Текст книги "Патриот. Смута. Том 15 (СИ)"

Автор книги: Евгений Колдаев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 15 страниц)

Так жизнь устроена человеческая.

До вечера занимался я делами рутинными. Вестовые из городков смоленщины приходили, отправил письма в лагерь с ранеными на Безымянном поле. В Москву само собой отослал гонца. Переписка с Григорием была очень важна, но на неделю она встала из-за моего отсутствия и вылазки в тыл противника.

Отряд Ивана Зубова отправил к Чершенскому. Чтобы они наладили и улучшили возможности разведки на западном направлении. Нужно знать, планируют ли они отступать или все же упрутся и решат биться. Хотя как? Им по-хорошему переправу через Днепр занять надо. Но там моих людей несколько тысяч постоянно нависают, давят разъездами. С позиций не сбивают, приказа то не было. Но могут в любой миг переправиться.

А сколько ляхи могут снять из-под Смоленска?

Вряд ли больше пяти тысяч. Если сильно ослабить силы осады, то смоляне под руководством Шеина вылазку сделают. Да и по лесам моих людей много, поддержат, ночные вылазки начнут совершать, и вообще все войско развалится. Пока оно у них хоть и ослабленный, но единый кулак. Подели,и чем биться?

Чем больше думал, тем отчетливее понимал, не смогут они достойную силу выдвинуть к Днепру. А без перекрытия переправы им меня не удержать. Прямого боя под Смоленском не выдержит шляхта. В тылу несколько тысяч, злющих как черти, смолян. А я наседать буду с фронта. Вот и весь сказ. Шансов на победу в таком положении очень и очень мало. И помощи ждать им неоткуда. Все здесь быстро решится. Даже если резерв с пушками придет, это не изменит ситуацию.

Ближе к вечеру оторвал меня от дел вестовой. Влетел в приемный покой разгоряченный, усталый, пропыленный. От него разило конским потом так, что вполне могли глаза слезиться.

Поклонился, выпалил.

– Господарь, из-под Ельни я. Привел к тебе послов, запорожцев.

Это было весьма удивительно, не ждал я что казаки так быстро ко мне придут на поклон. Махнул рукой своим телохранителям, расслабленно отдыхающим здесь же. Чтобы мол приосанились, собрались.

– Приглашай, поговорим. И сам-то отдохни, а моим вестовым скажи, чтобы за Заруцким послали и за Трубецким.

Первый знал всех этих казачков, ну или почти всех. А второй, он для противовеса нужен был. Жаль что Ляпуновы погибли. Старик Прокопий Петрович, чего уж там, нравился мне больше и доверия я к нему испытывал тоже побольше. Все же не боярин, хоть и интриган еще тот. Да и то, как он жизнь отдал, говорило что не зря я о нем хорошо думал. Но из всех бояр, что при мне были, Трубецкой казался самым толковым. Умные речи говорил и советы толковые давал. Опасался за Отчизну и за меня, как некое олицетворение ее силы в его глазах.

Через минуту в приемный покой вошли пятеро человек.

Если от моего вестового пахло неприятно, то от этих граждан разило прямо невероятно отвратно. Долго в седлах пробыли они, это уж точно. Да и когда человек долго ходит рука об руку со смертью, привыкает к этому вечному страху, запах его тоже меняется, и это чувствуется.

Видно было, что жизнь потрепала этих людей.

Одежды с виду богаты, но словно с чужого плеча снятые. Многие не в размер. Оружие тоже висит как-то вроде и толково, и правильно, но больше напоказ. Сами осунувшиеся, исхудалые, глаза впалые, злющие. Но злость эта страх смерти прикрывает. Словно псы, которые и пинка боятся и в ногу вцепиться могут.

Внешне они мне чем-то напомнили Ивана Зубова, который почти год партизанил тут на смоленщине. Но по глазам и по поведению прилично они отличались. Они здесь чужаки, не знают куда деться и пристроиться. От голода беснуются, ярятся, с ума сходят. А мой человек сражался с упорством и остервенением. Понимал почему и за что. Бился как раз вот с такими вот разбойничками. А то, что предо мной не просто казаки, а вполне себе лиходеи, головорезы, тати, не оставалось никаких сомнений. Может конкретно эти пятеро не резали и не убивали никого, хотя тоже сомнительно, уж больно рожи бандитские. Но из-за бескормицы, которую обеспечили их лагерю шляхтичи, не особо заботясь о снабжении казаков, приходилось этим людям грабить и убивать мирное население.

Война.

Но они вроде бы послы. А с другой стороны упыри, что есть, то есть. А с третьей. Ивана – то я отослал. Он бы может и мог опознать кого. А без него, без суда и следствия судить всех их как-то…

Вздохнул тяжело, взглядом холодным окинул пришедших.

– Ну что скажете, браты казаки?

Глава 13

Казаки смотрели исподлобья.

Видно было, что страха и злобы звериной было в них много. Очень много. Потерялись они в жизни этой. Выбраться хотели из той пропасти, куда летели, выжить, уйти. Или… Нового псаря над собой увидеть желали, чтобы кормил с руки, а они бы творили привычное им. То, что на подкорку запало.

Сложно будет с такими. Они вроде бы и люди близкие нам, но уж больно жизнь их помотала.

Смотрел на них и понимал что это представители армии не воинов, но разбойников, татей и головорезов. Даже те, кто не хотел такими становиться, под давлением массы сломался. И кто такими управлять – то сможет? Сущий дьявол.

Ну поглядим.

– Что молчите – то? Раз пришли, говорите! – Я повысил голос.

Сидел, смотрел на них пристально, а они замерли, смотрели на меня и на тех, кто за спиной моей замер. Чувствовалось, что особенно Пантелею эти люди ох как не любы. Да и Богдан с Абдуллой не испытывают к ним никаких положительных эмоций. Это же на подсознании ощущается. Свой – чужой. А мои люди моими чаяниями вбили себе в голову за что сражаются. А уж телохранители так точно понимали и знали. Стоят они за меня, за землю русскую, за веру православную, за людей, за народ, за столицу, за мир и много чего еще «за». А вот эти что пришли, они… они против многого из перечисленного.

И чего общего у нас?

Напряжение росло. Внезапно один из пришедших шагнул вперед, поклонился в пояс.

– Ты прости нас, воевода моска… московский. Не признали мы тебя. Больно молодо выглядишь. Думали… Мыслили, шо ты в возрасте преклонном раз так мудро воюешь. А видим теперь, что богом отмечен, мудростию его. – Распрямился, перекрестился. – Ты прости нас. Мы… Мы казаки запорожского воинства. Мы словам умным не обучены. Мы по-простому говорити умеючи.

Речь его была вполне русской. Кое-какие словечки выдавали конечно черкасский говор, но не настолько, чтобы кардинально изменить смысл. Все же, блуждая по городам и весям, общаясь с разным населением, приходилось им адаптироваться и впитывать великорусскую речь. Да и справедливости ради, не так чтобы сильно она видимо отличалась. Это на западе за Карпатами, да и за Днепром и в Польше – там да, другое.

– Зла не держу за такое. С простыми людьми по-простому говорить привык. – Изучал их, смотрел пристально, прикидывал как мне их использовать.

– Мы от гетмана войска запорожского. Каленик Андриевич тебе челом бьет. Говорит, что ляхи предали нас. Говорит, что за ляха стоять не желает больше. К тебе прибиться желаем. Всей сечью.

Врал и не краснел. Я, смотря на него понимал, что речь идет о каком-то крупном отряде. Но уж точно не о всей сечи. Но, раз говорят так, это мне и на руку.

– Всей сечью значит. – Протянул медленно. – И сколько же сечь под Смоленск людей послала? Ляхам служить?

– Так то… – Замялся говорящий – Так то же не сечь послала. Казаки сами пришли. Курени же они как… Коли где что, так и поднимаются.

Вперед выступил второй, в темно-синем расшитом кафтане. Самый молодой из всех. И по глазам видно, что горячий и не такой уж дикий, как прочие. Было в нем что-то еще человеческое. Оставалось.

– Воевода московский, господарь. Не ввергни нас в смертушку. Не покинь, заступник веры православной. – Он поклонился в пояс. – Батька мой говорит мудро, он старый казак, а я по – простому скажу. Мало нас. Ляхи нас побили и ушли мы. Откололися от их войска. Не любо нам с ляхами боле. К тебе хотим придти. А числом нас тыщи три будет. Может боле. Казачки – то разбежались. А как… Как отошли от лагеря, сейчас соберутся силою. Гетмана мы выбрали. – Он уставился на меня, грудь выпятил. А рядом видимо отец стоял, зубы оскалил, поглядывал на чадо свое недовольно. Видно было, что похожи они. Отец и сын. Лет двадцать где-то разницы.

– И кто у вас главный?

– Гетман войска запорожского Каленик Андриевич. – Отчеканил старший.

В коридоре послышались шаги, охрана пропустила Заруцкого и Трубецкого. Друг на друга они смотрели совершенно не по-доброму, но когда увидели этих пятерых, то сразу взаимная нелюбовь у них закончилась.

– Здравствуй, брат казак… – Процедил сквозь зубы старший. Тот, что первым заговорил со мной. – Здравствуй, Иван Мартынович.

Сын его отступил на шаг. Все остальные тоже чуть попятились.

– И тебе здравствуй, Семен Кошка. Давно не виделись. – Судя по лицу Заруцкого, он с удовольствием не видел бы этих людей еще какое-то время. А может быть и всю свою жизнь.

Трубецкой тем временем обогнул замерших у входа казаков, прошел ко мне, поклонился.

– Здравствуй господарь, по зову твоему прибыл

– Садись. Вот гонцы, послы от… – Я усмехнулся. – Пока даже не очень пойму от кого.

– Что-то… – Князь глянул на пришедших презрительно, понизил голос. – Что-то они больше на татей похожи. Ты, господарь, прости мне слова мои. Я в лагере – то Тушинском всякого повидал. Но эти прямо… – Он кашлянул. – Люд не добрый.

– Вижу, князь, вижу. Но послы. Поговорим. – Показал ему за стол по правую руку от себя. Перевел взгляд на Заруцкого. – Иван Мартынович, ты проходи. Раз знакомцы твои, то и слово твое важно. Садись.

Мой полковник, недобро зыркнув напоследок на этих гостей, быстро прошел к столу. Поклонился.

– Это казаки, запорожцы, господарь. – Проговорил холодно. Чувствовалась могучая неприязнь к этим персонажам в его голосе. – Знакомцы мои. Я когда из-под Смоленска уходил, много… – Лицо его исказила совершенно дикая гримаса. – Много добрых слов от них услышал. Казаки… Толковые. Воевать умеют, но… – Глаза его блеснули. – Еще и грабить, жечь, бить холопов мастаки.

Я понимал к чему он клонит. Знал Иван Мартынович что не люблю я тех, кто людей русских грабит и бьет. Будь то мои воины или простые крестьяне. Если русского человека побил, закон нарушил, ограбил или чего еще нехорошего сотворил, в глазах моих ты враг. Но с иной стороны казаки самого Заруцкого, да и он сам, много такого же делали. Война. Все мы не святые здесь собрались. У всех за плечами кровь и боль.

– Война. – Процедил Семен Кошка. Попытался сделать более уважительное лицо, вновь поклонился. – Воевода… – Видимо вспомнил, как мои люди ко мне обращаются. – Господарь московский. Да, врать не буду, не тебе. Ты и так знаешь все. Мы не ангелы. Грешники мы, ей богу, грешники. – Перекрестился, и стоящие за его спиной тоже перекрестились. Продолжил. – Жить – то и жрать… Всем охота. И дворянину, и казаку, и волку, и псу. Мы… Мы признаем все. Но… Но послы мы и со словом к тебе от гетмана. Каленик Андриевич просит к тебе прибиться. Всем войском. Ляхи нам… – Он ладонью по горлу себя саданул. – Вот здесь нам эти ляхи все. Со своей спесивостью.

– Господарь. – Тихо проговорил Заруцкий. Но в небольшом помещении все равно слышно было все это. – Тати они, что есть тати. Но… – Перевел взгляд на говорившего, потом опять на меня. – Но их там мыслю тысячи три, а то и пять. Это конечно не твои лучшие полки и не мои ребята. Но… Тех людей, что под Можайском собрали наспех, побить могут. Думаю могут. – Он вздохнул. – Ты знаешь, я этих… – Видно было, что сдержался с трудом чтобы не выругаться. – Этих запорожцев на дух не переношу, но говорю как есть.

– Где силы ваши, и сколько вас? Три, говоришь, тысячи? – Я сам уставился на посла.

– Мы, как король – то исчез… Мы на юг откатились. Гетманом стал Каленик Андриевич. Избрали его среди тех, кто ушел. Нас три тысячи. Да. Долгомостье заняли и станы Максимов, Иванов, Молохов. Рассеялись пока. Но основные силы у Долгомостья стоят. Дорогу держат. Мы оттуда через Ельню и к тебе.

Долгомостье. Ох и натерпелся же народ тамошний. Благо я просил их по лесам разойтись, попрятаться. Надеюсь так и случилось. Судя по рожам этих граждан, ничего хорошего местное население от них не получит. Только поборы и побои.

– И чего гетман твой хочет от меня, а? Семен Кошка?

– Служить тебе верою и правдою. Ты же защитник веры православной.

– Вы уже ляхам верой и правдой послужили так, что… – Я криво усмехнулся. – Что они и короля лишились и Смоленск взять никак не могут.

Посол голову опустил.

– Ладно. Утро вечера мудренее. Я тут со своими поговорю, подумаю. А вас накормят и разместят. – Махнул рукой, подзывая одного из вестовых, что постоянно дежурили в тереме воеводы при мне и Тренко. – Сопроводи казаков, выдели им избушку какую и распорядись, чтобы покормили.

– Спасибо господарь. – Казаки кланяться начали. – Отступать.

– Только не вздумайте творить чего. Охрану к вам приставлю, больше для вашей же безопасности. А то у нас тут народ злой. Если каким смолянам на глаза попадетесь, могут и головы лишить.

В глазах их я увидел понимание. Признавали люди, что творили всякое недоброе.

Казаки вышли с сопровождением, а я перевел взгляд с Трубецкого на Заруцкого и обратно.

– Ну что скажете?

Казак молчал, давал видимо возможность высказаться князю. Понимал, что тот выше его по иерархии. Даже в войске при Лжедмитрии, судя по всему, князь сидел выше и ближе к воровскому царику.

– Казаки… Казаки люди переметные. Особенно запорожцы. Сегодня с нами, завтра с ляхами. – Он не очень добро смотрел на своего бывшего коллегу по Тушинскому лагерю. – Я Ивана Мартыновича знаю давно. В его людях уверен, насколько можно быть уверенным в казаках. Вижу, господарь, что с тобой тоже казаков с юга много. Чершенский бывший же атаман, а теперь твой полковник и воевода. Воюет справно. Со мной Филат Межаков. Ранен был в бою. Как герой сражался сам и люди его стояли насмерть. Крепко стояли. И сын его, вижу вон за спиной твоей. – Улыбнулся криво. – Но то люди проверенные. А это кто? Это же голытьба, господарь. Они же тут всю землю разоряли. Признают же. Как таким довериться? Ночью порежут, разбой учинят. Три тысячи!

Повисла тишина.

– Иван Мартынович? Ты что скажешь?

– Прав князь, ой прав, господарь, только… Только казак же злой не от сути своей. Хотя… Ты же знаешь, я этих запорожцев. – Он кулак сжал… – Ух… Ух как терпеть не могу. Но и они тоже. Люди православные и… Да чего уж там, заблудшие. Именно таких как они мои парни и подговаривали. И порох рвать и раздор чинить. Те, кто ушел от ляха, они самые разбойные, самые дикие, но от этого и толк какой-то выйти может.

– Да какой толк, Иван Мартынович. Перебить их всех, да и дело с концом! Видано ли! Ляхов десять тысяч! Десять! Прокопий Петрович перебил. И это только бойцов, а еще там слуг – то сколько было! Считай все пятнадцать мы там на поле оставили, в землю зарыли. А тут три. Три! Голытьбы какой-то!

Трубецкой явно не выдержал. Разозлился, разошелся, дышал тяжело. Казак смотрел на него волком, но чувствовалось, что уважает мнение Трубецкого, хоть и не согласен с ним.

– Есть у меня мысль одна. – Я почесал затылок. – Мысль сложная, но играющая в долгую. А что если, Иван Мартынович, нам тебя сделать гетманом войска Запорожского?

Казак воззрился на меня, закашлялся.

Глаза князя тоже полезли на лоб.

– Давай мы этому Семену Кошке и его гетману срок дадим, пока с ляхами разберемся, а потом уже и поговорим. Толково. А пока подумаем. Тут дело какое. – Я вздохнул, пояснил этим двоим. – Три тысячи разбойников-казаков оставлять на Смоленщине нельзя. Перебить их, можно. Тут я с тобой, Дмитрий Тимофеевич, полностью согласен. Но, это время и силы. А у нас на севере черт-те что творится. – Перевел дыхание, они оба слушали, молчали, хмурились. Лица все больше задумчивыми становились. – А тут три тысячи, да люди Заруцкого, да еще кого соберем по дороге, да усилим,это же тысяч шесть, а то и больше. В Речи Посполитой рокош начинается. Бунты, восстания. Короля – то нет. А Запорожье оно что? Оно в стороне стоять будет? Нет. Не будет. А что если нам Запорожье в нужную сторону направить? А еще…– Я уставился на казака. – Ты же наше соглашение помнишь. И если ты гетманом войска Запорожского станешь, да женишься правильно, то и возможностей у тебя побольше станет. Понимаешь?

Заруцкий молчал, краснел, бледнел. Чувствовалось, что думает он. Изрядно думает, что да как сделать лучше.

– Ты прости, Иван Мартынович, что о делах твоих сердечных я при других людях. Но, это же политика. А князь он в этом толк знает. В политике.

– Я все… Я все, господарь, понимаю. Но… Это же тебе, зачем? Это же… Доверие – то мне… Какое. – Казак явно был выбит из колеи.

– Доверие. Ты с этими людьми работать умеешь. Талант у тебя, как у казака, с такими людьми работать. Собирать их и управлять. – Я пожал плечами. – Кого я еще отправлю с таким делом.

– Господь всемогущий… Игорь Васильевич. Ты…– Подал голос Трубецкой. – Ты уже и наперед думаешь, а я тут со своими советами…

– Ты все верно говоришь, Дмитрий Тимофеевич. Без советов жизнь невозможна. Всего знать нельзя. – Перевел взгляд на него, улыбнулся доброжелательно. – Вы поймите, полковники мои верные. Нам нужно время мира и спокойствия на Руси. А чтобы его достичь, все окрест должно само с собой воевать, громить само себя. Ляхи хитро Смуту нашу поддержали. Хотели под нее у нас Смоленск забрать. Не вышло.

– Твоими чаяниями.

Я только кивнул в ответ.

– В общем. Идея такая. Мы из смоленщины убираем всех этих казаков-разбойников. Что уже само по себе хорошо. Мы пытаемся поставить Заруцкого гетманом войска Запарожского, пока у них будет полный кавардак с рокошем, выборами короля и прочими делами. На мой взгляд план рабочий. Риск только большой.

– Риск… – Процедил Заруцкий. – И с этими псами говорить, под себя их гнуть. Ох… Тяжело.

– Но зато какие перспективы, Иван Мартынович. – Улыбнулся я ему.

– Перспективы… – Процедил он. Помолчал. Вскочил резко так, что аж мои телохранители занервничали. – А давай! – Выпалил громко. – А чем черт не шутит, только… Только, господарь. С делами женитьбы… Благослови и до всего этого дай повидаться с ней. И согласен я. На все согласен. Хоть в Запорожье, хоть в само Пекло!

– Хорошо. Иван Мартынович. Хорошо. – Я усмехнулся. – Как с казаками поговорим, дам тебе отпуск, до Москвы свадьбу сыграть.

Трубецкой смотрел на нас и не очень понимал о чем речь. Но видел я по глазам, что начинает князь догадываться и улыбка легкая коснулась его губ.

Разошлись мы. Вечером в баню и спать.

А поутру казаков вновь пригласил. Поговорили более предметно.

На прямой вопрос чего нужно православным от меня, изложили кланяясь, что готовы служить. Что гетман их. атаман Каленик Андриевич, отвел часть сил из лагеря под Смоленском, потому что больше веры шляхте нет. Денег не платят, еды не дают, а сами жрут в три горла. Пороха не дали, а на штурм послать готовы.

Требуют работать, а сами по лагерям сидят.

Разговор был достаточно бестолковый, потому что послы не могли точно сказать сколько у них людей. Три тысячи, это некий костяк, но судя по их словам, получалось что разбросан он по всем станам юго-запада смоленщины. А под Долгомостьем дай бог если пять сотен стоит.

Участвовал ли кто из них в грабежах?

Глаза широкие, словно блюдца раскрывали, мычали что-то. Крестились. Молили о прощении.

После предметного разговора приказал снарядить их и отправить обратно. Все же послы, но веры у меня им не было никакой. Какая часть от ляхов откололись, пока не ясно. Судя по всему, наименее толковые и наиболее дикие.

Но люди и плану моему, озвученному Ивану Мартыновичу, вполне могущие помочь.

Что было понятно и неприятно, так то, что юго – запад смоленщины занят ими, и с этим надо что-то делать. Мирное население долго не протянет, кормя свалившуюся им на голову казацкую массу. Быстро решить дело под Смоленском и говорить с их гетманом. Ну и решение принимать, отправлять с ними Заруцкого или нет.

Отправил я их подобру – поздорову.

Сказал, чтобы через три дня собирались и к Смоленску шли. Там говорить будем. И троих верных, по мнению Ивана Мартыновича людей, послал вместе с этими послами. А сам казак ходил задумчивый, но казалось помолодел лет на пять, а то и десять. Видно, о зазнобе своей мыслил.

Глава 14

Вечер прошлого дня. Лагерь войск Речи Посполитой под Смоленском. Шатер Льва Сапеги

Работа кипела полным ходом. Писари писали письма, рассылались гонцы. Люди отъезжали и становилось все отчетливее понятно, что от Смоленска нужно уходить. Как-то собраться и двинуться. Здесь нет славы оружия Речи Посполитой. Здесь пахнет позором. Видано ли, короля выкрали из его же стана.

Но пока что не решался Лев Сапега взять, и своим волевым решением снять осаду. Но мысль эта висела в воздухе.

Все понимали, теми силами, что остались здесь, город не взять. А с учетом того, что в паре неспешных переходов, за Днепром стоит войско московского… ну что-то вроде временного царя. Господаря Игоря Васильевича Данилова. Идея стоять стеной вообще не выдерживала критики.

Понимали ли смоляне, что осада вот-вот закончится? Радовался ли этот проклятый, ставший камнем преткновения город, что смог устоять?

Сапега старший не знал ответа и не хотел думать даже об этом.

Племянник действовал весь день. Он отлично провел несколько переговоров. Приглашал в шатер есаулов и хорунжих, полковников и видных, известных шляхтичей. Они говорили, говорили, говорили. Черт, за день уже и горло осипло и язык не хотел поворачиваться. Но сделано было по-настоящему многое.

Лев отпил из бокала пурпурную кисло-сладкую жидкость, вздохнул.

Хорошо. На душе было хорошо и как-то положительно взбудоражено. Сотня писем отправлена. Сотня, если не больше. Столько чернил его писари уже давно не изводили. Самые важные, самые нужные слова были написаны Радзивиллам.

Великое Княжество Литовское и основная его часть, стоящая здесь под Смоленском, бурлила словно муравейник. Исчезновение, похищение короля московитами, страшный удар. Удар такой силы, что породил в головах почти всех присутствующих мысль о божием провидении. А именно о том, что Сигизмунд Ваза не тот, кто нужен им. Не нужны им иезуиты, московиты, поляки, шведы. Они сами по себе. Как предки говорили! Только вот так получилось, что вступив в унию и сформировав Речь Посполитую, все больше теряли они, а не приобретали. И вот настал час. Час божественной воли, час темный, но глаза раскрывающий. Самый темный час перед рассветом.

И все шляхтичи Великого Княжества Литовского все отчетливее видели в этом то самое божественное проявление. Не без помощи Сапег и их людей, конечно.

Лев вновь пригубил из бокала, откинулся в походном кресле. На душе было хорошо, хоть и нервно. Давно он не испытывал такого.

Внезапно на площадке у его шатра раздался шум.

Дорогостайский. Кому же еще быть. Канцлер Литвы уже несколько часов знал о том, что маршалок возвращается. Ждал его. Но тот все никак не мог добраться. Хотя должен был сразу же мчаться к Сапеге и обсуждать случившееся.

И вот он появился внутри, откинув полог шатра.

– Здравствуй, ясновельможный пан Лев Сапега. – Кивнул он. Усталый, это видно по лицу. Запыленный. От него разило потом как его собственным, так и конским. Но оба Сапеги очень хотели выслушать этого человека, и на такие мелочи было им плевать.

– Здравствуй, ясновельможный маршалок Великого Княжества Литовского. – Младший подскочил, поклонился. – Не томи, говори. Что там? Мы же уже думали конец тебе пришел.

Дорогостайский уставился на одного, затем на другого. Поклонился. Проследовал вперед и развалился в пустующем кресле для гостей. Резким движением налил в свободный кубок из тяжелой бутыли. До краев. И одним залпом влил жидкость в себя. Повторил, но на этот раз зажал питье в руке. Готовился вкушать, как истинный рыцарь. Кашлянул, прочистил горло, и заговорил собранно:

– Я прошел через настоящий ад. Собратья. – Брови сошлись на его переносице. – Этот человек… Он сущий дьявол. Он сам. Вы не поверите, сам! Выкрал короля Сигизмунда. Он… Этот рыцарь, Иоганн Грубер вознамерился убить и его и Сигизмунда. Видано ли? – Дорогостайский замотал головой, уставился на зажатый кубок и все же опрокинул его, целиком влил в себя. Поморщился. – Вот, так лучше. Так пойдет. – Протер рукавом рот, наконец-то чуть расслабился и заговорил тихо. – Лев, Ян, этот московит. Этот Игорь. Он произвел на меня очень интересное впечатление. Его войско… Он собрал по-настоящему могучую силу.

Чувствовалось, что Дорогостайский клонит к чему-то своему. Видел ли он, осознавал ли, что ряды осаждающих Смоленск оскудели. Что поляков здесь уже почти нет, а остались только литовские люди.

– Великую силу я видел. И… И братья рыцари. Не удивлен я, что Жолкевский уже на том свете. Сила. Великая сила стоит за спиной этого юного человека. – Он замолчал. Вдохнул, уставился на бутыль. Явно раздумывал налить ли еще. Но голос его уже и так после двух кубков несколько изменился, и возможно третий стал бы избыточным. Шляхтич все же был маршалком и не должен был допускать падения в глазах своих возвышенных коллег по военному ремеслу.

– Что он предложил? Что сказал?

– Он… Он сказал. – Дорогостайский прочистил горло. – Он предложил нам спокойно собраться в течении трех дней и уйти из-под Смоленска. Он предложил нам мир и он. Он намекнул, что… – Глаза маршалка стали узкими, хитрыми, блестели какой-то легкой бесноватостью. – Что он не будет воевать с нами, если мы не полезем на него.

– Так и сказал? – Канцлер буравил новоявленного гостя взглядом.

– Не совсем, ясновельможный Лев. Не совсем. Он весьма искусен в дипломатии. Возможно даже почти так же, как и я. Я видел его силы. У него много людей. Мы говорили с ним и… И я смог убедить его не переходить Днепр три дня. Выждать три дня. Дать их мне, чтобы я говорил с тобой и мы… Мы не теряя людей ушли бы.

Лев и Ян переглянулись. Оба понимали, что Дорогостайский лжет. Игорь, иначе быть не могло, поставил жесткий ультиматум. Три дня. Но подача информации не меняла ее сути.

– Что король?

– В отчаянии. – Дорогостайский перекрестился. – Я думаю, я думаю. Что этот московит не захочет отдавать нам Сигизмунда ни под каким видом. Я думаю, он захочет использовать его, как… – Слово никак не подбиралось. – Как разменную монету. Вот. Он продаст его шведу Карлу.

– Храни нас господь. – Перекрестился Лев Сапега. Его примеру последовал Ян. – Московиты продают короля Речи Посполитой.

Дорогостайский уставился на старшего Сапегу. Перевел взгляд на младшего, потом вернул обратно на канцлера.

– Это позор, братья рыцари. Такой позор, что хочется спросить. А наш ли это король? Посланный богом и…

Все стало вмиг понятно. Маршалок тоже был на их стороне, и они тут же начали обсуждать что уже сделано, что и кому писано. Дорогостайский отложил кубок, затребовал своих писарей, живо и уже от своего имени решился писать порядка полусотни писем важным, нужным и полезным людям.

* * *

Время, выделенное шляхте на принятие решений об отступлении или продолжении осады, вышло.

Воинство мое, отдохнув и восполнив силы за эти дни в солнечное и вполне доброе утро, выступило.

За время отдыха приносились гонцы с вестями из Москвы. Ушел в столицу отряд сопровождавший короля Сигизмунда. Афанасию Крюкову я поручил хранить этого человека как зеницу ока. Мне телохранителей хватало и своих, отправлять их от себя я не планировал, а этот парень проявил себя толковым и жестким в плане дисциплины, человеком.

Время пролетело в делах, переписке, муштре, разъездах и разговорах с полковниками.

В целом все рутинно и в рамках озвученных проблем. Никаких кардинальных изменений не было. Да и скорость отправки вестовых и их перемещение очень долгое, непривычное для меня. Это не рация, не телеграф. Это всадники, несущие депеши неделями. Особенно из удаленных регионов России. А страна у нас очень и очень большая. Сибирь так вообще, можно месяцами новостей ждать.

Активно шла переписка вестовыми с шляхецким лагерем.

Они предложили переговоры на нашей стороне Днепра у переправы в тот момент, когда мы туда подойдем по указанному ранее времени. Чершенский, занимающий эту позицию как наш авангард, довел до сведения важные вещи. По данным разведки контингент прикрытия реки очень слаб, фактически его нет. Смять неполную сотню охраны можно в считанные минуты. Сопротивления они не окажут, удирать начнут, настроения у шляхты панические.

Они сами не очень понимают зачем стоят. Это чувствовалось в поведении. А следили за охраной силы Чершенского постоянно. И те понимали, что чуть что, им конец.

Разведка более дальняя, ходящая лесами да болотами к Смоленску, принесла вести что войск, осаждавших город, поубавилось прилично. Судя по увиденному, вряд ли какие-то действия будут предприниматься. Скорее будет отход, чем штурм.

А осада, ее уже невозможно поддерживать. Когда рядом я и мое войско.

Наблюдатели склонялись к тому, что будет отход или, какой-то безумный план по встречному бою. Только. Вроде бы проще всего встречать нас у Днепра. Какая-никакая водная преграда. Пересечь ее, имея несколько тысяч врагов на другой стороне, было бы далеко не простой задачей.

Только вот сколько можно было снять из-под Смоленска, чтобы эффективно противостоять мне, и в то же время оставить достаточно, чтобы Шеин ночью не вывел часть гарнизона и не перерезал оставшихся ляхов? Вопрос открытый.

Я ехал в сопровождении телохранителей и почти всей сотни Якова, смотрел по сторонам, раздумывал.

Каленик Андриевич и бежавшие с ним запорожцы. Выгорит или нет?

Иван Зубов был в рейде и я не поговорил с ним за оставшиеся дни по данному запорожскому персонажу. Не уточнил о причастности к разбою. Но оно прояснится все как-то само собой. Время шло, скоро блокада Смоленска будет снята, и руки нам прилично развяжет этот факт.

Шли на запад.

Дорога казалась весьма проторенной. Прошло здесь несколько тысяч людей Чершенского несколькими днями ранее. И мы уже возвращались раз от Днепра. И вновь шли к нему. Чувствовалась какая-то жизнь в этой местности. Просыпалась она. Дорога копытами избитая, подводами потертая. Лес местами имел следы вырубки. То здесь, то там остовы костерков имелись. На стоянки останавливались отряды.

Сырой лес смоленщины. Ели преимущественно, местами перемежающиеся березовыми рощами. Запах стоял отличный. Но зверья видно не было. Разогнало воинство мое всего зверя.

Где-то ближе к полудню, хотя солнце еще не вышло в зенит,дошли мы до переправы.

Место угадывалось. Все те оборонительные постройки, что ваяли казаки, стояли как вкопанные. Сейчас не пригодятся, так может быть через годы, если лях полезет, что-то да и останется. Валы подкопать, подгнившие частоколы подновить, и держать можно. Сделано толково, с умом. А можно здесь и постоянный контингент воинский держать. Небольшой городок срубить. Чего бы нет. Мне где-то пикинеров Серафима ставить же нужно. И была мысль центром их размещения делать в мирное время тот монастырь, что близ Безымянного бранного поля, ну а людей размещать окрест. Здесь позиция хорошая. Вражеские передовые отряды останавливать, самое то.