Текст книги "Хочу съесть твою поджелудочную"

Автор книги: Ёру Сумино

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 11 страниц)

Кёко, с красными от слёз глазами, молча села напротив и смерила меня быстрым взглядом.

– Ну, вот она я… Чего тебе?

Отступать было некуда. Я отчаянными усилиями унял трепещущее сердце, ответил на её взгляд своим и попытался заговорить.

Но она меня прервала:

– На похоронах… Сакуры… тебя не было…

Я промолчал.

– Почему?

– Видишь ли…

Я замешкался с ответом, и внезапно по помещению кафе прокатился громкий треск, а время замерло. Это Кёко врезала кулаком по столу.

– Извини… – тихо сказала она, потупив взгляд, и время пошло вновь. Я снова решился заговорить:

– Спасибо, что пришла. Кажется, мы впервые общаемся нормально.

Нет ответа.

– Я хочу, чтобы ты меня выслушала, только не знаю, с чего начать.

– Давай покороче.

– Хорошо, прости. Я хочу кое-что тебе показать.

Снова молчание.

Поговорить я, разумеется, хотел о Сакуре. Больше нас с Кёко ничего не связывало. Вчера, после мучительных сомнений, я решил с ней встретиться.

По пути сюда я обдумывал, как и о чём мне лучше рассказать. Начать с наших с Сакурой отношений или с её болезни? Остановился на том, что сперва предъявлю ей правду.

Я вытащил из сумки «Книгу жизни с болезнью» и положил на стол.

– Книжка?..

– Это «Книга жизни с болезнью».

– И что?..

Я снял с томика обложку и показал ей заглавие.

В тот же миг её глаза, глядевшие безо всякого выражения, широко распахнулись. «А то, – подумал я. И ещё: Завидую».

– Это… почерк Сакуры…

– Да, – утвердительно кивнул я. – Это её книга. Передана мне по её завещанию.

– Какому завещанию?..

К сердцу подступила тяжесть, горло сдавило. Но надо было продолжать.

– Всё, что здесь написано, – правда. Это не розыгрыш, подстроенный ею или мною. Это что-то вроде дневника, а в конце – завещание, адресованное в том числе нам с тобой.

– Что ты… такое говоришь?..

– Она была больна.

– Врёшь. Я бы знала.

– Она тебе не сказала.

– Почему ты знаешь то, чего не знаю я?

Я бы тоже засомневался. Но сейчас я знал причину.

– Сакура никому не говорила, кроме меня. Она погибла по трагическому стечению обстоятельств, но на самом деле, если бы не это…

Моя речь прервалась. Взамен на высокой ноте зазвенело в левом ухе, а чуть позже заныла левая щека. По недостатку опыта я не сразу сообразил, что ко мне применили насилие, – а именно дали пощёчину.

Со слезами на глазах, словно взывая к милости, Кёко произнесла:

– Не надо…

– Надо. Я должен тебе это передать. Она написала в этой книге, что для неё нет никого важнее тебя. Поэтому я прошу меня выслушать. Сакура была больна. Не случись то несчастье, она бы всё равно умерла через полгода. Я не вру.

Кёко бессильно помотала головой.

Я протянул ей «Книгу жизни с болезнью».

– Прочти. Она, конечно, любила приколы, но никогда бы не пошутила над тобой так жестоко.

И я решил ничего больше не говорить.

«А если она и читать не станет?» – встревожился я, но мои сомнения вскоре развеялись: рука Кёко потянулась к книге.

Боязливо до неё дотронувшись, она перевернула страницу.

– И правда, почерк Сакуры…

– Подлинная история, написанная собственноручно.

По-прежнему хмурясь, Кёко начала медленно читать с первой страницы. Я сосредоточенно ждал.

Покойная Сакура говорила мне, что Кёко тоже не относится к числу поклонников печатного слова. Поэтому для того, чтобы прочитать «Книгу жизни с болезнью», понадобилось определённое время. Разумеется, на это повлияла не только скорость чтения.

Поначалу Кёко с недоверчивым видом перечитывала страницы по несколько раз. Будто бы твердя про себя: «Нет, не может быть!» Словно между ней и Сакурой существовала мысленная связь. Потом, словно по щелчку выключателя, она начала плакать и читала всё медленней.

Я не испытывал ни малейшего нетерпения. А когда она заплакала, я с облегчением понял, что она приняла прочитанное. Не случись этого, моё появление здесь потеряло бы всякий смысл. Я бы не передал ей последнюю волю Сакуры и упустил бы ещё одну цель.

Между делом я заказал вторую чашку кофе. Немного подумав, поставил перед Кёко стакан апельсинового сока. Она отпила всего один глоток, ничего не сказав.

Дожидаясь Кёко, я не думал о Сакуре. Меня больше занимала мысль о том, что можно сделать с её наследием. Для меня, до сих пор выступавшего за самодостаточность, это была сложная тема. За размышлениями время пролетело незаметно.

Опомнился я, когда на улице уже смеркалось. В итоге я не смог придумать ничего конкретного сверх того, что мне пришло в голову вчера. То, что людям привычно, у меня вызывает затруднения.

Я посмотрел на Кёко. Её лицо опухло от слёз, на столе высилась горка промокших платочков, и она как раз закрывала книгу, заложив палец между страницами приблизительно на середине. Я поступил так же, как и мать Сакуры вчера:

– Это ещё не всё.

Казалось, Кёко уже устала плакать, но, прочитав завещание, она окончательно закрыла книгу и, словно забыв, что вокруг незнакомые люди, громко разрыдалась. Я наблюдал за ней. Не отрываясь, так же, как вчера мать Сакуры наблюдала за мной. Кёко всё повторяла и повторяла имя подруги: «Сакура, Сакура».

Она плакала дольше, чем я вчера. Я не отводил от неё взгляда, пока она не посмотрела на меня глазами, полными слёз. Как и всегда, она видела во мне врага.

– Почему?.. – спросила она осипшим голосом. – Почему… не сказали… мне?..

– Потому что она…

– Почему ты не сказал?!

Я не нашёл что ответить на её неожиданно сердитый возглас. Кёко, сверля меня сквозь слёзы убийственным взглядом, отрывисто заговорила:

– Если бы… Если бы ты только сказал… Я бы проводила с ней больше времени… Гораздо, гораздо, гораздо больше!.. Бросила бы секцию, даже бросила бы школу! Смогла бы быть с ней…

Вот как?

– Я тебе этого не прощу. Как бы Сакура тебя ни любила, как бы тобой ни дорожила и как бы в тебе ни нуждалась, я тебя не прощу.

Она снова потупила взор, и слёзы закапали на пол. На самую малость, буквально на чуть-чуть, я стал прежним собой и подумал: «Пускай». Пускай ненавидит. Но затем покачал головой. Нет. Так нельзя.

Собравшись с духом, я заговорил с поникшей Кёко:

– Мне жаль… И всё же я прошу меня простить. Не сразу, так хотя бы постепенно.

Она ничего не сказала.

Отгоняя волнение, я снова заговорил:

– И если… ты не будешь против… может, когда-нибудь… мы с тобой…

Она на меня не смотрела.

– Станем друзьями…

Подобных слов я не произносил никогда в жизни, и потому горло перехватило, а сердце сжалось. Отчаянными усилиями я попытался выровнять дыхание. Я был настолько занят собой, что мне некогда было строить догадки о состоянии Кёко.

Она молчала.

– Не только из-за завещания Сакуры. Я сам это выбрал. Я хочу, чтобы мы с тобой поладили. Чтобы мы подружились.

Нет ответа.

– Не получится?..

Я не знал других способов просить. И потому замолчал. Между нами повисла тишина.

Никогда ещё я не ждал чьего-то ответа с таким трепетом. Я почти что довёл себя до нервного срыва. Наконец Кёко, всё так же глядя в пол, несколько раз отрицательно покачала головой, впервые за столько часов встала из-за стола и, стараясь не встречаться со мной взглядом, ушла.

Я смотрел ей в спину. Настала моя очередь понуро свесить голову.

Выходит, не получится…

«Вот расплата за моё прошлое», – подумал я. За то, что не считался с людьми.

– Будет непросто, – пробормотал я себе под нос. Но, по-моему, обращаясь к Сакуре.

Я положил оставленную на столе «Книгу жизни с болезнью» в сумку, выбросил накиданный нами мусор и вышел на улицу, в ночную темноту.

Что же мне делать? Я ощущал себя запертым в лабиринте, откуда нет выхода. И откуда видно небо. Я знал, что снаружи что-то есть, но не мог выбраться.

«Вот ведь закавыка, – подумал я. – И как же круты те, кто справляется с такими в повседневной жизни».

Я сел на велосипед и решил ехать домой.

Летние каникулы подходили к концу.

Глава 10

Цикады подхлёстывали меня своим стрекотом, словно повторяя: «Вот тебе! Вот тебе!»

Вчера закончились дополнительные занятия, и в день, когда по-настоящему начались летние каникулы, я карабкался вверх по каменным ступеням.

Погода стояла исключительно жаркая, и солнце безжалостно пытало меня своими лучами, льющимися с небес и отражающимися от земли. Футболка уже промокла насквозь.

Впрочем, не от большого желания я подвергал себя издевательствам и истязаниям.

– Всегда знала, что ты хлюпик! – со смешком сказала идущая передо мной девушка, глядя на то, как я обливаюсь потом и задыхаюсь. Обидевшись, я собрался было возразить, но решил, что сначала стоит перевести дух, и прибавил ходу.

– Давай-давай! – снисходительно поддержала она меня, хлопая в ладоши, но по её лицу я не мог понять, подбадривает она меня или подначивает.

Добравшись до верха и обтираясь полотенцем, я наконец ей возразил:

– Не сравнивай меня с собой.

– Ты же парень! И не стыдно?

– Люди высокого происхождения, такие как я, не утруждают себя упражнениями.

– Ты их недооцениваешь.

Я достал из рюкзака пластиковую бутылку с чаем и сделал несколько жадных глотков. За это время девушка ушла далеко вперёд. Пришлось поспешить следом, и вскоре мы вышли на площадку с отличным видом на округу. С высоты весь наш город был как на ладони.

– Как хорошо!.. – воскликнула девушка, раскинув руки. И действительно, пейзаж радовал глаз, а ветер приятно обдувал кожу. Чувствуя, как он сушит пот, я отхлебнул ещё чаю и воспрянул духом.

– Что ж, почти пришли.

– Смотрите-ка, вдруг силы появились! В награду получишь конфетку.

– Вы что, на пару считаете, будто я в основном питаюсь жвачкой и конфетами? – спросил я, вспоминая лицо друга, никогда не упускавшего случая угостить меня в классе жвачкой.

– Так получается, что у меня всегда в кармане лежат сладости. На вот!

Я с видимой неохотой взял конфету и сунул в карман. Какая, интересно, эта по счёту?

Девушка, мурлыча себе под нос, бодро зашагала дальше. Я устало заковылял позади, но, словно увидев в этом демонстрацию нашего с ней соотношения сил, через не хочу заставил себя выпрямиться.

Утоптанную землю скоро сменила брусчатка, а значит, мы прибыли на место.

Мы отыскали каменное надгробие среди множества других, выстроившихся рядами.

– Харуки, тебе поручается вода. Наберёшь вон там.

– Можно два вопроса? Во-первых, какие ещё есть обязанности и, во-вторых, не лучше ли сходить вдвоём?

– Работай молча. Я же тебе конфетку дала.

Хотя меня это глубоко возмутило, я знал её характер и понимал, что дальнейшие споры бессмысленны. Молча положил вещи и пошёл к колонке. Возле неё лежало несколько вёдер и черпаков. Я взял черпак, наполнил ведро водой из крана и вернулся к ожидавшей меня девушке.

Она стояла и разглядывала небо.

– Уже? Вот и молодец.

– Могла бы помочь.

– А я высокого происхождения.

– Ладно-ладно. Тогда прошу.

Я передал ей ведро и черпак. Почтительно их приняв, она от души плеснула водой на могилу семьи Ямаути. Брызги, разлетевшиеся от камня во все стороны, попали мне на щёки. Надгробие таинственно засверкало, отражая лучи солнца.

– Сакура-а, подъём!..

– По-моему, воду не для того льют. Совсем не для того, – попытался я урезонить девушку, плескавшую воду на могилу. Не послушавшись, она вылила всё до последней капли. Выглядела при этом довольной, и с неё градом лил пот. «Должно быть, это такой вид спорта», – в порядке бреда предположил я.

– Когда молишься у могилы, надо хлопать в ладоши?

– Обычно молятся в тишине, но для Сакуры будет лучше, если мы хлопнем.

Встав бок о бок, мы один раз хлопнули в ладоши и, загадав, чтобы Сакура нас услышала, зажмурились.

И дружно отправили ей наше мысленное послание.

Простояв довольно долго со сложенными ладонями, мы почти одновременно открыли глаза и вместе положили на могилу наши подношения.

– Ну что, идём домой к Сакуре?

– Да.

– И мы с её мамой основательно тебя пропесочим.

– Не вижу ни одной причины, чем я это заслужил.

– А я вижу, но не знаю, с какой начать. Например, что у тебя за настроение такое летом двенадцатого класса, что ты вообще не занимаешься?

– Можешь мне не напоминать, я умный, и учиться мне не нужно.

– Вот об этом мы и поговорим!

Её ехидный выпад растворился в высоком синем небе. Мои мысли сосредоточились на доме Сакуры, где я давно не был. В прошлый раз я познакомился и поговорил с её старшим братом.

– Кстати, я впервые пойду туда не один.

– И это главное достижение нашей проповеди!

Наслаждаясь совершенно бессмысленной перебранкой, мы вернули ведро и черпак на место, на этот раз вдвоём. Снова подошли к могиле, сказали: «Теперь мы идём к тебе домой» – и отправились назад той же дорогой. Идти по ней было немного скучно, но, оставаясь у могилы, мы бы занимались лишь бессмысленной и развесёлой перебранкой, а это непродуктивно.

Как и по дороге сюда, Кёко шагала впереди, а я глядел ей в спину.

Я складываю ладони и закрываю глаза.

Передаю тебе свои мысли – то, что только моё.

Прости меня. За то, о чём я сейчас думаю.

За то, о чём молюсь.

Ты меня знаешь, так что сперва позволь пожаловаться.

Всё оказалось непросто. Не настолько просто, как ты говорила и чувствовала.

Налаживать отношения с людьми совсем не так просто!

А по-честному – дико сложно.

У меня на это ушёл год. Впрочем, тут есть и моя вина.

Но я сделал выбор, и наконец я здесь. Хочу, чтобы ты меня за это похвалила.

Год назад я решил, что стану похожим на тебя.

Тем, кто способен признавать других. Тем, кто способен любить других.

Не знаю, получается у меня или нет, но, по крайней мере, выбор сделан.

Сейчас я и твоя лучшая подруга, она же мой первый в жизни друг, пойдём к тебе домой.

Я, правда, хотел бы, чтобы мы посидели втроём, но что поделать, это невозможно. Попробуем как-нибудь на небесах.

Почему мы вдвоём идём в дом, где нет тебя? Чтобы исполнить обещание, которое я в тот день дал твоей матери.

Я слишком с этим затянул? Вот и Кёко так сказала.

Выслушай же моё оправдание. Поскольку я жил сама знаешь какой жизнью, я не знал, например, по каким критериям определяется, кто твой друг.

Я считал, что мы с Кёко должны появиться в твоём доме в качестве друзей.

И основывался на её отношениях с тобой и со мной, потому что не знал других.

С того дня, как она сказала, что меня не простит, мы понемногу, просто крошечными шажками, прошли по дороге к дружбе. Я шёл по ней впервые, шаткой походкой, но Кёко, несмотря на свою обычную горячность, терпеливо меня ждала, и я безмерно ей благодарен. Ещё бы, она ведь твоя лучшая подруга. Ей, разумеется, я об этом не скажу.

И наконец, не так давно мы с ней съездили туда же, куда ездили с тобой год назад, – правда, вернулись в тот же день. Тогда я впервые сказал Кёко о моём обещании твоей матери. А она разозлилась: мол, что ж ты раньше не сказал?

Такой вот вспыльчивый у меня друг.

Моё подношение тебе – купленный там гостинец.

Его сделали из слив, собранных на том месте, где обитает бог учёбы.

Тебе пока только восемнадцать лет, но в порядке исключения – разрешаю. Пробу я снял, вкус отменный.

Буду рад, если тебе понравится.

Кёко в полном порядке. Ты, наверное, и так знаешь?

Я тоже в порядке. В куда большем порядке, чем до встречи с тобой.

Когда ты умерла, я решил так: я жил для того, чтобы встретить тебя.

И не мог поверить, что ты жила для того, чтобы стать нужной мне.

Но сейчас я думаю иначе.

Я верю, что мы жили, чтобы быть вместе.

Нас самих нам было недостаточно.

И мы жили, чтобы дополнять друг друга.

Такие вот у меня мысли.

И потому, лишившись тебя, я должен научиться стоять на своих ногах.

Мне кажется, я смогу – ради нас, что стали когда-то одним целым.

Я ещё приду! Не знаю, что происходит с душой после смерти, поэтому повторю свой рассказ у тебя дома, перед твоей фотографией. Если ты меня не услышишь – расскажу, когда сам попаду на небеса.

Ну, пока.

…

Ах да, вот ещё что. Я ещё не сказал, что обманул тебя.

В «Книге жизни с болезнью» ты призналась, как плакала, как думала обо мне и как врала, и будет честно, если я тоже признаюсь.

Идёт?

Я как-то рассказал тебе о своей первой любви, но это враньё.

Помнишь, о девушке, которая всегда добавляла «сан»? Наглая ложь, я всё выдумал.

Тебя эта история так впечатлила, что я не смог признаться в обмане.

Что же было правдой? Об этом – при нашей следующей встрече.

Если вновь появится девушка, похожая на мою настоящую первую любовь…

Возможно, на этот раз лучше будет съесть её поджелудочную.

Под лучами неизменно беспощадного солнца мы спускались по сверкающей белой лестнице.

Шагавшая впереди Кёко, раскачивая висевшую на плече спортивную сумку, что-то напевала себе под нос.

Я поравнялся со своим другом, пребывающим в превосходном настроении, и попытался ей подпеть.

Смущённая Кёко с силой ударила меня по плечу.

Засмеявшись, я задрал голову вверх и без утайки произнёс то, о чём думал:

– Будем же счастливы.

– Ты что, признаёшься мне в любви? Возвращаясь от могилы Сакуры? Как ты низок!

– Нет, конечно. Я в широком смысле. К тому же, в отличие от кое-кого, я предпочитаю более женственных девушек, чем ты, – хитро засмеялся я, поддразнивая Кёко – не желавшую меня когда-то прощать, но всё же простившую.

И тут же сообразил, что сболтнул лишнего. Но было поздно – Кёко, символизируя собой вопросительный знак, недоумённо склонила голову набок:

– В отличие от кого?

– Прости. Отбой. Забудь, ладно?

Глядя, как я заметался – редкое для меня поведение, – Кёко немного подумала, затем с глубочайшим презрением вздёрнула уголки рта и хлопнула в ладоши. Звонкий звук отразился от окружавших нас каменных надгробий.

Замотав головой, я воззвал к ней:

– Правда, случайно вырвалось. Умоляю, не выдавай меня…

– Если бы ты завёл побольше друзей, Харуки, я бы, наверное, не догадалась. Но надо же! Значит, он. Хм… Я считала, это ему нравятся более женственные девушки.

Я тоже так считал. Он сам мне так сказал. Возможно, вкусы изменились, возможно, он мне соврал. Впрочем, неважно. Я мысленно перед ним повинился. Прости. Теперь я угощу тебя жвачкой.

Кёко ухмылялась, время от времени произнося: «Хм» или «Надо же».

– Ты довольна?

– Ну, когда ты кому-то нравишься, недовольной не будешь.

– Отрадно слышать.

В том числе болтуну вроде меня.

– Но встречаться начнём уже после экзаменов.

– Какой у тебя дальний прицел. Я ему передам. Будет стимул подготовиться и сдать на отлично.

Так мы шумно спорили, спускаясь по ступеням.

И ты наверняка это увидела.

– Ха-ха-ха! – раздалось у меня за спиной, и я так резко обернулся, что чуть не сломал позвоночник. Кёко поступила так же и с криком «Ай!» схватилась за шею.

Сзади, разумеется, никого не было.

Ветер обдувал наши мокрые от пота лица.

Мы с Кёко повернулись друг к другу, посмотрели друг другу в глаза и одновременно рассмеялись.

– Ну что, идём к Сакуре домой?

– Да. Она нас ждёт.

Громко хохоча, мы спустились по длинной лестнице.

Я больше не боялся.

notes

Примечания

1

Мандзю – пирожки из рисовой муки со сладкой фасолевой начинкой.

2

Лоферы – туфли без шнурков.

3

«Ешь сколько влезет» – название вида меню, аналог европейского шведского стола.

4

Улун – по китайской классификации улун занимает промежуточное положение между зелёным и красным чаем (который в других странах называют чёрным).

5

Книжка – третий отдел четырёхкамерного желудка жвачных животных.

6

Funny bone (англ.) – локтевой отросток.

7

Сорбе – замороженный десерт из сахарного сиропа и фруктового пюре.

8

Акутагава, Рюноскэ (1892-1927), Дадзай, Осаму (1909-1948), Мисима, Юкио (1925-1970) – одни из наиболее известных японских писателей XX века.

9

Варабимоти – желейная лепёшка из папоротниковой муки, покрытая поджаренной сладкой бобовой мукой.

10

UNIQLO – японская розничная сеть магазинов повседневной одежды.

11

Синкансэн – сеть высокоскоростных железных дорог между крупными японскими городами, а также сами поезда, курсирующие по ней.

12

Рамэн – лапша с бульоном и различными добавками.

13

Удон – толстая лапша из пшеничной муки (иногда с добавлением бобовой или гречишной).

14

Моти – сладости из рисовой муки.

15

Умэгаэ-моти – печенье из рисовой муки с начинкой из сладкой красной фасоли. Поверхность украшается оттиском в форме цветка сливы. Выпекается в городе Дадзайфу в префектуре Фукуока.

16

Тонкоцу-рамэн, или же хаката-рамэн, – рамэн на бульоне из свиных рёбер с твёрдой лапшой и беконом. Местное блюдо префектуры Фукуока.

17

Кансай – юго-западная часть Японии, включающая города Осака и Киото.

18

Умэсю – традиционная японская настойка из недозрелых слив (сорта умэ), сахара и рисовой водки (сётю).

19

Сёги – японская настольная игра на доске 9x9, похожая на шахматы.

20

«Толстосум» («Дайфуго») – карточная игра для нескольких игроков. Каждый последующий игрок должен выложить карты старше, чем предыдущий, или пропустить ход. Выигрывает тот, кто первый останется без карт.

21

Революция – одна из комбинаций в игре «Толстосум» («Дайфуго»), при которой старшинство карт меняется на противоположное.

22

Сугихара, Тиунэ (1900-1986) – японский дипломат, вице-консул Японской империи в Каунасе в 1939-1940 годах. Спас около 6 тысяч еврейских беженцев, выдав им японские транзитные визы.

23

Ультрамен – японский супергерой, впервые появившийся в одноимённом японском телесериале 1966 года.

24

Monde Selection – ежегодная премия за пищевые продукты, напитки и косметические средства, присуждаемая Международным институтом качества в Брюсселе.

25

Миффи – маленькая девочка-кролик, персонаж детских книжек с картинками голландского художника Дика Бруны.

26

«Фруче» – японский молочный десерт быстрого приготовления, по консистенции схож с пудингом.

27

Сёнен-манга – манга, рассчитанная на мальчиков и юношей.

28

Томобики – один из несчастливых дней в буддийском календаре, в который неприятности одной семьи могут перейти на их друзей. Поэтому в этот день избегают проводить похороны.

29

Хикикомори – человек, отказывающийся от всякого реального общения с другими людьми и безвылазно сидящий дома.

30

Мисо – суп на бульоне из перебродивших соевых бобов.