?

– А, падаль. – Процедил он зло. – На мое место решил. У…

Палач спокойно и неспешно крутанул ручку своей машинки и Плещеев заревел. Из глаз потекли слезы.

– Советую рассказать. – Пожал плечами Хованский. Он вообще выглядел спокойным, хотя зная его характер, мог вспылить в любой момент. – Все равно расскажешь. А так, хоть греха на себя меньше брать.

– Все вы подохнете. Всех Лисовский посечет. Повесит. Живьем на ремни порежет.

– Лисовский мертв. – Хмыкнул Просовецкий.

Повисла тишина. Миг, второй. Плещеев не выдержал, выкрикнул.

– Брешешь, пес.

Казак выдал ему оплеуху. Не нравилось ему, когда его так называли. Да и кому понравится.

– Да если и не мертв, то что? Где он? А ты у нас. – Проговорил спокойно Хованский.

– Да точно мертв. Люди его разбегаются. Говорят, что Игорь Васильевич его на ночном бое подловил. Тот думал, что это он их словил, а оказалось наоборот. Ну а потом. Потом Эразм Стравинский, Шкурат и Наумов его сдали.

– А… – Ворчал Плещеев.

– Ты лучше скажи все, как есть. Оно же зачтется. Все равно выдавим. Добром или худом. – Произнес дьяк, смотря на напряженное сверх меры тело бывшего начальника.

– Брешете.

– Может и так. – Пожал плечами Просовецкий. – Но я тому человеку поверил. А для тебя это ничего не решает. Откуда деньги? Кто платит?

Тишина. Взмах руки. Крики боли.

– Ладно! Ладно! Хватит! – Заревел Плещеев. – Ослабьте. Ослабьте, молю.

Дыбу ослабили и он повис, задышал тяжело, облизнул губы.

– Говори.

– Шведы. Они все. Они со мной сговорились. Они хотели, чтобы мы с Новгородом воевали. Их деньги пошли и тебе, казак, и Лисовскому.

– Кто из шведов? С кем ты встречался? Когда? – Удивился Хованский. Ярость начала закипать в нем. Слово «швед» подействовало на него словно красная тряпка. – Я еще Скопину говорил. Нельзя! Нельзя с ними сговариваться!

– От Магнуса Браге человек был. А потом еще от семьи Оксеншерна. Пол риксрода швеции мне заплатили за то, чтобы Рес-публиция стала тем, чем стала. Силой севера! Мощной и устойчивой.

– Ага. Устойчивой. – Хмыкнул казак и сплюнул. – Устояла, как никто иной.

– Что взамен? – Проговорил дьяк. – Долг же платежом красен.

– Просто так.

Взмах руки, палач вновь положил руку, чтобы крутануть рычаг.

– Нет! Нет! Молю! Я! Я скажу! – Заверещал Плещеев. – Хватит!

– Говори.

– Взамен Новгород. Договор такой был. Мы тут у себя делаем по типу Ганзейских городов торговый город. Все, что есть в Руси на всем севере продаем шведам и только им. Воюем с новгородцами, давим их. Они нам в этом помогают.

– А что Ливония? – Спросил Хованский.

– А что она? – Не понял вопроса допрашиваемый.

– Там шведское войско. Неужто они не требовали ему помочь.

– Нет. Разговора не было такого. Вообще.

Просовецкий и Хованский переглянулись. Чудно как-то выходит. Войско там есть, с ляхами бьется, а вместо того, чтобы Лисовского послать туда… Ладно он лях, хотя бы Просовецкого и дворян псковских, помогать шведам в побиении Ходкевича, их всех заняли грызней с Новгородом.

– Брешешь. – Процедил Хованский. – Не может быть.

Он поднял руку.

– Нет! Нет! Прошу! Я правду! Я даже не знал! Там же ляхи, ну и что? Там они сами по себе.

– Кто?

– Шведы. Не было в разговоре такого, вообще не было.

– И что? Не было слов о том, что по весне к нам сюда их войско придет.

Плещеев замотал головой.

– Не было. Христом Богом прошу. Не было. Только защита города, война с Новгородом. Ну и последнее. Война с Игорем этим, самозванцем.

Повисла тишина.

– А что этот, черт, скоморох, Сидорка?

– Это тоже. Да. Точно. Нет! Не тяните. Не могу больше! Прошу! – Он занервничал, задергался, попытался напрячь мышцы рук и ног, но они, растянутые, не сильно слушались.

– Говори по путю.

– Шведам царь нужен был. Говорили, что мол без него не выйдет долго. А по весне, говорили, можно войной на Москву идти. Новгород, мы и их люди.

Хованский провел по лицу рукой.

– Ты, падаль, понимаешь? – Начал он закипать, но Луговской остановил его.

– Погоди, погоди маленько. – Повернулся к допрашиваемому. – А как так получается, что внезапно у тебя на наших землях войско шведское появляется? И мы с ним идем на Москву? Ты же говорил только Новгород? Только Лисовский? И что, гетман бы со шведами заодно встал? Да они ненавидят друг друга. Ляхи и шведы грызутся испокон веку. Что за дурь.

Вновь повисла тишина. Плещеев надрывно дышал. Мотал головой.

– Что! Тебя еще растянуть, что ли? – Не выдержал Просовецкий.

– Не. Нет! Я… я не знаю! – Слезы покатились градом из глаз допрашиваемого. – Мне предложили! Предложили золото! Серебро! Власть! Как? Как можно отказаться?

Трое допрашивающих переглянулись.

– Падаль. Он же нас шведам продал. Они бы пришли и… – Мотнул головой Хованский.

– Лисовский с новгородцами воевал бы. Или с Игорем, если бы все медленно пошло. Перегрызли бы друг друга. А тут по весне флот к Ивангороду, Иван Фёдорович, к тебе бы. – Проворчал Просовецкий. – Я – то что, мы бы ушли. Думаю, ушли бы. А вот вам…

Повисла тишина. Все трое понимали к чему шел этот допрос. Тут не просто обещаниями земли пахло, а тем, что шведы по весне могли бы прийти и в ослабевшие Псков и Новгород встать. Царство царством, трон троном, но эти же против самой веры православной тут порядок бы наводить стали.

– Все это. – Зло процедил Хованский, хватая пленника за подбородок. – Скажешь на торге, перед всем псковским людом.

* * *

К полудню мы вышли к Порхову. Торопиться и гнать коней уже смысла не было. Город освобожден. Просовецкий ушел сам, снял осаду. Это казалось странным, но возможно во Пскове происходит что-то, о чем я не знаю.

Свадьба. Все двинулись туда, решив, что она важнее, чем продолжать осаду важного стратегического города?

Чудно.

Нас встречал вестовой. Его подвели мои люди после того, как проверили и перекинулись парой фраз.

– Государь московский. – Склонил он голову, спешившийся и немного напряженный. – Я человек из Порхова, от Ивана Лупандина, воеводы нашего. Велено спросить, вызнать, с добром или с лихом идете. Кто такие, откуда куда и зачем. Господин.

Он еще раз низко поклонился.

– Здравствуй, человек служилый. Кто, вижу ты и так знаешь. Государь московский с малым отрядом. Идем мы от Великих Лук, где войско мое стоит, через Холм, Волот к Порхову, чтобы людей воровских бить и правду на землю Пскова и Новгорода возвращать. Порядок и закон. – Улыбнулся ему. – Звать меня Игорь Васильевич Данилов-Рюрикович. И с воеводой твоим я бы поговорил. Понять хочу отчего Просовецкий бежал, ушел от ваших стен.

Боец вновь поклонился, еще ниже прежнего.

– Государь московский. Великая честь для меня. Воеводе передам. Дозволь от себя слово сказать.

– Говори.

– Просовецкий город – то осаждал, но позавчера днем снялся, собрался и ушел. Гонцы вроде как на этот берег перешли. Мост – то мы держим, но тут паромы есть. Да и река к осени не так широка, как по весне. Тут и вброд перейти не беда. Собрались и ушли.