Текст книги "Патриот. Смута. Том 11 (СИ)"

Автор книги: Евгений Колдаев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 15 страниц)

Глава 6

До самого начала всего этого сборища моего офицерского корпуса я выловил Ваньку.

Или он меня, здесь как поглядеть, потому что лица на нем не было вовсе и встречи хотел он еще больше, чем я. Пока слуги обустраивали зал, мы перекинулись несколькими фразами.

– Хозяин! – Слуга мой верный был невероятно рад меня видеть. – Как же я… Как же… Волновался за вас, за здоровье ваше. Тут же отравителей клубок. Кто же баньку истопит, кто же…

– Так, Иван. – Я Улыбнулся, показал, что тоже рад его видеть, но весь этот словесный поток прекратил. – Очень рад, но время. Поэтому давай кратко, по существу, по порядку. Как Яков?

– Жив, поправляется. Сам Войский им занимается.

Это меня порадовало очень. Опасался я за своего собрата. То кашлял, как из рудников выбрался, а здесь рана такая неприятная. С текущим уровнем медицины, даже с моими нововведениями – опасная.

– Делагарди? – Продолжил расспросы.

– А что с ним сделается? При обозе едет, трясется с пехотой своей, с офицерами иногда переговаривается. Они к нему приезжают. Но плен чтет. Слово его крепкое.

– Мнишек?

Он воззрился на меня, вздохнул.

– Я об этом-то и просить хотел…

– Что, жениться надумал?

Он аж побледнел.

– Господарь, я к вам со всей…

– Ладно, пошутил, давай по существу. Чего это шляхтянка?

– Да жилы тянет. – Он кулак сжал. – Вот я бы ее как… Чуть что, сразу нос воротит. Все не так, все не этак. Вздорная баба, до жути.

– Это не наш метод. – Я указал на кулак. – К каждой женщине подход нужен, ключик свой. Ларчик тогда и откроется.

– Да мне этот ларчик. – Он на горло себе ладонью показал. – Вот где. Она же извела меня всего. И то хочет и этого требует. И нагло так.

– Она же приехала?

– Да. Потребовала, чтобы сейчас к вам везли, рвалась. Я не пустил. Разместил здесь. Вроде покои нашел. Но она опять за свое. Я пригрозил, что плетей дам, так она прошипела, что не посмею и заперлась.

– Не надо плетей, Иван. – Я улыбнулся. – Ванну ей найди. Прямо сейчас бойцов пошли. Обещал я, а слово мое крепкое. Хоть и… – Вновь ухмыльнулся. – Думаю, сыграет Мнишек еще роль в наших делах с ляхами.

– Исполню, господин. Уважаю вас и на такие жертвы только из почета иду.

Появился один из слуг, поклонился.

– Господарь, воевода… – Он несколько мялся в обращениях ко мне. Привык, видимо, с царем общаться, ему кланяться. А здесь… Иного статуса человек. – Готово все.

– Так, Ванька. На совете тебе делать нечего. Отдыхай после поездки. Поесть тебе сейчас организую. – Уставился на слугу. – Мил человек, денщика моего накорми.

– Кого… – Слово явно пока что еще не вошло в обиход. Но поскольку я недвусмысленно говорил о своем слуге, то человек понял. – А, да, сделаю. Все сделаем. Прикажете гостей звать? Приглашать? Томятся за дверями они.

Махнул рукой Пантелею. Богдана и Абдуллу в соседней комнате оставил отдыхать. Они за день набегались, а богатырь мой чуть отдохнуть успел после обеда. Его время было за спиной моей стоять. Сомневался я, что что-то на пиру и совете не так пойдет и понадобится его помощь. Но береженого, как говорится…

Слуги открыли дверь, и я вошел.

На улице вечерело, а в малый тронный зал набилось народу – прямо плотно.

Сел во главе огромного, составленного из нескольких и без того длинных – стола. Большая карта земель окрест Москвы покоилась рядом. И не в одном экземпляре. Нашлись в архивах две прямо отличных и еще несколько похуже. Прихватил одну, как основную и поплоше – как запасные – три штуки.

Но вначале – слова общие, потом ужин, а только после – военный совет.

Бояре, дворяне, сотники мои, полковники входили, размещались. Все знали, что старого местничества я не терплю. Да и самые близкие, самые главные мои военачальники – Тренко, как зам. по управлению войсками и Яков – руководитель личной охраны остались с пехотой. Кому-то все же там нужно было быть. Серафим один мог не управиться, все же слишком много административной работы. А там и стрельцы остались, и иноземная пехота – наемники, которые далеко не горели желанием совершать форсированные марши. Особенно – бесплатно.

Да, Тренко был не то чтобы отличным генералом. Он больше лихим был и отважным человеком, чем управленцем, как Григорий. Но верен до мозга костей, а в текущих реалиях – это самое важное. Ну а Яков – пребывал в лазарете. Вроде бы состояние его было умеренно тяжелым, поэтому тащить его в ускоренном режиме смысла никакого не было. Я бы рекомендовал его вообще оставить в Серпухове, но решение там они по месту приняли сами, и трясся он с пехотой и всем обозом.

Собравшиеся переглядывались. Бывшие городовые казаки юга и дворяне, ставшие сотниками, не очень-то уверенно ощущали себя здесь. А если бы мы разместились в Грановитой палате, где царь встречал гостей и приемы совершал – совсем бы робели. Бояре и Прокопий Ляпунов сидели более уверенно. Брата своего он тоже при войске оставил.

По правую руку сели патриарх, а за ним бояре, старая знать, родовитая – Трубецкой, Романов, Воротынский, Голицын, Шереметьев. За ними сотники из числа, преимущественно людей Дмитрия Тимофеевича и Ивана Михайловича. По левую – менее родовитые, но важные и значимые собратья мои.

Первым, конечно – Григорий. Без этого человека вообще сейчас никуда. Устало он выглядел, хмурился, вздыхал.

А дальше – Чершенский, Ляпунов и полковники, да сотники их, в массе бывшие казацкие атаманы.

Гул стоял сильный. Кто-то делился впечатлениями от Москвы, ведь краса-то невероятная, для человека с окраины, явившегося с самого Поля. Кто-то удивлялся, каким таким чудом господарь смог стены взять. И это укрепляло боевой дух и веру в то, что если поведу я их на ляха – то победа за нами будет. Может быть, и не такая уж простая, как под Серпуховом, но… Если не пощадят люди служилые живота своего, то господь дарует удачу нам всем и победу над врагом Руси.

Вскинул я руку, призывая к тишине. Поднялся.

– Собратья! – Разнеслось над малым тронным залом, ставшим на время трапезной, а потом и советом военным. Повторил. – Собратья!

Люди затихали, замолкали, на меня глаза поднимали, слушать хотели то, что скажу. Это чувствовалось. А еще я в лицах их видел и уважение, и некий даже благоговейный трепет. Вход в Москву сказался все же очень плодотворно.

– Собратья! – В третий раз проговорил я. – Великое дело сделали мы! Печатники Московские сегодня станки запустили! Гонцы ждут! День, два и отправятся по всей земле Русской! Созывать Собор Земский.

Что здесь началось!

Крики, шум, гам. Люди поднимались со скамеек. Вскидывали руки, кулаки сжатые, кубки. Выкрикивали радостное:

– Ура! Ура господарю! Гойда! – Катилось это все от конца стола к боярской и самой близкой руководящей части.

Простые сотники как-то шустрее сориентировались. Да и уверен, не до конца они понимали того, что будет дальше, а вот приближенные ко мне бояре и собратья, рассуждали более трезво. Впереди еще очень и очень многое. И об этом я должен сказать всем.

– Собратья! – Я попытался переорать этот гомон. Вскинул руку. – Тихо!

Гомон продолжался, но все же постепенно стихал. Уважение к моей персоне среди офицерского корпуса было велико. Я даже отметил, что недавно влившиеся Голицын и Шереметев смотрят на происходящее с большим удивлением. Им не очень понятно как по-новому воинство мое функционирует, почему здесь так много народу и как так вышло, что за одним столом сидят и они бояре и люди, которые по виду совершенно не родовитые – вчерашние казацкие атаманы и худородные дворяне с окраины.

– Тихо!

Служилые люди успокаивались, доносилось.

– Господарь… Господарь слово молвит. Тихо, тихо други, тихо сотоварищи.

– Дело сделано, собратья! То, в чем клялся вам. То, ради чего вел вас на Москву, сделано! Это верно! Но! – Я вздохнул, осмотрел их всех примолкших. – Бояре сидели, головой кивали. Они лучше всего понимали, о чем сейчас речь пойдет.

– Но! – Продолжил громко. – Просить вас буду, собратья!

– О чем, господарь! Все сделаем! – Вновь была попытка загудеть всем воинством, но я вскинув руку, ее быстро пресек.

– Клялся я вам, что собор соберу! Но, лях у Смоленска стоит! Его люди деревни жгут наши! Разбойников развелось и самозванцев всяких! Неспокойно на Руси! Хочу я! Собратья! – Набрал в грудь побольше воздуха. – Просить вас хочу! Ляхов бить надо! На Смоленск идти!

Повисла тишина, люди переглядывались, недоумевали.

И здесь с самых задних рядов вскочил Василий Чершенский. Далеко он от брата сидел. Все же чудаковатость его не позволила подняться выше сотника. Итак, не очень я понимал, как его бойцы терпят. Он вроде бы умный, разумный и толковый, порой. Но порой, как завернет – хоть стой, хоть падай. А в бою же доверие нужно. Но видимо люди знали его давно и уважали крепко, поэтому и странности терпели.

– Да ты что, Игорь Васильевич! – Он перекрестился, поклонился мне так, что чуть головой в еду на столе поставленную не влетел. – Да ты что! Просить! Нас! Собратья! – Он осмотрел всех собравшихся. Взгляды с него на меня перебегали. Люди головами вертели, не понимали, что творится то, что это чудак скажет.

Он распрямился резко и выдал:

– Игорь Васильевич! Государь наш! – Сказал четко. – Прикажи! Мы за тобой хоть в ад! Хоть в пекло! Хоть в геенну! Царь, ты наш! Царь! Хоть голову секи, не могу больше терпеть этого! Люди! Да сколько же! Зачем собора ждать-то! Москва наша! И Царь пред нами!

Ох ты…

Я не успел вскинуть руку, остановить его, сказать что-то.

Все, что в воинстве копилось эти недели, пока мы шли к Москве, выплеснулось. Люди поднимались, хватали кубки, гремели ими, выкрикивали здравницы. Слышалось дружное.

– Господарь наш! Царем! Царем Игоря! В Цари тебя, господарь! Правь нами! Веди! Смерть примем! Живота не щадя! За тебя! – Кто что считал нужным, то и выкрикивал.

Бояре тоже поднимались, но как-то не очень разделяли они общего народного ликования. Что Голицын, что Шереметев.

И здесь поднялся патриарх. Сам Гермоген, доселе молчавший и смотревший себе под ноги. Люд сразу как-то примолк. Все же старик, да еще и сам владыка. Персона эта у люда простого авторитетом пользовалась колоссальным.

– Скажу я. – Начал он негромко, но как-то сразу замолкали все. Шум сходил на нет. – Скажу, войско христолюбивое. Скажу, Игорь Васильевич. Скажу и как человек, саном наделенный. Скажу и как тот, кто много лет прожил, многое видел и многое думал. Так скажу, а вы, уважьте старика, дайте договорить до конца. – Он перекрестился, окинул всех взглядом.

Люди глаза опускали, осеняли себя крестными знамениями, перешептывались. Всем было невероятно интересно, что же молвит владыка.

А он оглядев всех, уставился на меня. Взгляд тяжелый был, пронизывающий. Но я ответил ему тем же, произнес.

– Говори, отец. – Кивнул ему головой. – Мудрость твою услышать хочу.

– Мудрость. – Он вздохнул. – Мудрость… Молился я с заката и до заката. Со вчера еще, когда вечернюю отслужил пред войском христолюбивым. Когда в храме святом латиняне кровь пролить хотели… – Люди переглядывались, но даже шептать не смели. Все слушали Гермогена, и я в том числе, хотя и ждал какого-то подвоха. Но вроде бы мы все решили. Должен он против ляхов же слово сказать. Иначе то как?

Продолжил старик:

– Царя на трон не войско сажает. Царя венчают. Ведь он муж, а земля, которой править он начинает – жена. Он защитник ее, а войско христолюбивое только помощник ему в этом. Царь. Не тот, кто правит. – Он покачал головой. – Нет, царь тот, кто на себя бремя великое берет. Тяжелое, страшное. Ответственность на нем великая. Ведь детей у него не один, не десять даже, а все мы, в какой-то мере его дети. Царь, человек богом отмеченный. Так у нас заведено.

К чему же ты клонишь, старик. Как бы не наговорил ты на то, что казаки порвать тебя решат. Пока-то все вокруг да около, но если против меня пойдешь, ох – быть беде. Остановить может и смогу, а может… Вон с боярами под Серпуховом то, как вышло. Почитай, полторы сотни представителей правительственной элиты в землю вогнали мои молодцы. Не поспел я.

Пока раздумывал и буравил Гермогена взглядом, тот продолжал вещать.

– Так вот, войско христолюбивое. Еще скажу. Был у нас царь Федор, сын Ивана. На нем ветвь пресеклась. Не верю я в то, что царевич Дмитрий выжил в Угличе. – Он перекрестился. – Господь чудеса являет, но… В это чудо не верю я.

Народ в дальней части зала кивал. Бояре сидели напряженные. Но все продолжали молчать.

А что до Дмитрия – первый, черт его знает, я не говорил с ним. Ну а второй, известно – Матвей сын Веревкин.

– Так вот. Детей и потомков у Ивана не осталось. И венчался тогда на трон Годунов.

По залу прокатился гул недовольства, но быстро стих.

– Господь послал нам его, чтобы прошли мы испытания. Чтобы смирились. Чтобы не ставили себя выше других. Тяжелое испытание это было. Страшное. Голодала земля наша. Великий голод пришел к нам. Потом… – Он перекрестился. – Колдун на трон сел. Завоеватель. Привел он к нам болезнь Ляшскую. Чтобы панам кланялись мы. Видано ли…

Он перекрестился, очи к потолку поднял.

Мудрые речи старика все меньше занимали сотников. Они переглядывались, смотрели по сторонам. Видели, что я пристально изучаю патриарха и в головы их, уверен, входила мысль, что этот человек, владыка, хоть и главный в церкви говорит что-то против меня. И это бойцов моих все больше раздражало.

– Третьим был Шуйский. Что принес он нам? Войну и раздор. Власть переломила его. Болен, лежит, встать не может.

Я начал понимать, к чему клонит этот старик, но хотел дослушать до конца. А вот Василий Чершенский вновь вскочил и злобно выпалил.

– Ты что! А! Я не посмотрю, что стар ты! Не посмотрю, что патриарх! За слова такие! Против господаря нашего! За бороду…

– Стой! – Выкрикнул я. – Уймись, Василий! Дай договорить старику!

– Господарь! Я же хоть и дурак, читать умею. Он тебя старухой с косой кличет! Смертью! Хитрый этот…

Я взглянул на него зло, промолвил грозно.

– Дай. Договорить. Человеку.

Чершенский рухнул обратно, заворчал, головой затряс. Люди вокруг него тоже стали перешептываться все громче. Вот-вот и за столом начнется настоящий конфликт, который вполне может перерасти во что-то нехорошее. Недоброе.

Патриарх перекрестился, вновь на меня глянул.

– Рад я, Игорь Васильевич, что в войске твоем есть такие люди разумные. Откровение Иоанна Богослова читали или слышали. – Вздохнул. – Рад, что чтут веру православную так сильно. И рад, что за тебя так яростно вступаются, что готовы врага любого сломить. Даже старика в сане патриарха. – Но я просил, дослушать меня. И продолжу.

Я кивнул. Вскинул руку.

– Гермоген договорит! Это мое слово! Тихо! Собратья!

Владыка вобрал в грудь побольше воздуха. Распрямил свои старческие плечи.

– Прав твой казак. Смута – это наш Апокалипсис. Конец всего. И три всадника явили себя. Голод, Завоеватель и Раздор. И верно этот казак говорит. Четвертый, это Смерть. – Он выдержал паузу, обвел всех взглядом.

Я понимал, что еще немного и за столом может случиться нехорошее. Да, мои люди вряд ли посмеют бунтовать, если я им прикажу. Хоть и недовольны будут сильно. Но кто знает, что будет позднее. Мне войско крепкое нужно, а не вот это все. Ведь клин если вбить между мной и церковью – беда будет.

Что же ты, старый задумал? Но, смотря на него, чувствовал, что смирился он. И не будет слова плохого. А наоборот. Из дурного в хорошее вывернет владыка.

– Смерть. – Патриарх взвесил это слово. Повторил. – Смерть. Но разве Игорь Васильевич желал смерти кому-то? Этот человек, который силой своей и верой в господа нашего смог собрать тысячи людей. Каждому казаку, дворянину, боярину говорил не о том, что ради власти идет сюда. – Повернулся, уставился на меня своим пронизывающим взглядом. – Зачем ты здесь, Игорь Васильевич? Скажи!

– Каждый знает, что ради Земского Собора. – Я все отчетливее понимал к чему клонит патриарх и поддержал его игру. – Каждый знает в войске моем, что царем я быть не желаю. Смуту пресечь, вот что хочу. Конец ей поставить. Царя выбрать сильного и достойного. Всей Землей. Земским Собором. Ему править, избранному, не мне. И в этом мое слово крепко.

Гермоген кивнул, повернулся к остальным собравшимся.

– Человек, отказывающийся от того, что сотни других желают. От власти. Человек, живота не щадящий, войско собрал и привел его. Человек, которому по праву крови править должно! Не желающий на царство венчаться и считающий, что есть более достойные и родовитые. Такой человек! – Он внезапно выкрикнул это громко. – Может ли такой, как Игорь Васильевич, господарь ваш! Он и быть Смертью! Для всех нас? Вас спрашиваю, православные, и себя!

Повисла тишина.

* * *

Бывалый офицер в отставке гибнет и попадает в СССР 80х. Теперь он советский пограничник. Армия, боевое братство, козни иностранных разведок. Большие скидки на всю серию.

Читать здесь: /work/393429

Глава 7

Весь мой офицерский корпус замер, уставился на Гермогена. Казалось, пролети муха, слышно будет. Люди, что подле Чершенского, баламута этого сидели и то замолчали. Да и он сам как-то голову опустил. Качал ею, сокрушался.

Но тишина нарушилась быстро.

– Нет! – Выкрикнул патриарх надрывно. Умел человек с аудиторией работать, но старость брала свое. Мощная речь давалась с трудом и отнимала слишком много сил. Но, чувствовалось, что он закончит.

Черт, не помер бы. Это совсем дурной знак будет.

– Молился я! Господа спрашивал. Как же так⁈ Как же возможно? И! Ниспослал он мне откровение! – Перевел дух. Видел я, что бледнеет Гермоген. Кулаки сжимает, в стол упирается, держится из последних сил. Всю душу вкладывал, и это отнимало много сил. – Четвертый всадник пал! Игорь Васильевич сломил его. Он сам, дланью своей, в храме святом! Отправил в ад! Того, кто стоял за всем, кто в тенях прятался. Скрывался, как коварная старуха с косой, что за всеми нами живыми придет. В свой час. А он служил ей. Злодей! Он к каждому подходил, речи сладкие говорил. А сам капал яд в пищу и воду. – Перевел дух и выкрикнул громко имя. – Мстиславский! Это Смерть! Он четвертый всадник! – Гермоген резко повернулся ко мне. – Игорь Васильевич! Собор мы соберем! И на царство! Верю я в это! Он тебя выберет! Всем мы, всем миром! Таково мое слово.

– Отец. – Проговорил я холодно. Покачал головой.

М-да. Даже если патриарха я убедил, то считай решено дело. А так не хотелось. Какой царь? Я боец, организатор, но все эти бумаги, все эти застолья и сидение с боярами. Да я их и не знаю-то. Ни родов всех, ни фамилий. Я даже молиться-то нормально не умею. Библию не читал!

Как я могу царем быть и как венчаться-то.

Вот черт. Но… Если уж так, если сам патриарх. Может, и правда… Петр тоже набожностью-то особо не отличался никогда. Больше руками мастерил сам и организовывал. Людей на дело поднимал. В каждую работу сам вникал. И ничего – справился. А у меня опыт за плечами-то побольше будет. Как никак десятки лет жизни, службы, работы. Все на благо родины тогда делал, да и сейчас, все эти месяцы. Эх. Правда, хоть в божественное провидение верь. Как я здесь оказался и почему? Чей это эксперимент по изменению прошлого?

А… Плевать. Ляхов бить надо. А там – Собор, так Собор. Выберут – венчаюсь.

Гермоген тем временем продолжил, набравшись сил после короткой паузы.

– Нельзя нам, православным, без Собора! Никак нельзя! – Владыка размашисто перекрестился, продолжая поддерживать себя левой рукой, упершейся в столешницу. – Все увидеть должны, что есть на Руси истинный Царь! Достойнейший из достойных! А ты! Игорь Васильевич, такой!

Он вновь набрал побольше воздуха, обратился уже ко всему офицерскому корпусу.

– Этот человек! Господарь ваш! От самого Рюрика корни свои ведет! Слышите все! Все войско христолюбивое! И другим, рядовым воинам донесите, кого нет здесь. Всей Руси скажите! И по другим странам пусть ведают! Игорь Васильевич! Что зовется Даниловым. Он, Рюрикович! – Старик понизил голос, дышал тяжело, фразы эти дались ему с трудом. – Он… Он… Правнук Василия Третьего… Я… Я все сказал. Это мое слово! И это! Правда!

Перекрестился вновь владыка. На этот раз единожды. Казалось, постарел он еще сильнее. Тяжело ему далось это представление. Поклонился мне. Проговорил уже почти шепотом.

– Венчать тебя на царство сам желаю. – Последнее, что сказал. – Одного у господа прошу, дожить бы. Дожить до Собора.

С этими словами он сел и сжался, тяжело дыша.

Миг тишины после слов его взорвал настоящий гул голосов. Покатился он опять же с самого конца стола. От простых сотников, бывших атаманов. Подхватывали кубки они, поднимались с лавок. Кричали славные речи, здравницы поднимали.

Из самого ближнего круга первым встал Григорий. Тяжело, устало. Улыбнулся на удивление радостно, чашу свою поднял, проговорил тихо. Так, что только я услышал.

– Сказал бы кто мне до талого снега, что пировать подле царя буду, как человек его близкий. – Он головой мотнул. – Не поверил бы. По шее дал за насмешку такую.

Поднимались следом и Ляпунов и Чершенский и по левую руку бояре. Последними поддержали здравницы Воротынский, Голицын и Шереметев. Первый совсем недавно влился в мое воинство, а два этих боярина еще до конца и не вступили, если так посудить. Клятвы с них я не брал пока никакой. Говорил только о Земском Соборе.

Когда общее офицерское ликование завершилось, хлопнул я в ладоши и вносить начали кушанья. Стол из почти пустого, где стояли только напитки и закуски к ним в виде всяческих солений и хлеба, который для русского человека – всегда всему голова, быстро наполнился и мясом, и рыбой и какими-то еще блюдами и угощениями.

Офицерский корпус мой навалился на пищу, а я смотрел на них, и радостно на душе было. Такое дело сделали. В Москве все мы. Собор Земский собирается. Только… Ляха бить еще надо.

Поднялся опять балагур Чершенский, Василий.

Посмотрел я на него пристально, но на этот раз выглядел он неказисто несколько растеряно.

– Игорь Васильевич! Господарь мой. Наш! Я, казак Васька… – Он махнул головой. – Дурак я. Слышите все! Люди православные. Пред всеми повиниться хочу. При господаре нашем! На кого? На владыку, старика, голос поднял. Злость задумал. – Он поклонился в пол. – Прости меня господарь! Прости и ты, владыка! – Он вновь поклонился. – Скажи, что хочешь сделаю, чтобы зло сотворенное искупить. Живота не пощажу! Дурак я. Как есть дурак!

Я посмотрел на Гермогена. Тот был бледен, но кивнул мне, поднялся.

– Казак Василий. Рад я, что писание ты читал. Немного среди нас людей, которые грамоте-то обучены. – Проговорил патриарх. – Господарь простит, и я тебя прощаю. Служи, казак! Служи и так же яростно, как мне противился, без врагов веры православной.

– Спасибо, отец! Спасибо! – Он вновь поклонился. Сел.

Я надеялся, что на этом вся эта чудаковатость завершится и больше чудить этот человек не будет.

Ели, пили мои близкие бойцы. Насыщались.

И в какой-то миг с середины стола поднялся один из молодых детей боярских. Тех, что еще под Серпуховом ко мне перешли. Сотника в лицо я не знал. Значит, из новых.

– Господарь. – поклонился он мне. – Дозволь песней тебя и людей порадовать.

– Давай.

Он откашлялся и затянул.

– А съезжались князи-бояре ко Москве

Трубецкой князь, Воротынской и многие

И между собою слово говорили они.

А говорили слово, да радовалися:

'Высоко сокол поднялся

Выше туч и выше ворона, что ополчилося

И с небес как молния, он стрелою пал

И сразил он черного во единый миг'

И с победою, трубный гул ревел

Солнце яркое вышло из-за туч

Осветило радостно, мать сыру землю. *

*За основу взят Плач о Скопине-Шуйском. Русские исторические песни. Хрестоматия. Адаптировано, доработано, переложено под реалии текущего сюжета.

Несколько в непривычной форме песня, конечно, была. Но, ее поддержали воины дружным позитивным гулом.

Но, пир пиром, а дела делать надо. Благо все самые важные люди подле сидят. Пока шум и гам там, вдали стола, здесь можно уже кое-что решить. Поговорить, раздать указания, услышать мнения людей опытных и в руководстве войсками поднаторевших.

Я поднялся, нужно было сказать еще кое-что важное. Четко обозначить для всех, то, что дальше делать будем.

Народ притих.

– Собратья! Войско христолюбивое! Не все мы еще здесь. Сотоварищи наши еще в дороге. Часть людей, после боя под Серпуховом от ран лечатся. Но! Москва наша! – Поднял кубок. – Москва наша, но Смуте еще конца пока нет. Как соберемся все! Двинем на Смоленск. Жигмонта с ляхами и рыцарями латинскими с земли Русской гнать!

Осмотрел их посуровевшие лица. Уверен, каждый из них был готов хоть сейчас двинуться в поход. Передохнуть ночь и выступать.

– Весть добрая у меня! – Уверен про нее уже слухи ходили, но сказать я должен был им это сам. – Нижегородцы! Славные воины с Волги идут к нам на помощь.

Народ загудел, это была добрая весть, кивали они и радостно на сердцах их становилось.

– Как воинство придет, все соберется! В Филях пред войском всем поклянусь я и с вас клятву новую возьму! Не могу я без этого. Потому что Собором еще не сказано, что венчаться мне царем. Поэтому! Клятвой обменяемся, что ляха бить будем! Не жалея живота своего. Чтобы земля Русская от него свободна была. Это мое слово. А слово мое крепко! Ура!

– Ура! – Загудели люди.

Когда шум поутих я добавил.

– Отдыхайте, собратья. Ешьте, пейте. Но завтра служба. Лях! Лях, противник сложный, страшный. На бога мы надеемся, но самим оплошать нельзя. Готовыми быть надо. Потому что уверен, идет на нас уже воевода Жолкевский с войсками. А там… Рыцарей шляхетских, крылатых гусар много. Самых лучших, самых опытных. – Перекрестился. – Но с божией помощью, к вящей славе нашей. Одолеем!

– Одолеем! Господарь! Слава! Слава Господарю!

На этом я высказал в массы самое важное. Кивнул, сел.

Ближние люди уже успели поесть и смотрели на меня. Понимали, что не просто так я их подле себя посадил.

Первым был Гермоген. Обратился к нему, утомленному и осунувшемуся, но стоически сидевшему по правую руку и не думающему об отдыхе.

– Отец. Три вопроса у меня к тебе. Первый. Подумай, как за время, пока мы здесь будем, все войско мое в соборе твоем службу отстояло. Хотя бы по разу. Для людей важно это. Дух боевой поднимется. Врага в два раза лучше бить начнут и стоять будут лучше под стрелами и пулями. А дело тяжелое нам предстоит. Ляхов бить, это рисковое дело.

– Сделаю сын мой. – Проговорил он с усталой улыбкой. – Войско твое христолюбивое, все благословлю.

– Добро. С Шуйским что делать будем?

– Сын божий Василий постриг примет завтра утром. Болен он. Тяжело ему. Может и болезнь усилиться. Чтобы грехи тяжкие его хоть как-то облегчить, ускорю. – Он закивал. – Не беспокойся, Игорь Васильевич. Думал я. И слова, что сказал при всех, от сердца и души идут.

Я кивнул, перешел к самому сложному и краеугольному.

– В будущее смотрю я, отец. Недобро прозвучит это, но… Лета твои большие…

– Все понимаю, Игорь Васильевич. Все… – Он повернулся к Филарету, что сидел от него через князя Трубецкого. Глянул, вздохнул. Перевел обратно взгляд. – Говорил ты мне про него. Про Романова. Думал я. Толковый человек, хоть в прошлом и… Но кто старое помянет. Поговорю с твоего позволения. Готовить начну.

Уверен я был, что Филарет слышал все это, но вида не подавал. Он о чем-то тихо говорил с Воротынским. К диалогу прислушивались и Голицын, и Шереметев.

– Спасибо, отец.

– Тебе спасибо, Игорь Васильевич. – Покачал он головой добавил тихо, чтобы только я слышал. – Кто бы мог подумать, юноша, двадцати лет от роду еще нет, а меня старика… Меня старика учить уму, разуму будет и так, что сам я. Сам… Пойму, что прав он.

– Спасибо отец, за слова добрые. – Кивнул ему, повернулся к Григорию.

Тот ждал, насупился, уставился в миску, что подле него стояла. Понимал, что сейчас я навалю на него гору задач. А у него и так своих, уже выданных дел много.

– Григорий Неуступыч, дел организационных очень и очень много.

Он поднял взгляд на меня, вздохнул.

– Думал ли я, что в самой Москве, Игорь Васильевич, собрат мой, придется мне… Даже не знаю, как сказать. Это же не просто служба. Это…

– Дело тяжелое на тебе. Хочу поручить проверить и наладить работу всех приказов.

– Всех? – На лице его я увидел настоящую панику. – Игорь Васильевич, господарь, да как же…

– Я же не говорю влезать в их работу. Наладить. С людьми поговорить, проверить всех. Пока я здесь, пока войско готовится собирается, вместе будем. Нам же не просто ляхов победить надо. Надо понять, сколько урона Смута нам нанесла. Что сделать надо, чтобы все это хотя бы к прошлому состоянию, к времени Федора Ивановича вернуть.

– Игорь Васильевич. Никак не смогу я. Кто я? – Он уставился на меня. – Я же подьячий простой. И откуда? С Воронежа, с Дона, с Поля. – Замотал головой. – Да меня слушать-то кто будет? Да на смех поднимут. Одно дело в войске, а другое… Здесь же бояре, князья родовитые. А я… Нет.

– Ты мой человек. Смута она так все повернула, Григорий Неуступыч, так изменила, что теперь даже холоп шляхтянку в жены взять может. Коли сложится и бог даст. – Я улыбнулся. – Ты человек самый мне доверенный. Как Яков в себя придет. Как и говорили мы, сделаем из сотни самой верной – людей лично преданных.

– Опричниной пахнет, Игорь Васильевич.

– Так-то оно так. Да только. Сам посуди. Отравители, разбойники по городам и весям, самозванцы. И. Даже здесь в Москве люди, которые им сочувствуют.

Он вздохнул тяжело.

– Боюсь, я. Боюсь не оправдать такой ответственности, Игорь Васильевич.

– А ты не бойся.

– Сам то в цари не хочешь… – Он осекся, дернулся, голову отвернул. – Дурак я. Сморозил. Не гневись.

Но в словах его истина была. Не хотел. А почему? Неужели боялся ответственности? Нет. Не справлюсь? Вроде бы до этого ладилось все. Только для меня, человека из другого времени, царствование чем-то сакральным было. И история – нерушимой. Как это – не имеет история сослагательных наклонений. А здесь и сейчас, так вышло, что имеет и моей рукой эти отклонения и изменения вершатся.

А раз так, то. Если народ Руси всей скажет – бери, придется брать и менять. А менять то много чего надо. Только вот ненависть появится. Когда ломать устои начну. Одна надежда на то, что Смута изменила в людском сознании многое. Показала, что традиции, это еще не все, что для победы и жизни благой нужно. А еще и наука разная.

Посмотрел я задумчиво на Григория, проговорил после раздумий коротких.

– Все ты верно говоришь. Только… Коли надо, стану. И тебе… Потому-то нет у меня другого такого человека доверенного. Некому больше.

– Да как нету. – Он махнул рукой, чуть не задев Чешренского. Тот дернулся, поглядел на нас с удивлением.

– Да вот так. Жду утром с первыми петухами. Скажешь, что хочешь за работу свою и начнем поначалу вместе, а потом, как уйду к Смоленску, продолжишь.