Текст книги "Тучи сгущаются над Фэйр (СИ)"

Автор книги: Евгений Кустовский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 11 страниц)

  – Не правда ли он прекрасен? – спросил вдруг Икарий. Он стоял теперь у окна и Люций совершенно не помнил, как советник очутился там, и как он сам очутился там, где стоял. В момент, когда Икарий заговорил, тишина дрогнула и упала, разбившись на множество осколков, а образовавшуюся пустоту тут же заполнил шум улицы. Люций вздрогнул и даже как-то сжался, весь замер. Он, будто нашкодивший кот, разбивший вазу, стоял теперь на месте и слушад, не идет ли хозяйка наказывать его. Так продолжалось несколько секунд, а после Люций вспомнил, что он не кот, а тишина – не ваза, чтоб разбиться. Тогда он выпрямился и повернулся к Икарию. Но даже стоя нарочито ровно, Люций оставался сутулым, что ныне лишь подчеркивалось безупречной осанкой первого советника.

  – О ком это вы? – спросил король, удивленно приподняв бровь. Так часто делала его мать и он, повторяя за ней.

  – Таранис, – ну разве он не прекрасен? Разве не кажется вам, что нет и не может быть создано ничего величественнее этого? Только взгляните, как блестят его наплечники, панцирь, взгляните на мышцы его и гребень шлема его, рассекающий небеса. Как мог обычный человек сотворить нечто столь... грандиозное? Каким талантом надо обладать, чтобы запечатлеть все так? Увековечить человека в истории? Великий полководец... Он ближе к богу больше, чем боги к простым смертным...

  Люций медленно подошел к окну. Поравнявшись с Икарием, король ощутил запах благовоний, исходивший от кожи первого советника. Люцию всегда было приятно стоять подле Икария и в то же время было больно от осознания того, что он и в половину не так хорош собой.

  Не сказав более ни слова, Икарий указал королю рукой куда-то за окно. Взглянув в том направлении, Люций увидел то, чего нарочито не замечал каждый раз, подходя сюда. Он был из тех творцов, которые понимают собственную ущербность и неспособность сравниться с признанными гениями. Творцы такого рода всегда по-разному реагируют, входя в соприкосновение с чем-то великим. Переживания их либо носят исключительно негативный характер, либо принимают некую извращенную форму подобострастия, в которой обожание нередко граничит с ненавистью и безумием.

  Таранис возвышался над городом, отбрасывая тень на крыши зданий и на крепостную стену. Тень его продолжалась и за пределами города, в этом было сходство Тараниса и Икария, но также сходство это наблюдалось и в чертах внешности.

  Ноги гиганта широко расставлены и охватывают площадь, нареченную его именем, от края и до края. Меч полководца воздет вверх, призывая войска выступать. На клинке отверстия, что складываются в надписи. На рассвете, лучи восходящего светила просеиваются сквозь эти отверстия, и они загораются надписью на древнеимперском: «Не вижу бога!», – легендарные слова Тараниса Победоносного.

  Вокруг могучих стоп, в сандалиях, суетятся крошечные букашки, – люди. Нескончаемым потоком струятся они по площади, пав взглядом ниц, увлеченные своими жизнями. Большинство из прохожих не замечают идущих вровень с ними, их интересуют лишь те, кто ниже их, или те, кто выше, но, конечно, помыслы их никогда не возносятся до высоты Тараниса. С чем-то настолько высоким и чуждым им простые люди стараются дел не иметь по возможности. Не только в случае с Таранисом, но и во всем прочем жители столицы имеют обыкновение упускать чудеса, окружающие их в быту. Они живут здесь и сейчас, а памятки архитектуры, за которые так любят приезжие столицу Фэйр, несут на себе налет веков, отпечаток времен далекого прошлого, когда были те памятки возведены и когда жили совершенно другие поколения. Для чужеземцев столица во всем ее огромном разнообразии воспринимается как диковинка, для людей, живущих здесь, – столица – есть место их жизни. И как местный обитатель глубинки, изображенный на пейзаже заезжего художника, являясь частью этого пейзажа, не способен полноценно оценить всей той красоты, что окружает его в повседневности, так и рядовой обитатель столицы любого значимого государства мира, воображая себя в центре этого мира, не лишен того же порока.

  Вне зависимости от своего происхождения, стоя там, на площади, и задрав голову вверх, прохожий никак не мог охватить своим приземленным взором всего величия Тараниса Победоносного, но только вдалеке от него и на возвышенности мог попытаться хотя бы частично воспринять его отлитую из бронзы фигуру. Дворец – одно из таких мест, а из единственного окна комнаты, у которого стояли две важнейшие персоны королевства, открывался прекрасный вид на гигантскую статую, равно как и из всех прочих окон королевской библиотеки, направленных на восток.

  Бывает трудно отличить шедевр от посредственности, так малы и ничтожны те качества, что делают его уникальным, заслуживающим признания. Так черствы и закрыты сердца тех, от кого зависит признание творца. И сотни лет проходят в безызвестности, прежде чем отыщутся ценители его и то, что считалось мусором, превратиться внезапно в то, на что все ровняются. Значительность статуи Тараниса Победоносного, как объекта культурного наследия, никогда и никем не ставилась под сомнение. Уже на момент подготовки формы для литья вовлеченные в процесс и наблюдавшие процесс со стороны не имели сомнений в том, что статую эта будет шедевром. И точно так, на момент жизни самого Тараниса, ни у кого из его последователей не было сомнения в том, что Таранис способен на все те свершения, по которым его запомнят.

  Вдвойне тяжело Люцию было признавать существование этой статуи, – вдвойне тяжело оттого, что имя мастера, отлившего ее, неизвестно и, если уж имя мастера, отлившего статую Тараниса Победоносного, неизвестно, то, кто запомнит его имя, – имя архитектора, за всю свою жизнь не построившего ничего значимого.

  Стоя там, у окна, глядя на бронзового колосса, странные мысли посещали голову короля. В том числе именно из-за этих мыслей, из-за тревог, вызываемых ими, Люций и сторонился общества людей. Любой человек мог пробудить те переживания в нем, а пробудившись, они не оставляли его долгими неделями, терзали ум и мешали работать. О жизни в свое удовольствие Люций давно и не помышлял. Коротая день за днем ради общества, ради того, что, как он думает, ожидает от него общество, король ни разу за свой век не жил по-настоящему и даже не знал, что означает жить. Думая о множестве вещей сразу, король упускал те очевидные детали, которые могли бы здорово облегчить его участь и не довести до печального финала, ожидавшего его.

  Король испытал тогда к своему первому советнику, лучшему и единственному другу, нечто сродни презрения, за то, что тот, зная его слабость, якобы воспользовался ею, а он, якобы открывшись, вышел из отношений дураком. Люций ненавидел быть в дураках, но даже понимая, что виноват он сам и что Икарий, скорее всего, не мыслил внушить ему ничего из того, что непроизвольно внушил, он все равно не мог отказаться от мысли об этом, как и не мог отказаться от желания превзойти отца.

  «Как смеет он указывать мне на Тараниса?! Разве не знает, что погибаю в одиночестве я здесь? Приходя сюда каждый день и докладывая мне, только ли потому он приходит, что должен? Неужели нету между нами дружбы, а если есть... тогда почему он делает сейчас то, что делает? Почему указывает мне на Тараниса? Зачем причиняет мне боль? Или он не понимает...» – так беспорядочно судил король Икария, а между тем озаренный лучами светила и окаймленный природной красотою лета Таранис был величественен и прекрасен, впрочем, как и всегда.

  Король и первый советник стояли плечом к плечу и смотрели на статую молча, и хотя Люций был всецело согласен с утверждением Икария, как уязвленный творец, он не мог не возразить ему.

  – Милый мой друг Икарий... – елейно начал король как бы свысока, но вскоре потерялся и утратил взятый тон, ощутив напряжение и легкую дрожь в собственном голосе, – Таранис, – совершенен несомненно, но величайшее ли он творение из когда-либо созданных?

  – Быть может, в землях отдаленных найдутся равные ему, но стоя здесь и сейчас, взирая на величие колосса, я сомневаюсь невольно в своих же суждениях... – ответил ему Икарий, слегка прищурившись. Он уже понимал к чему клонил король и был готов признать его правоту и первенство над собой. Икарий чувствовал необходимость разрядить отношения между ними, а уступая Люцию в споре, он тем самым вселял уверенность в превосходстве его мысли над своей, притуплял бдительность короля и приближал его к себе. Первый советник был мастером в делах душевных, а эго его уступало лишь практичности, и она-то сейчас настойчиво твердила ему: что проку в победе над глупцом, если проиграв, ты получаешь много больше? Уступи, чтобы возвыситься Икарий, склонись перед одним и вскоре все склоняться перед тобой!

  – Я говорю, Икарий, о землях близких, даже непосредственных! – обрадовался Люций недалекости Икария и принялся восторженно излагать, – говорю о том, что можем видеть мы прямо тут, прямо из вот этого окна!

  – Из этого окна? – задумчиво переспросил Икарий, потирая подбородок пальцем и вглядываясь вдаль.

  – Акведук, – просто сказал Люций, даже несколько поразившись тому, как мог советник в упор не видеть ответа, – неужто думаешь, Икарий, будто Таранис величественнее Акведука? Разве величие чего-то целиком лишь в красоте выражается или все-таки еще и в полезности? А если в размерах, то может ли бронзовый колосс посоперничать с Акведуком в них? Говорю же тебе Икарий... нет, утверждаю то, в чем уверен свято: ни в одной из книг истории не упомянуто строения величественнее этого!

  Икарий молчал, но то, что принял Люций за пораженное безмолвие, было безмолвием наигранным, заранее подготовленным. Еще до подведения итогов спора советник знал, к чему ведет король. Несмотря на видимое безразличие, Икарий со всей возможной дотошностью изучал труд жизни Люция и продвижение в нем. Незначительные, но успехи были, а первый советник с удовольствием подмечал каждое достижение Люция, ведь вот уже несколько лет король трудился на его благо, обеспечивал его, Икария, вечную славу.

  Вот уже несколько лет Люций работал над планом по восстановлению Акведука – рукотворной водоносной артерии, использовавшейся в империи для орошения полей центральных провинций в период засух. Акведук был много древнее статуи Тараниса Победоносного, существовал задолго до рождения великого полководца.

  Гигантский каменный мост, состоящий из колонн и арок, примыкает к массиву Пяти гор, откуда в древности черпал воды Поднебесного моря из Длани и потом разносил их по полям. Давным-давно источник вод иссяк, с тех пор как памятник и только его знают. К нашим же дням немногое сохранилось от прежде огромного строения, опоясывающего самое сердцем империи. Целые сегменты его безвозвратно потеряны, как и былое значение.

  Для правителей древности Акведук значил примерно то же, что для нынешних королей значит корона или скипетр (или любая другая регалия, каковых в мире великое множество), – был символом их власти и воплощал в себе могущество империи. Для простых крестьян он значил жизнь и был спасением от голода и мора.

  Тысячелетиями Акведук в руинах и мало кто из современных архитекторов воспринимает его частью своего ремесла, не говоря уж о том, чтоб всерьез принимать за образец для подражания. Многое изменилось со времен строительства моста, в том числе архитектура и ее запросы. Теперь все более изящество в цене, нежели грандиозность. Лишь кто-то во истину самонадеянный или выживший из ума возьмется хлопотать об его восстановлении. И даже так, даже сложись все лучшим образом, это будет лишь скелет дракона, но никак не сам дракон, – оживить Акведук теперь на вряд ли удастся, да и не нужно это никому по большому счету.

  Деревушки разрослись в города: там, где раньше были поля теперь городские кварталы. Империи больше нет, а вместе с ней и старых бед: меньше ртов, чтоб кормить, урожаи приносят больше пищи, а там, где земли не пригодны для возделывания, их и не возделывают, благо пищи на всех хватает. Проблемы империи умерли вместе с империей, но у нового времени свои трудности – их не меньше, а во многом они гораздо сложнее.

  И все-таки нашелся некий Люций, король-бездельник, по собственной воле взгромоздивший на свои хрупкие, сутулые плечи этот неподъемный груз. Король, который вроде как и работает все время, да только тратит он это время совсем не на то. Вглядываясь вдаль, не замечает того, что происходит прямо перед ним. И с каждым днем все глубже вязнет в болоте.

  Король еще смотрел на Акведук, возвышающийся далеко на востоке, за бронзовым колоссом, когда Икарий покинул комнату. Лицо Люция обдало сквозняком в тот миг, а от скрипа двери пробежали мурашки по коже. И тогда только взгляд короля из отрешенного сделался почти осознанным, а блаженная улыбка на лице сменилась растерянностью. Он закрыл окно и еще немного походил по комнате, оставшись наедине с собой. Недолго посидел за столом, рассматривая пустой лист бумаги и вертя в руках механическое перо. Он при этом понимал, что нужного сосредоточения теперь, после визита советника, никак не достичь, но по дурной привычке своей еще некоторое время неплодотворно пытался.

  Глава IV

  В обеденном зале как всегда многолюдно. Мелькают слуги, подливая вино в бокалы и разнося закуски. Болтают развалившиеся на стульях благородные, заблаговременно ослабив пояса. Множество лиц, королю неизвестных, терпеливо ожидают его прихода, не смея и притронуться к приборам без него. Когда же наконец король входит в зал, утомленные голодом взгляды присутствующих обращены к нему, и тогда, единственный раз в сутки, Люций в центре всего. Так ему кажется, и потому, входя в зал, король не смотрит на присутствующих, не желает видеть их лиц, ему неизвестных, голов, преисполненных требований, иначе зачем явились к нему, почему не обедают в привычном для себя кругу?

  Устраивать такие приемы, – очередная традиция королей Фэйр, одна из множества скучных, но обязательных церемоний. В определенный момент своего правления кто-то из прежних государей посчитал совершенно излишним выделять драгоценное королевское время на визиты прошений, которые для того только и существуют, чтобы отвлекать монарха от дел действительно важных, засоряя его ум вопросами ничтожными. Так была начата традиция званых обедов, существующая и по сей день. Сама идея званого обеда состоит в том, чтобы совместить в себе прием пищи и королевскую рутину.

  Церемония званого обеда, как и любая другая церемония, состоит из множества условностей, за соблюдением которых следит мрачный церемониймейстер, – старик Брут. Брут примечателен, прежде всего, чертами своей внешности, – очень уж сильно напоминает он стервятника. Плешивая голова, длинный нос и самый настоящий горб, всегда нагонявший страху на Люция в детстве. Все это непотребство теряется в мешкообразном одеянии, вышедшем из моды лет так сто назад. Горбом Брута любил пугать маленького принца Граций – его учитель танцев, известный пьяница и бедокур, которого отец его выкупил из долгового рабства под час одного из политических визитов за границу. Танцор отплатил отцу Люция тем, что сбежал потом с одной из фрейлин его матери.

  Плут закончил на каторге, фрейлина, опозоренная на всю страну и ничем, кроме красоты своей, непригодная, отработала остаток жизни путаной в порту Тайдвика, а старый Стервятник по-прежнему служит при дворе и в том еще одна странность церемониймейстера: он, кажется, совершенно не собирается на покой. Сколько Люций помнил Брута, столько Брут был стар. Стоял за спиной его отца и нашептывал, а теперь стоит за его спиной и иногда шепчет в ухо подсказки, жамкая своим беззубым ртом. В детстве Люцию всегда было интересно, что же церемониймейстер говорит отцу. Теперь, сидя на месте отца, он по-прежнему не знает, что Брут говорит, быть может, когда-то это и походило на человеческую речь, теперь разобрать его говор решительно невозможно. Зато со слухом и со зрением у старика все в полном порядке: стоит кому нарушить этикет, как мигом эта старая ветошь из соляного столпа превращается в фурию и тогда провинившемуся несдобровать.

  Брут первым встречает короля, когда тот входит в обеденный зал, но еще раньше Брута король видит трон, за которым старик стоит, и завесу бархатных штор. Всякий раз выходя в обеденный зал по особому коридору из внутренних покоев, Люций словно бы готовиться выйти на сцену и обычно это худший момент на повестке дня. Несмотря на богатую практику в музицировании на публику, без клавиш он чувствует себя неуверенно и не способен полноценно владеть собой. Одна из подруг матери, с которыми король вопреки своей воле в юношестве пересекался довольно часто, подсказала ему однажды способ оставаться уверенным на сцене: состоял способ в том, чтобы выбрать из множества лиц одно, приятное тебе, и представить, что только лишь с этим лицом ты ведешь беседу и ни с кем более. С той подругой мать вскоре разорвала общение и больше он ее не видел и не запомнил даже имени ее, а вот способ, подсказанный ею, запомнил, и прибегал к нему с тех пор при каждом выступлении.

  Вот король идет по коридору, ум его при этом занимает лишь одно: как бы не потеряться во всех этих просьбах, что на него сейчас посыпятся, как бы не пасть жертвой взглядов благородных господ. Взгляды для него подобны пуле, только не тело, а душу ранят. Он неспешно идет и думает, что будет отвечать им, представляет себе это в уме, сочиняя историю и прокручивая ее раз за разом. И с каждым разом пережить эту воображаемую ситуацию становится легче, но стоит отвлечься, как приобретенная уверенность тут же теряется и ее снова нужно где-то искать.

  Коридор длинный, но для погруженного в раздумья Люция он пролетает незаметно. Отрешившись от всего, король глядит на мир из окна кареты, и ноги его – не ноги, а кони упряженные, и кучер ими правит, а сам он сидит внутри экипажа, думает о своем и на движение не влияет, но может занять место кучера, когда соизволит. Так он доходит почти до самого конца коридора, и вдруг, опомнившись, стучит по перегородке тростью. Кучер осаждает коней, и карета стопорится у самого входа в зал. Кучер спрыгивает с козлов и услужливо открывает дверь. Король выходит наружу и останавливается, переводя дыхание.

  Люций проводит рукой по шторе, – завеса податливо прогибается под пальцами; рука Люция немного дрожит. Он чувствует приятную мягкость материи. Глядя вниз, на туфли (не поношенные – новые), осматривает свой наряд. Но совсем не наряд занимает его, а обрывки фраз, доносящиеся из зала. Чтобы как-то занять себя, присутствующие ведут праздные беседы. Навострив уши, Люций пытается разобрать, о чем они там болтают. Желание подслушать король объясняет себе хитростью: он, как шпион, собирает информацию, прежде чем действовать. На самом же деле он, сторонясь общества людей, мечтает стать его частью, добившись признания. Пока он, скрываясь за шторой, корчит из себя лазутчика, настоящий шпион, будучи в центре внимания, отпускает очередную остроту, чем порождает безудержный взрыв хохота. Волны искусственного смеха прокатываются по морю напускного веселия, выходя из берегов, за пределы зала, и сметая среди прочего разговор, который безуспешно пытается подслушать Люций. Попыткам Люция докопаться до сути интересующей его беседы препятствует также и то, что беседа началась задолго до его прихода и, как это часто случается с такого рода беседами, потеряла смысл после нескольких сказанных фраз. Еще услышать и понять ему препятствует чье-то тяжелое дыхание. Во время застолья тот, чье дыханье он теперь слышит, будет сидеть по правую руку от него. «Чем ближе, тем благороднее, чем правее, тем значимее», – повторяет он себе в уме то, что некогда сказала ему мать. Этим и другими напутствиями она учила сына перед первым званым обедом, но и сейчас оно остается для него актуальным. Кто-то шутит, кто-то смеется, но он не слышит их шуток, а если и слышит отчасти, то не понимает, чего в них смешного. Не понимает, что бывают шутки не смешные вовсе и даже неловкие, но такие, над которыми все равно все смеются, так как произнесены они людьми важными и значимыми, а потому не смеяться нельзя и даже вредно.

  Предвкушая будущий позор, Люций забывает, что происходило с ним еще мгновением ранее. От волнения король мыслит обрывками, для него существует лишь данный момент. Весь остаток дня, после обеда, он, вероятнее всего, будет мучить себя, переживая по поводу мелочей, о которых все, кроме него, к тому моменту забудут. Это все будет уже после, ну а пока, – есть только здесь и сейчас.

  Вдруг он слышит женский голос, слышит заливистый смех некой дамы, рисует ее у себя в уме, и нервно сглатывает. Дама у него воображается непременно молодая, обладающая пышными формами, выдающейся талией, роскошными волосами, – кровь да молоко, не женщина, а загляденье! Воображение художника слишком красочно, а голоса обманывают слишком часто, – Люций понимает это... И все-таки та, кому принадлежит этот голос, должно быть, само совершенство. Сглотнув, он замирает и тут же краснеет. Ему кажется, что все слышали, как он сейчас сглотнул, помыслив о непристойности, но на самом деле никто, конечно же, ничего не слышал, а все это есть ни что иное, как выверты его ума.

  «Большинство из присутствующих слишком влюблены в себя, чтоб обращать внимание на остальных. Их помыслы не менее, а то и более грязны» – думая так, Люций даже не подозревает насколько он прав. Последним утверждением он успокаивает себя, и наконец, решившись, Люций выходит в свет.

  Нет никаких фанфар, нету глашатая, лишь старый стервятник Брут склоняется в поклоне, вторя ему единожды поднимаются алебарды стражей и единожды бьют о пол. Подобно спичкам, выставленным в ряд, стражи воспламеняются друг от друга и грохот ударов по цепочке докатывается до самых дальних концов обеденной. Огонь приветствия распространяется от стража к стражу, в такой традиции стражи воспитаны, что внешне каменные, готовы по малейшему приказу воспылать и сгореть без остатка, встав на защиту интересов Фэйр и королевской семьи. По мере того, как огонь приветствия распространяется, все разговоры затихают и наступает всеобщая тишина. Король медленно и величаво подходит к трону; проводит рукой по резной ручке; садится, оглядывает зал. С момента своего явления высшему обществу Люций играет на публику, но не замечает этого, главное – он не волнуется, волнения остались позади.

  По левую руку от короля обычно сидит его мать, старая королева. Вот и теперь ожидает его прихода. Только сейчас Люций заметил мать: прежде ее загораживал трон. Увидев Люция, старая королева сперва осматривает его с головы до ног, и только затем смотрит на лицо сына, – ей во время застолья важнее личности Люция его королевское достоинство. Встретившись с сыном взглядом, королева приветственно кивает и тут же отворачивается, избегая дальнейшего обмена любезностями. Только лишь потому кивает, что совсем без приветствия обойтись нельзя.

  «Да что это с ней сегодня?» – отстраненно задается вопросом Люций, но призрак беспокойства, было посетивший его, вскоре растворяется в восторге, и он забывает о нем до поры до времени. Люций – человек порыва, он может сколько угодно твердить себе, что ненавидит людей, но овладев их вниманием, проникшись любовью публики, – просто наслаждается ею до тех пор, пока момент не исчерпает себя, или любовь публики не покажется ему поддельной. Когда это произойдет, он возненавидит всех и закроется внутри себя, отвернется от окна в мир и уедет на той же карете, что и приехал, подгоняя кучера. Закроется и уедет для того, чтобы потом вернуться, снова возлюбить людей и открыться.

  Король сидит сейчас на троне, а слуги носятся вокруг, предлагая то, предлагая это, но он лишь отмахивается от них, как от назойливых слепней, и хотя пропустил завтрак и голоден, как ни на что негодная, вшивая дворняга, Люцию не есть сейчас хочется, Люцию превыше всего хочется наиграть мотив, только что, буквально в этот самый миг, пришедший ему на ум.

  «Явился на обед, ты погляди, пришел даже раньше ужина! Он должен. Нет! Он просто обязан понять, что королю так негоже поступать! Ведь не дитя же малое, в самом деле... И так уже на него все косятся... Каков раздрай в государстве устроил! Ведь обучали! Лучших учителей ему... И что он делает теперь? Разрушает все то, что мы для него строили...» – молча негодует мать, она на сына сегодня зла и потому-то так холодно обошлась с ним. В привычке старой королевы, что, впрочем, распространено среди знати, присуждать себе заслугу там, где и без нее бы обошлось. В понимании этой женщины заслуги накапливаются и переходят из поколения в поколение, как наследный титул.

  Мать думает, что Люций только прикидывается, будто не понимает ее, но он и правда не понимает негодования матери, тем более что сложно и даже вредно человеку вроде Люция пытаться воссоздать в уме мысли других людей, непроизнесенные ими вслух. Он теперь сидит на троне и мало что занимает его, кроме торжества. Люций в душе снова орел, владыка всего и вся, только в этот раз не летит над городом, а расправив крылья, машет ими гордо, прохаживаясь по столу. Мысленно он, конечно, орел, но повадками больше напоминает гуся, что заметно всем, кроме него. Прохаживаясь по столу, Люций никогда не заходит слишком далеко, его задранная с гордостью голова всегда обращена вверх, глядит в потолок,

  Стол длинный, а обеденный зал и того длиннее, он занимает несколько этажей. По сути зал – одна большая лестница, на каждой ступени которой помещается с десяток людей. Здесь, в обеденном зале, в самом его низу, находится еще один вход во дворец. Тем входом пользуются люди незначительные, которые скорее снизу иерархии, чем сверху. В основном это чиновники и купцы, популярные артисты и другие люди искусства, богатые и известные, но не богатейшие и не известнейшие. Посредине зала размещаются управленцы позначимее, творцов среди них почти нет, зато толстяков пруд-пруди, а на вершине всего те, кто правит. Таким образом, условно лестница делиться на три сектора, и чем выше поднимается человек в придворном обществе, тем ограниченнее его круг общения. И никто никогда не смотрит ниже себя, что попросту не имеет смысла, все смотрят и тянутся непременно в высший свет.

  Самый разгар обеда, стол ломится от яств, и по мере того, как животы наполняются, пояса ослабляются, приближаясь к тому самому, роковому, последнему делению. Для высшего света прием пищи состоит не только и не столько в самой пище, сколько в странной извращенной манере общения, распространенной среди знати. Все здесь пропитано скрытым смыслом, начиная от предпочтения тех или иных блюд, и заканчивая положением мушек на лице дам и интенсивностью обмахивания веером. Цвет и фасон платья говорит о даме больше, чем ее язык. Случается, сидит одна такая фифа, в откровенном наряде, фальшиво потупив взор – мол, я-то не причем, чем наградила, так сказать, природа – и ни слова за обед не скажет, а только как же душит всех своим широким вырезом и распирающей его тяжелой, молочной грудью. Но даже здесь не все так однозначно – душит-то всех по-разному: мужчин по одному, иногда по двое, а женщин – соперниц, – так всех и сразу, и каждую по-своему берет! Прямо за столом подруги обсуждают ее взглядами, при этом не забывая ласково улыбаться в лицо. И так поглядишь со стороны – милейшие люди, а стоит приглядеться и понимаешь, что под человеческой личиной скрываются гадюки, охочие до чужих страданий. А на вес их тел яду приходится столько, что не из всякой кобылы прерикон столько за год выдоишь.

  Натужно скрипнуло пустующее кресло и первейший в списке просителей подсел к государю; именно его тяжелое дыхание Люций слышал, стоя за завесой. Старик Брут уничижительно зыркнул на подсевшего своим страшным желтым глазом, но тот, казалось, был совершенно непрошибаем. Зрачок церемониймейстера, в лучшем настроении толщиной с ушко иголки, от столь вопиющего нарушения правил сузился теперь до размеров ее острия.

  «Раз подсел раньше объявления о начале прошений, значит мнит себя достаточно важным, чтобы нарушать распорядок, – подсевший был министром экономики, король этого не знал и теперь без особого успеха пытался вспомнить, где же он видел это обрюзгшую физиономию, – интересно, на чьи деньги он так безобразно располнел?» Деньги – известно на чьи: весь высший свет ел сейчас на деньги казенные, и обслуживание здесь было много лучше, чем внизу. Редко, впрочем, кто-то приходил только отобедать, хотя и такие находились, не без этого. Большинство же приходило просто напомнить о себе, уж так здесь было принято.

  Впрочем, в случае с министром экономики, дело обстояло именно в прошении, его-то все (но только не король) отлично помнили и знали в лицо. Не запомнить министра экономики, такого большого и важного мужчину, было весьма затруднительно и даже решительно невозможно. Настолько большим он был, что каждый раз, когда садился в кресло, делал это медленно и осторожно, и не расслаблял ног до тех пор, пока не отыщет надежной опоры. В работе, как и в жизни, он придерживался того же принципа, верно, потому только так долго и продержался на своем посту.

  Министр экономики был, вероятно, вернейшим другом и союзником старой королевой, и даже какое-то время, по молодости, находился в весьма близких с ней сношениях. Теперь, конечно, о такого рода близости между ними речи не шло, но последние обстоятельства жизни королевства здорово сплотили их против общего врага, а министр экономики оказался, быть может, единственным, кто на сегодняшний день не побоялся открыто и всерьез выступить с оппозицией, противясь подрывной деятельности Икария. Министр любил королеву и ненавидел короля, как старого, так и нового, но по разным причинам. Отец Люция приходился ему соперником, которому он в свое время проиграл в борьбе за руку матери Люция, тогда еще просто знатной аристократки на выданье, и которого он сквозь ненависть, но уважал. Сына его, Люция, министр считал пустым местом, безвольной марионеткой первого советника. Узнай он Люция поближе, возненавидел бы его еще сильнее за то, какой он есть. Вот и выходит, что министр, если сейчас и был на стороне Люция, то не из личной приязни к нему, но как ископаемый ящер, которому в новом мире не будет места, и он это понимает и оттягивает неизбежный финал. О министре, за его спиной, говорили теперь частенько всякие гадости, – говорили к примеру, что засиделся слон, засиделся... Гадости говорили и раньше, но никогда так, чтоб он слышал, и не мог возразить без скандала, никогда не по чужому напутствию, как говорили сейчас.