Текст книги "Хочу съесть твою поджелудочную"

Автор книги: Ёру Сумино

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 11 страниц)

Сакура разочарованно поглощала мандарин. Я не надеялся, что она поймёт мою систему ценностей. Эта девушка – моя полная противоположность.

Вся её жизнь пронизана связями с другими людьми. Об этом свидетельствует то, как она выражает эмоции, и её характер. Я же, напротив, достраивал все связи, за исключением семейных, в своём воображении. Представлял и как меня любят, и как ненавидят и даже, пока это мне не вредило, не отдавал предпочтения ни тому, ни другому. Я жил, изначально поставив крест на отношениях с людьми. Антипод Сакуры, человек, не нужный никому вокруг. Хотя я бы затруднился ответить, устраивает ли меня такая жизнь.

Покончив с мандарином, Сакура бережно сложила кожуру и бросила её в мусорное ведро. Мячик из шкурок залетел точно внутрь, и даже такой малости хватило, чтобы Сакура радостно потрясла кулаком.

– Кстати, что, по-твоему, думаю о тебе я?

– Не знаю. Считаешь меня своим другом? – высказал я разумную догадку, но она скривила губы:

– Бу-у, не угадал! Хотя раньше я бы с тобой согласилась.

Её специфическая манера выражаться оставила меня в недоумении. Она бы согласилась – значит, она не поменяла своего мнения, но осознала, что оно отличается от моего? Мне стало немного любопытно.

– Так что же ты думаешь?

– Если скажу, убью интерес к отношениям. Дружба и любовь интересны тогда, когда ты не знаешь, кем являешься для другого человека.

– Ну да, такое у тебя кредо.

– А? Мы уже это обсуждали?

Она удивлённо нахмурила брови, как будто и правда об этом забыла. Выглядела она смешно, и я рассмеялся. «Когда я успел стать таким?» – не веря своим глазам, наблюдал я за собой – поборником невмешательства, открыто смеющимся над другим человеком, но, с другой стороны, восхищался своим превращением. Которым, без сомнения, обязан этой девушке. Никто не знал, к лучшему перемены или к худшему. Но в любом случае я сильно изменился. Видя, как я смеюсь, Сакура тоже улыбнулась.

– [???], вот бы всем рассказать, какой ты замечательный.

До чего спокойный голос. Как она может говорить такое парню, недавно повалившему её на кровать? Сам я буду сожалеть об этом до скончания века.

– Всем не всем, а Кёко расскажи. А то я её боюсь.

– Да уж сказала. Она очень заботливая подруга и потому считает, что ты пытаешься запудрить мне мозги.

– Видимо, ты не умеешь доносить до людей информацию без искажений. Кёко вроде умная девушка.

– О, не иначе, ты от неё в полном восторге. Собираешься забавляться с ней после моей смерти? Ты даже мне противен!

Поедая мандарин, я со скучающим видом наблюдал за её преувеличенно бурной реакцией. Надувшись, она пересела на другое место на кровати, и я снова засмеялся.

– Ладно, к сегодняшним фокусам.

На этот раз она показала, как научилась манипулировать монеткой, заставляя её то исчезнуть, то появиться вновь. Программа не обошлась без заминок, но, как и прежде, для новичка она справилась на отлично. Мне даже подумалось, что у неё особый талант, – впрочем, я в этом ничего не смыслил.

– Я только и делаю, что упражняюсь! Времени-то нет!

«Упражняешься ты как раз потому, что время у тебя есть», – хотел было я деликатно её поддеть, но решил дать ей понять – шутками меня не проймёшь – и ответил уклончиво:

– Пожалуй, через год ты и правда покажешь что-нибудь сногсшибательное.

– Да… Наверное… – произнесла она со странными паузами. Возможно, ей не понравилось, что я не поддержал её шутку. Пришлось честно похвалить её усилия и достигнутые успехи. Она довольно рассмеялась.

На этом мой второй визит к ней в больницу закончился без происшествий.

Происшествие, затронувшее меня лично, случилось по дороге домой.

Такое уж я существо, что моими самыми любимыми местами на земле можно смело назвать книжные магазины. В тот день, возвращаясь из больницы, я тоже завернул в книжный. Внутри вовсю трудился кондиционер, и я решил подобрать себе чего-нибудь почитать. К счастью, сегодня меня не сопровождала девушка, которой пришлось бы томиться в ожидании, и я мог потратить столько времени, сколько потребуется.

Мне нечем гордиться, но в одном я уверен – в своей способности концентрироваться на чтении. Пока мне не подсунут жвачку или пока не заиграет засевшая в печёнках мелодия школьного звонка, я не покину свой собственный мир и продолжу читать книгу, не обращая внимания на то, что творится вокруг. Будь я травоядным животным, наверняка бы замечтался о других мирах, и меня тотчас бы слопал незаметно подобравшийся хищник.

Поэтому, только когда я закончил читать рассказ из выбранного мною сборника и после долгого перерыва вернулся в реальность, где болезнь лишает девочек жизни, я кое-что заметил.

Рядом со мной стояла львица.

Я чуть не подпрыгнул от удивления и испуга. На плече у лучшей подруги висела большая сумка, сама она смотрела в открытую книгу у себя в руке. Но я понял, что её мысли явно заняты тем, как бы меня прикончить.

Вдруг мне удастся сбежать, если я бесшумно отойду в сторонку? Мою и без того робкую надежду подстрелили на взлёте.

– Как ты относишься к Сакуре?

Лучшая подруга даже не поздоровалась, а в её единственной фразе ощущалась сила, способная при неверном ответе разорвать на части.

Я замялся, чувствуя, как по спине заструился холодный пот. Какой ответ будет правильным? Но, подумав, я осознал: вопрос был продиктован исключительно заботой о Сакуре. И на эту преданность я мог откликнуться единственным способом – сказать честно:

– Не знаю.

Неизвестно почему, но следующие несколько десятков секунд прошли в молчании – то ли подруга колебалась, то ли давала разгореться своей ярости, а затем я заметил, что моя рука зажата в львиных когтях. От грубого рывка я качнулся вперёд, а лучшая подруга угрожающим тоном произнесла:

– Как бы она себя ни вела, её вдвое проще обидеть, чем других. Если ты не относишься к ней всерьёз – отвали. Если причинишь ей боль – я тебя убью.

В младших и средних классах дети легко бросаются словом «убью», чтобы запугать противника, но здесь было иначе. В заявлении лучшей подруги чётко слышалось: «Я не шучу». Меня передёрнуло.

Не промолвив больше ни слова, она удалилась. Я отчаянно пытался как-то унять бешено стучащее сердце и в итоге не мог сдвинуться с места до тех пор, пока в магазин случайно не забрёл мой одноклассник и не предложил мне жвачку.

В тот вечер я по-настоящему задумался над тем, как же я отношусь к Сакуре. Но не нашёл и подобия ответа.

На следующий день после того, как меня чуть не съели в книжном магазине, Сакура внезапно прислала мне письмо с просьбой прийти. Что было необычно – в прошлые два раза она звала меня в больницу за день до визита. Я испугался, что с ней что-то стряслось, но нет – как только я появился, она с решительной улыбкой сказала:

– Давай сбежим из больницы?

Ей просто захотелось срочно поделиться со мной придуманной шалостью.

– Нет уж, я пока не хочу становиться убийцей.

– Да брось. Ты помогаешь умирающей возлюбленной сбежать из больницы, но по дороге её настигает смерть. Привычное клише, никто тебя не осудит.

– По твоей логике, если незнакомый человек якобы просит его толкнуть и я спихну его в кипяток, меня тоже не осудят?

– А разве нет?

– Разве нет. Это преступление, причинение телесных повреждений. Так что побег из больницы проворачивай с тем своим любовником, кому не жалко укоротить твою жизнь.

Она фыркнула и с довольно искренним разочарованием покрутила на пальце резинку, которой стягивала волосы. Я огорчился. Неужто она считала, что я соглашусь подвергнуть её опасности? А ещё я удивился. Как она могла, пусть даже в шутку, предложить такую глупость – рисковать собственной жизнью, когда её дни и так сочтены?

А вдруг она не шутила? Я посмотрел на её неизменную улыбку, и меня охватило слабое, едва уловимое чувство тревоги.

После она предложила: «Давай сбежим из палаты», и мы вместе отправились в магазинчик на третьем этаже. Она шла передо мной и бережно, чтобы не порвалась тянущаяся от правой руки трубка, катила капельницу, похожую на микрофонную стойку. С виду – типичный пациент больницы. Так мне казалось.

Мы сидели на кушетке недалеко от магазинчика и ели фруктовый лёд, когда она неожиданно завела странный разговор. Почему и отчего – я не понял.

– Знаешь, почему сакура расцветает весной?

– Ты о себе? Если да, то я не понимаю вопроса.

– Нет, конечно! Я хоть раз говорила о себе в третьем лице? Постой, неужели у тебя есть другая по имени Сакура?.. Вот же гулящий тип! Лучше бы ты умер.

– Не сталкивай меня под поезд, чтобы было с кем проводить свободное время на небесах. Пусть уж лучше тебя похоронят в день «томобики», приносящий несчастья друзьям^[28].

– Ни за что! Я хочу, чтобы мои друзья жили дальше.

– Тогда напиши и сдай мне сочинение на тему, почему мне лучше умереть. Ладно, мы вроде о том, почему сакура расцветает весной? Наверное, потому, что такова особенность этого вида растений.

На мой более чем содержательный ответ она презрительно засмеялась, будто бы от всего сердца считая меня идиотом. Я с большим трудом подавил желание вмазать ей по носу бруском фруктового льда с лимонным вкусом, который держал в руке.

Заметив, похоже, моё недовольство, она беззаботно хихикнула и разъяснила, что пыталась сказать:

– Объясняю. Приблизительно через три месяца после того, как опадут лепестки сакуры, завязываются новые цветы. Но почки на время погружаются в спячку. Ждут, пока потеплеет, а затем разом распускаются. Иначе говоря, они дожидаются поры, когда им положено цвести. Правда, замечательно?

«Не слишком ли большая натяжка – видеть в особенностях цветка проявление замысла?» – слушая её, подумал я. Да и ждут они только насекомых и птиц, разносящих пыльцу. Но я не стал придираться. Потому что посмотрел с другой точки зрения.

– Понятно. Для тебя точнее имени не придумаешь.

– Потому что я такая же красивая? Ой, ты меня смущаешь…

– Нет. Цветок по собственному выбору цветёт весной. Ты считаешь, что наша встреча и события вокруг нас не случайны, а определяются нашим выбором. Поэтому мне кажется, что название цветка в точности подходит тебе как имя.

Она на секунду растерялась, но затем с огромной радостью произнесла: «Спасибо». «Подходит» и даже «в точности» сложно назвать комплиментом, и я не понимал, что её так обрадовало.

– [???], твоё имя тебе тоже хорошо подходит.

– Ну, не знаю.

– Смотри, со мной рядом Смерть, Извечно Грустный Ангел, – с победной улыбкой пошутила она, тыча пальцем то в меня, то в себя.

Услышав эти слова, я вспомнил всю нашу беседу и вновь подумал, что Сакура сегодня какая-то странная.

Она хрустела арбузным льдом и выглядела так, будто проживёт вечно, оставаясь такой всегда. Тут ничего не изменилось, и всё же её шутка прозвучала нервно – как если бы она в последний день каникул лихорадочно пыталась сделать так и не начатое самостоятельное задание на лето.

«Похоже, у неё что-то случилось», – решил я про себя. Но спрашивать ничего не стал, сочтя подмеченное мной лёгкое нетерпение чем-то само собой разумеющимся. Ей остался год жизни. По-хорошему, странной следовало бы назвать её беззаботность.

Поэтому тревожное ощущение, будто что-то не на своём месте, в тот день я счёл сущей мелочью и списал на своё субъективное восприятие.

Так мне показалось правильней.

Тем не менее, когда в субботу меня снова позвали в больничную палату, моё смутное ощущение тревоги обрело наглядные очертания.

Я пришёл точно в назначенное время, и Сакура, сразу же заметив моё присутствие, назвала меня по имени и улыбнулась. Только как-то неуклюже.

На лице ясно читалась нервозность, как будто её богатая мимика в точности отразила её душевное состояние. Я не мог отделаться от дурного предчувствия.

Обуздав ноги, тянувшие меня назад в коридор, я сел всё на тот же металлический стул, и Сакура, подтверждая мои опасения, решительно произнесла:

– Послушай, [???]…

– Что такое?

– Давай хоть разик, а? – С этими словами она взяла лежавшую на прикроватной тумбочке колоду карт. – Сыграем в «Правду или действие»?

– Зачем?

Зачем нам эта дьявольская игра? Первым порывом было отказаться, но меня встревожило, почему она вдруг предложила сыграть и, что важнее, почему с таким похоронным видом.

Сразу она не ответила, и я продолжил:

– Видимо, у тебя есть неотложный вопрос или неотложное дело. Такие, что, если попросить, как обычно, я тебе откажу.

– Нет… Не совсем. Наверное, ты и так бы мне рассказал, но в душе́ я не готова спрашивать и потому хочу положиться на судьбу.

Она говорила несмело, с какой-то ужасающей покорностью. Как это понимать? Не припомню, чтобы я хранил какой-то секрет, способный поставить её в неловкое положение.

Сакура пристально посмотрела мне в глаза. Словно пытаясь силой навязать свою волю. Удивительное дело, но её взгляд лишал меня всякого желания сопротивляться. Потому что я – тростниковая лодка? Или потому, что Сакура – это Сакура?

Подумав, в итоге я пришёл к решению:

– Ты ведь мне книгу одолжила. Составлю тебе компанию, но только на один раз.

– Спасибо, – коротко поблагодарила она, будто заранее зная ответ, и начала тасовать карты. Она явно была не в себе. Обычно она болтала обо всём на свете, словно тем самым зарабатывая на жизнь, но сегодня не произносила ни одного лишнего слова. «Что же с ней случилось?» – думал я, а в душе зрел йогурт из любопытства с беспокойством.

Правила «Правды или действия» с прошлого раза не менялись. Мы разыгрывали лишь один раунд и потому, по очереди перемешав колоду по пять раз каждый, положили её стопкой на кровать и вытащили по карте.

Она долго колебалась и в итоге выбрала карту чуть ниже середины, затем я взял первую карту сверху. Колода лежала рубашкой вверх, где какая карта – неизвестно, с какого места ни бери – всё едино. К тому же у нас с Сакурой сложилось разное отношение к этой игре. Она, наверное, разозлилась бы, скажи я такое, но сейчас мне было абсолютно безразлично, выиграю я или проиграю. Если бы, по божественному установлению, в нашем мире победитель поединка определялся бы настроем или силой воли, Сакура выигрывала бы постоянно.

Но на это она бы сказала: «Потому и интересно, что мир не таков».

Мы одновременно перевернули карты, и на её лице отразилась глубочайшая досада.

– О-ох, что ж за невезуха!..

Она вцепилась в покрывало и, похоже, решила выждать, пока уныние пройдёт само собой. Я, как победитель, только мог наблюдать. Вскоре, заметив мой взгляд, она отшвырнула уныние куда подальше и широко улыбнулась:

– Ничего не поделаешь! Всякое бывает. Тем игра и интересна!

– Ах да, я должен придумать вопрос…

– Не стесняйся, отвечу на что угодно. Хочешь, расскажу о моём первом поцелуе?

– Не стану я тратить отвоёванное мной право на такую чепуху. Спускаться на лифте и то увлекательней.

– Лифт очень даже за собой увлекает – не выберешься…

– Да! И что? Ты думала, я что-то осмысленное сказал?

Она покатилась со смеху.« С чего я решил, что она не такая, как всегда? Наверное, воображение разыгралось», – подумал я, глядя, как она хохочет. Что сейчас, что в прошлый мой визит в больницу – отличия в её поведении могла вызвать какая-нибудь мелочь. На её настроении живо сказывался любой пустяк – алкоголь или погода. На это я и понадеялся.

Получив нежеланное право распоряжаться, я задумался. Что мне следует у неё спросить? Мой интерес к ней не изменился с прошлой игры. Каким образом люди становятся такими, как она? А, честно сказать, кое-что интересовало меня ещё больше. Например, как она ко мне относится.

Но я не был достаточно храбрым, чтобы спрашивать о таком. Её присутствие давало мне понять, что я соткан из трусости. Как зеркальное отражение храброй девушки.

Придумывая вопрос, я глядел на Сакуру. Она пристально смотрела на меня, ожидая моих слов. Молча сидя на кровати, она чуть больше походила на умирающую.

Мне хотелось отделаться от своих предчувствий, и я произнёс свой вопрос в ту же секунду, как он оформился:

– Что для тебя значит жить?

– Ого, как всё сурово! – съязвила она, но потом посерьёзнела и задумалась, уставившись в пространство. – Что значит жить? – пробормотала она.

Одного этого – чёткого ощущения, что она ищет жизни, а не смерти, – хватило, чтобы у меня немного отлегло от сердца. Я трус. Я знаю, но пока до конца не признал, что она умрёт.

Я вспомнил, как растерялся тогда, в номере гостиницы, увидев содержимое рюкзака Сакуры, и как она напугала меня своим последним вопросом.

– О! Знаю! Вот что! – подняв указательный палец вверх, оповестила она о том, что ответ готов.

Я навострил уши, чтобы не пропустить ни слова.

– Человек живёт…

Пауза.

– …пока его душа откликается на кого-то другого. Именно это я и называю жить!

Жизнь рождалась из звуков.

«Вот оно…» – осознал я, и по коже побежали мурашки.

Слова, определяющие само существование Сакуры, превращались во взгляды, голос, в жар намерений, в вибрации жизни, и мне казалось, что они сотрясают мою душу.

– Кого-то заметить, кого-то полюбить, кого-то возненавидеть; весело проводить с кем-то время и унывать, проводя с кем-то время; подержаться с кем-то за руки, с кем-то обняться, с кем-то разминуться. Это и значит жить. Когда кругом никого, ты не понимаешь, что существуешь. Я одних люблю, но других ненавижу, с одними мне весело, но другие нагоняют на меня тоску, и, по-моему, все эти отношения и доказывают, что это живу я, а не кто-то другой. У меня есть душа, потому что меня окружают люди. У меня есть тело, потому что они могут меня коснуться. Так я создана и потому сейчас живу. Пока ещё живу. Поэтому для людей есть смысл жить. Сейчас, по собственному выбору, – как мы с тобой.

Я молчал.

– Ух, какую я зажигательную речь толкнула! Я ведь в концертном зале, завожу публику?

– Нет, ты в больничной палате, живёшь со своей болезнью, – как можно резче ответил я. Она надула щёки.

Но мне было не до того, чтобы просить прощения.

–  [???]?..

Пока я слушал, мне впервые открылись мои истинные чувства по отношению к ней, запрятанные глубоко-глубоко, в самом дальнем уголке души. Обрати я на них внимание – тут же бы им отдался, и они бы заполнили моё сердце целиком, но до сих пор я их не замечал. Потому что я трус.

В них заключался ответ, который я безуспешно искал последние несколько дней, – а на самом деле постоянно.

«Я бы хотел…»

Я всеми силами не давал словам вырваться.

– На самом деле…

– О, наконец-то ты заговорил! Что, [???]?

– На самом деле ты многому меня учишь.

– Ой! Ты чего это вдруг? Мне прям неловко!

– Говорю от чистого сердца. Спасибо.

– У тебя жар?

Она приложила ладонь к моему лбу. Температура, разумеется, была нормальной, и Сакура озадаченно склонила голову набок. Как будто про жар она предположила не в переносном смысле, а в самом прямом. Мне стало смешно, и я засмеялся. Видя это, она снова поднесла ладонь ко лбу. Я снова засмеялся. И снова, и по кругу.

До чего весело! Потому что со мной она.

Сакура наконец поняла, что жара у меня нет. К счастью, я пришёл не с пустыми руками – купил ломтики ананаса и сейчас предложил их съесть.

Она расцвела от радости: в прошлое посещение она намекала, что в следующий раз не прочь полакомиться ананасом.

Мы с удовольствием принялись за еду, и тут она вздохнула:

– Ну почему мне не везёт?

– Ты о «Правде или действии»? Я и без игры готов ответить на любой твой вопрос – если, конечно, смогу.

– Не надо. Сыграли как сыграли, – наотрез отказалась она. У меня, как обычно, не было ни малейшей догадки, о чём она хотела спросить.

Мы перекусили, я объяснил ей, что нового нам поведали на дополнительных занятиях, а затем, по заведённой традиции, настал черёд для минутки восхищения фокусами.

С прошлого раза времени прошло мало, и потому она показала простой фокус с использованием магического реквизита. Я в фокусах разбирался плохо и, как всегда, искренне поразился увиденному. Мне открылась новая сторона моей души, которую я ещё недавно не замечал, и во время представления, как и во время урока, я не сводил глаз с Сакуры.

– Что ж, мне пора. А ещё я проголодался.

– Ну-у! Уже уходишь? – запротестовала она, раскачиваясь на месте, как ребёнок. Похоже, скуку от одиночного заключения в больничной палате она ненавидела ещё больше, чем я мог себе представить.

– Тебе скоро обедать. К тому же придёт Кёко, а я не хочу, чтобы меня съели.

– Бережёшь поджелудочную?

– Возможно.

Я поднялся, представляя, как меня пожирает плотоядный зверь, но задержался при звуках её голоса:

– Постой! Погоди немного. Последняя просьба.

Сакура поманила меня рукой. Не ожидая подвоха, я подошёл ближе, и она – с виду безо всякого злого умысла, или стеснения, или задней мысли, или тайного желания, или раскаяния, или чувства вины – приподнялась на кровати и обняла меня.

Ничто не предвещало такого поступка, но я не удивился. С поразительным для себя самого хладнокровием я положил подбородок ей на плечо. Как же сладко от неё пахло.

– Слушай…

– Как в прошлый раз не будет. Я тебя не разыгрываю.

– Тогда зачем?

– Да что-то в последнее время так и тянет к людскому теплу!

То, как она это сказала, придало мне некоторую уверенность.

– Знаешь, меня давно мучает один вопрос…

– Насчёт моих трёх размеров? То-то ты к груди прижался.

– Ты совсем дура?

– Ха-ха-ха!

– Мне кажется, ты какая-то чудна́я. Что-то случилось?

Обнимаясь с ней, а точнее сказать, попавшись в её объятия, я ждал ответа. В отличие от прошлого раза, я не считал, что надо мной потешаются, – наоборот, я с готовностью отдал бы столько тепла своего тела, сколько бы понадобилось.

Она дважды медленно покачала головой.

– He-а… Ничегошеньки!

Я, разумеется, ей не поверил. Но мне не хватило мужества заставить её сказать то, о чём ей говорить не хотелось.

– Я просто хотела ощутить правду и обыденность, которые ты мне даёшь.

– Ясно…

Впрочем, обладай я таким неуместным мужеством или не обладай, в тот момент мне не дано было узнать, что творилось у Сакуры на душе.

Потому что он выдался предательски неудачным.

Когда Сакура замолчала, у меня за спиной раздался рёв дикого зверя.

– Сакура-а!.. Приве… Ты?.. Сегодня?!

Я оттолкнул её на кровать – раздалось громкое «Ай!» – и обернулся. У двери стояла и смотрела на меня моя одноклассница, видом напоминавшая самого Сатану. Да и моё лицо наверняка свело судорогой. Попытавшись сбежать от подбирающейся ко мне госпожи лучшей подруги, я отступил назад и упёрся в кровать.

Когда положение стало безвыходным и моя одноклассница нацелилась схватить меня за ворот, подоспела помощь. Сакура проворно соскочила с кровати и крепко обняла Кёко.

– Я её успокою!

– Угу. Пока!

Словно удирая от лучшей подруги Сакуры – собственно, именно что удирая, – я выскочил из палаты. Как я к ней ни приду, всякий раз приходится убегать. Напоследок я открыто проигнорировал громкий визг подруги, выкрикивающей мою фамилию, и на этом закончилось моё третье посещение Сакуры в больнице. Мне казалось, что приторный аромат теперь исходит и от меня.

«Так и знал», – сказал бы я, если бы мог рассуждать об этом с холодной головой, но следующим вечером, в воскресенье, Сакура прислала мне письмо, в котором подтвердила, что кое-что скрыла от меня в тот день.

Глава 7

К тому, что её пребывание в больнице затянулось, Сакура отнеслась с удивительным безразличием. Похоже, для неё это не стало неожиданностью, и мне немного полегчало. Потому что, признаюсь про себя, сам я весь извёлся.

Во второй половине дня во вторник, после дополнительных занятий, я пришёл её навестить. Дополнительные занятия тоже скоро заканчивались.

– Уже больше половины каникул позади! – сказала она таким тоном, будто только об этом и сожалела. Будто давала мне понять, что, по правде, только об этом и сожалеет.

Погода была ясной. Палата, где работал кондиционер, стала нам убежищем, защищавшим от солнечного света, и меня это почему-то нервировало.

– Как там Кёко?

– Может, мне и мерещится, но по сравнению с прошлой неделей её взгляд стал ещё пронзительней. С другой стороны, твои объяснения подействовали на неё, как дротик с транквилизатором, и пока что она на меня не кидается.

– Не говори о моей лучшей подруге, как о диком звере!

– Она не смотрит на тебя так, как на меня. Притворяется домашней кошечкой, а на деле – львица, дикий представитель семейства кошачьих.

О том, что случилось на прошлой неделе в книжном магазине, я Сакуре не рассказал.

Я вытряхнул консервированные персики – мой сегодняшний гостинец – из банки в плошки, и мы вместе на них набросились. Сладкий сироп почему-то напоминал мне о младших классах школы.

Жуя непривычно жёлтые персики, Сакура выглянула в окно.

– Зачем ты в такой погожий день притащился в больницу? Шёл бы играть в вышибалы, например.

– Во-первых, ты меня позвала. Во-вторых, я не играю в вышибалы с младших классов. В-третьих, играть мне не с кем. Выбирай один пункт из перечисленных.

– Выбираю все.

– Жадина. Забирай тогда и последний персик.

Улыбаясь, как ребёнок, она насадила персик на вилку и целиком запихнула в рот. Я положил тарелку, вилку и банку в раковину в углу палаты. Если их здесь оставить, после их приберёт медсестра. Еду также приносили в палату, и, если бы Сакура не страдала от болезни, это место сошло бы за VIP-номер в гостинице.

В качестве дополнительной услуги из VIP-пакета я совершенно бесплатно с ней занимался. Как и всегда, Сакура тщательно, хотя и с видимой неохотой, записывала за мной в тетрадь. Как-то я спросил, чем вызвана необходимость учиться. Ей ведь не придётся сдавать вступительные экзамены. Она ответила, что, если её оценки внезапно снизятся, окружающие что-нибудь заподозрят. Так я понял, почему мне ни при каких условиях не хочется прилагать особых усилий к учёбе.

Магическое шоу сегодня не состоялось. Она сказала, что не может подготовить новый номер так быстро. А ещё – что разучивает свой лучший трюк и чтобы я ждал его с нетерпением.

– Буду ждать с замиранием сердца.

– Это как? Доведёшь себя до инфаркта?

– Ты настолько отупела, что уже не воспринимаешь идиом? Кошмар, похоже, у тебя и мозг поражён вирусом.

– Называешь другого дураком – значит, сам дурак!

– Неправильно. Я называю тебя больной, но сам не болен.

– Нет, правильно! Умри теперь! Я-то умру!

– Давай ты не будешь под шумок наводить на меня проклятие?

Обычная весёлая перебранка. Я был рад, что мы можем вот так трепаться обо всякой чепухе. То, что мы по-прежнему в настроении перебрасываться шуточками, вроде как доказывало, что жизнь сохраняет, привычный уклад.

Мне явно не хватало опыта общения с людьми, раз меня успокоила подобная бессмыслица.

Я почему-то посмотрел в угол палаты. Словно проверяя, не почернел ли он от накопившегося осадка всевозможных болезней, которые терзали лежавших здесь ранее пациентов.

– [???], какие у тебя планы на лето?

Я уже собирался потихоньку перевести взгляд от угла обратно на Сакуру, но тут она окликнула меня по имени, и я невольно повернулся к ней быстрее.

– Разве что ходить сюда и читать дома книжки. И ещё домашка.

– И всё? Ну куда это годится! Летние же каникулы! Поедешь с Кёко в путешествие вместо меня?

– Я не гожусь для того, чтобы находиться в одной клетке со львицей. А ты разве с госпожой Кёко не поедешь?

– Вряд ли получится. Я задержусь в больнице, а у неё полно дел в секции, – сказала она с печальной улыбкой. – А мне так хотелось ещё раз куда-нибудь съездить!

От этих тоскливых слов я на секунду перестал дышать.

Внезапно почерневшим показался даже воздух в палате, и я почувствовал, как из глубины души вылезает таящаяся там мерзость – и поднимается до самого горла. Не давая ей исторгнуться наружу, я поспешно схватил пластиковую бутылку и отхлебнул чаю. Что это было, вообще?

Я мысленно проговорил про себя фразу Сакуры. Как знаменитый детектив из книг, повторяющий предложения за ключевыми персонажами.

Видимо, эти мрачные думы отразились на моём лице. Слабая улыбка Сакуры погасла, и она вопросительно склонила голову набок. Но удивляться следовало мне.

Почему?..

Слова слетели с языка, едва придя на ум:

– Почему ты говоришь так, будто уже никогда не сможешь никуда поехать?

Похоже, я застал её врасплох. Она смотрела на меня как громом поражённая.

– Я разве так сказала?

– Да!

– Ясно… Видимо, и на меня порой находит меланхолия.

– Послушай…

Интересно, как я сейчас выгляжу? В прошлое посещение в мою душу закралась тревога, и сейчас её волны грозили выплеснуться наружу. В отчаянной попытке не дать им излиться словами я поднял руку ко рту, но губы шевельнулись раньше:

– Ты ведь не умрёшь?

– А? Умру, конечно. Все умрут. И я, и ты.

– Я не о том.

– Когда отказывает поджелудочная, от этого, знаешь ли, тоже умирают.

– Я не о том!

Ударив по краю кровати, я неожиданно для себя вскочил на ноги. Ножки стула с неприятным металлическим скрежетом царапнули по полу. Я неотрывно смотрел Сакуре прямо в глаза. Судя по её виду, на этот раз она по-настоящему удивилась. Да я и сам себе удивился. Как это я так?

Напрягая пересохшее горло, я наконец выдавил:

– Ведь не сейчас?

Опешившая Сакура ничего не ответила, и на палату опустилась тишина. Меня это напугало, и я продолжил:

– Ты ещё с прошлого раза странная.

Молчание.

– Ты что-то скрываешь. Ты себя выдала. «Правда или действие», внезапные объятия. Когда я спросил, не случилось ли чего, ты тоже странно прореагировала. Думала, я не удивлюсь такой необычной паузе? У тебя же тяжёлая болезнь, я за тебя беспокоюсь!

Не припомню, чтобы когда-либо говорил так быстро и так долго. Когда я умолк, мне не хватало воздуха. Не только потому, что я трещал без передышки. Я растерялся. Из-за того, что Сакура что-то от меня скрывает, и из-за того, что я лезу к ней в душу.

Я видел, что она пока не оправилась от сильного потрясения. В теории, когда кто-то в ещё большей панике, чем ты, это успокаивает – и меня немного отпустило. Я сел обратно на стул и разжал руку, вцепившуюся в простыню.

Я смотрел на Сакуру. Её глаза были широко раскрыты, губы сжаты. Похоже, она пока не собиралась делиться секретами. Если так, что же мне делать? Хватит ли мне смелости наседать с дальнейшими расспросами? И если да – есть ли в них смысл?

Чего я… хочу добиться?

За размышлениями я едва не упустил ответ.

Выражение лица Сакуры всегда живо менялось. Сейчас она выглядела ошеломлённой, но я ожидал увидеть красочный водоворот превращений – даже неважно каких.

Я ошибся. На этот раз её лицо менялось очень медленно. Уголки сжатого рта ползли вверх со скоростью улитки. Широко распахнутые глаза сужались, словно закрывающийся занавес. Ямочки на окаменевших щеках проступали не быстрее тающего льда.

Мне бы жизни не хватило, чтобы научиться так улыбаться.

– Рассказать, что случилось?

– Да.

Я переживал, как ребёнок, на которого вот-вот рассердятся.

Она широко раскрыла рот и счастливо пропела: