Текст книги "Хочу съесть твою поджелудочную"

Автор книги: Ёру Сумино

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 11 страниц)

С души свалился камень, и вместе с тем откуда-то изнутри поднялось сожаление.

Я наконец тихонько отпустил руки Сакуры и встал. Она следила за мной бессмысленным взглядом. Едва это поняв, я больше не мог смотреть ей в лицо.

– Прости…

Ответа не последовало. Она оставалась на кровати. Лежала в той же распластанной позе.

Я поднял с пола свои вещи. И, спасаясь бегством, потянулся к дверной ручке.

– [Жестокий одноклассник]… – раздалось у меня за спиной, и я, секунду поколебавшись, не оборачиваясь, отозвался:

– Прости. Я уже ухожу.

С этими словами я открыл дверь комнаты, где, наверное, никогда больше не появлюсь, и поскорее сбежал. За мной никто не погнался.

Сделав несколько шагов под дождём, я сообразил, что у меня мокнут волосы. Не спеша раскрыл зонтик и вышел на дорогу. От асфальта поднимался запах летнего дождя. Обругав себя за желание обернуться, я зашагал дальше, вспоминая путь до школы. Дождь усиливался.

Я размышлял. Ко мне наконец вернулась способность рассуждать хладнокровно.

Чем больше я думал, тем реже находил в душе хоть что-то, отличное от сожаления.

Что же я натворил? Я полностью в себе разочаровался.

До этого я и не знал, как сильно можно ранить человека, если направить на него свой гнев. И как сильно это может ранить меня самого.

Видел её лицо? Видел слёзы? Чувства рвались наружу. Точнее, одно – досада.

Я заметил, что крепко стискиваю зубы. А заметив, осознал, что у меня болят дёсны. То, что пришёл день, когда отношения с другим человеком причинили мне боль, сводило меня с ума. Но я не настолько лишился рассудка, чтобы считать эту боль своим наказанием. Этим мои грехи не смоешь.

Розыгрыш Сакуры послужил отправной точкой. Он задел мои чувства. Это факт, но этим фактом нельзя оправдать применение грубой силы. И неважно, входило это в её намерения или нет, – я обиделся. Обиделся. Обиделся? На что? Я вспоминал её аромат и стук её сердца, но всё равно не видел смысла. Я просто не смог её простить. Ранил её из-за чувств, не поддающихся логике.

Я петлял между большими домами. Будний день, время после полудня. На улице никого.

Если я вдруг исчезну, никто, пожалуй, и не заметит.

Вокруг стояла тишина, располагавшая к подобным размышлениям, и потому я испугался, когда кто-то окликнул меня из-за спины:

– [Незаметный одноклассник]!

Спокойный мужской голос. Я тут же обернулся и увидел своего одноклассника, стоявшего под раскрытым зонтом. Я заметил его, только когда он произнёс моё имя. Кое-что в нём меня удивило. Во-первых, что он вообще ко мне обратился. Во-вторых, в моём представлении с его лица никогда не сходила любезная улыбка, но сейчас на нём застыло выражение, похожее на злость.

Сегодня мы с ним разговаривали во второй раз. Какое редкое явление – беседа с одним и тем же человеком аж дважды за день.

Образец спокойствия и чистоплотности. Староста нашего класса. Мне стало любопытно, что такому человеку понадобилось от меня, и я, преодолев не им вызванную дрожь, отозвался:

– Здоров!

Я надеялся на продолжение, но он молча пожирал меня взглядом. Пришлось снова вступить самому:

– Живёшь здесь?

– Нет…

Он точно был чем-то недоволен. Возможно, он тоже ненавидел дождь. Из-за дождя приходится таскать с собой больше вещей. Впрочем, сейчас староста был не в школьной форме и при себе имел лишь зонт.

Я посмотрел ему в лицо. Недавно я наконец усвоил, что эмоции читают по глазам. И кое-как вытерпел на себе его взгляд, чтобы выяснить, чем так взбешён этот парень, что он даже заговорил со мной.

Сказать мне больше было нечего. Поэтому я молча, подавляя свои чувства, смотрел на старосту, и первым терпение лопнуло у него. Состроив кислую мину, он спросил, назвав меня по имени:

– А ты, [незаметный одноклассник]? Что ты здесь делаешь?

Меня не особо встревожил его презрительный тон. Скорее то, что, произнося моё имя, он придавал ему какое-то другое значение. Например, [тот, кому нет прощения]. Причин я не знал, но пусть пока будет так.

Я не отвечал, и он прищёлкнул языком:

– [Тот, кому нет прощения], я тебя спрашиваю! Что тебя сюда привело?

– Дела были…

– С Сакурой?

Я услышал знакомое имя – и у меня будто бы сжалось сердце. Дыхание перехватило, я не смог сразу ответить. Староста и тут не вытерпел:

– С Сакурой, да?

Я молчал.

– Отвечай!

– Если ты говоришь о знакомой мне Сакуре из нашего класса, то да.

Моя слабая надежда, что это лишь недоразумение, разбилась, когда я услышал, как он заскрипел зубами. Теперь я окончательно убедился в том, что он настроен ко мне весьма враждебно. Но я по-прежнему не понимал почему. Что же делать?

Долго ломать голову не понадобилось. Я узнал причину, и не откуда-нибудь, а из его собственных слов.

– Почему Сакура… Почему она с тобой?

Вот всё и прояснилось.

Я сознательно удержался от того, чтобы признать это вслух. Я понял. Понял, что стоит за его отношением ко мне. Машинально почесал голову. И подумал что-то вроде: «Вот же морока».

Если бы ему не застлало глаза, я бы как-нибудь выкрутился или сумел его переубедить, но он был настолько ослеплён эмоциями, что направил свой гнев не на того.

И, может статься, наша встреча здесь вовсе не случайна. Вполне могу представить, что он следовал за нами, когда мы шли к дому.

Наверное, он влюблён. И потому испытывает ко мне неуместную ревность. Слепота лишила его зоркости, он перестал видеть себя со стороны. Что ещё он мог потерять?

Для начала я решил опробовать подход, считавшийся наилучшим, – сказать правду:

– У нас не те отношения, которые ты себе вообразил.

Сказал – и его глаза налились кровью. «Плохо дело», – подумал я, но поздно: староста заговорил со мной ещё более агрессивным тоном. Его громкий голос заглушал шум дождя.

– Тогда объясни – какие? Вы вдвоём ходите обедать, вдвоём путешествуете! Сегодня ты один пошёл к ней в гости, об этом весь класс знает! С чего вдруг ты везде за ней таскаешься?

Мне стало немного интересно, откуда он узнал про путешествие.

– По-моему, «везде таскаешься» – выражение неточное. Впрочем, сказать, что я с ней встречаюсь, – проявить спесь, а что она встречается со мной – поскромничать. «Встречаемся» не всегда означает «любим». – Заметив, как изменилось его лицо при слове «встречаемся», я добавил: – В общем, у нас не те отношения, о которых думаешь ты или наши одноклассники.

– И всё же Сакура проводит время с тобой.

– Это да.

– С неуживчивым, угрюмым типом вроде тебя!

Я не особо возражал против этой характеристики моей натуры, высказанной с заметным отвращением. Таким я выглядел и таким, похоже, был.

Я и сам хотел знать, почему Сакура проводит время со мной. Она назвала меня единственным человеком, кто привносит в её жизнь правду и обыденность, и, похоже, это было недалеко от истины, но мне и такой ответ казался недостаточно точным.

Так что я упрямо молчал. У старосты в глазах полыхал огонь, но его лицо застыло. Он просто стоял под дождём.

Молчание затянулось. Настолько, что я решил, будто разговор окончен. Вероятно, мой собеседник осознал, насколько несправедлив его гнев, и, как и я недавно, преисполнился сожаления. А может, и нет. Вряд ли при его слепоте он мог разобраться в собственных чувствах.

Другими словами, разницы никакой. «Что теперь толку пялиться друг на друга», – решил я и повернулся к нему спиной. Предполагая, что он лишь проводит меня взглядом. Или же мне просто хотелось поскорее остаться одному. Тоже вариант. На мои действия это всё равно не влияло.

Если хорошенько подумать, о слепоте влюблённых людей я знал только по книгам, люди никогда не раскрывали мне душу, и было бы самонадеянным считать, будто я могу предсказать поступки живого человека. Литературные персонажи отличаются от настоящих людей. Выдуманные истории отличаются от реальности. В жизни всё не так красиво и благородно, как в романах.

Я зашагал по безлюдной улице, а в спину мне упирался пронзительный взгляд. Я не оборачивался. Никто бы от этого не выиграл. Мне бы хотелось, чтобы парень за моей спиной уяснил: Сакуре не может нравиться человек, который считает отношения между людьми математическим уравнением. Но моему желанию не суждено было сбыться.

Я не ведал, что людей ослепляет не только любовь, но и размышления, и потому не замечал, что староста погнался за мной, пока его рука не сомкнулась на моём плече.

– Стой!

Я нехотя повернул голову. Недоразумение или нет, но его поведение меня немного напугало. Хотя я и не подал вида.

– Мы ещё не договорили!

Если подумать, пожалуй, я и сам завёлся. Всё-таки первый в жизни опыт того, что называют ссорой. Полагаю, столкновение чувств выбило ту часть меня, что заведовала рациональным мышлением.

С языка сорвались слова, очевидно, призванные оскорбить противника:

– Я тебе кое-что объясню, а ты послушай. Ещё пригодится.

Глядя ему прямо в глаза, я сказал, рассчитывая всадить нож поглубже в сердце:

– Она ненавидит настырных людей. Таким вроде был её прежний парень.

Лицо старосты, которое я напоследок успел рассмотреть вблизи, исказилось так, как ни разу не искажалось за эти несколько минут. Я не понял, что означало это выражение, но было уже неважно. От понимания результат бы не изменился.

Получив резкий удар в левый глаз, я пошатнулся и с размаха плюхнулся задом на мокрый асфальт. Дождь немедленно пропитал школьную форму. Вырвавшись из рук, открытый зонт с нелепым стуком откатился в сторону. Вместе с ним на землю улеглась и сумка. Удивившись происходящему со мной, я сразу же посмотрел на старосту. Левый глаз видел плохо – всё расплывалось.

Хоть и в общих чертах, я понял только одно: ко мне применили насилие. Потому что сами по себе люди не падают.

– Это я-то настырный?! Я?!

Он смотрел на меня, но слова определённо предназначались кому-то другому. Я понял, что наступил ему на больную мозоль. Пытаясь ранить другого, я пострадал сам. «И поделом», – глубоко раскаялся я.

Кажется, меня ударили впервые в жизни. Очень больно, кстати. Я знал, куда пришёлся удар, но заныло почему-то в самом сердце. Если так пойдёт, оно может разорваться.

По-прежнему сидя на земле, я смотрел на старосту снизу вверх. Зрение к левому глазу пока не вернулось.

Староста не заявлял об этом явно, и мне не стоило спешить с выводами, но, скорее всего, на меня надменно взирал тот самый бывший парень Сакуры.

– Такие, как ты, должны держаться подальше от Сакуры!

С этим словами он вытащил из кармана какой-то смятый комок и бросил мне. Развернув его, я узнал свою пропавшую закладку. Понятно. Всё встало на свои места.

– Так это был ты.

Он не ответил.

Я считал, что его правильно очерченное лицо отражает миролюбивый характер. Когда он проводил собрание, стоя перед всем классом, или заходил в библиотеку за книгами, он всегда одаривал окружающих дежурными улыбками. Я не знал, что творится у него внутри, видел лишь тщательно подготовленный образ, предназначенный для показа миру. Как всегда – важна не внешность, а суть.

Я задумался, что же мне делать дальше. Поскольку я первым нанёс ему рану, его нападение можно было назвать необходимой самообороной – возможно, несколько вышедшей за разумные пределы, но я не знал, насколько сильно его оскорбил. Поэтому вариант встать и дать сдачи показался мне сомнительным.

Пыл старосты, похоже, ещё не угас. Хорошо бы нашёлся способ его успокоить, но одно неверное слово – да что там, даже сплошь верные слова могли подлить масла в огонь. Ведь, без сомнения, именно я заставил его перейти черту, за которой взыграли чувства.

Я смотрел на него. И мне начало казаться, что он гораздо достойней меня. Уверен, он на самом деле любил Сакуру. Он открылся ей, хотел проводить время с ней вместе, разве что немного промахнулся с подходом – а точнее, крупно ошибся.

Вот почему он ненавидел меня – того, кто крадёт её время. Кстати, обо мне: не узнай я, что через год она умрёт, я бы не стал с ней обедать, не поехал бы в путешествие, не пошёл бы к ней в гости и не чувствовал бы себя так паршиво. Нас связала её смерть. Но смерть неминуемо придёт за каждым. Так что моя встреча с Сакурой – случайность. То, что мы проводим время вдвоём, – случайность. Я не настолько чист душой, чтобы следовать своим намерениям или чувствам.

Даже я, чуравшийся общества человек, знал: тот, кто ошибается, должен покориться тому, кто поступает правильно.

Что ж, так и быть, я поддамся, пусть отведёт душу. Я виноват в том, что попытался завязать отношения, не учитывая чувства других.

Я перехватил тяжёлый взгляд старосты и попытался выразить свои намерения без слов. Показать, что по своей воле ему подчиняюсь. Но ничего не получилось.

Он шумно засопел, а позади него я заметил чей-то силуэт.

– Что вы тут делаете?..

При звуках этого голоса староста резко обернулся, словно от удара током. Зонт покачнулся, и на его плечи посыпались дождевые капли. Я смотрел на своих одноклассников так, будто меня происходящее вовсе не касалось, и прикидывал, вовремя Сакура вмешалась или всё-таки нет.

Стоя под зонтом, она переводила взгляд с меня на старосту и обратно, силясь разобраться, что стряслось.

Староста попытался что-то сказать. Но, прежде чем он произнёс хотя бы слово, Сакура подбежала поближе, подняла упавший зонт и протянула мне:

– Ты простудишься, [жестокий одноклассник]…

Приняв её немного неожиданное проявление заботы, я вдруг услышал, как она сдавленно ахнула:

– [Жестокий одноклассник]! У тебя… У тебя кровь!

С огорчённым видом она достала из кармана носовой платок и приложила к моему лбу над левым глазом. Я и не знал, что у меня пошла кровь. Возможно, староста ударил меня вовсе не кулаком. Но мне сейчас не хотелось выяснять, какое он применил оружие.

Я с гораздо большим интересом наблюдал за выражением лица старосты, замершего столбом после того, как Сакура подбежала ко мне. Разительность перемены не поддавалась описанию. Когда говорят, что чувства выплеснулись наружу, наверняка имеют в виду что-то подобное.

– Что случилось? Почему у тебя кровь? – продолжала допытываться Сакура. Поскольку моё внимание было приковано к старосте, я пропустил её взволнованные вопросы мимо ушей, но всё обошлось. Объяснение дал мой противник:

– Сакура… Что у тебя с этим чудиком?..

Продолжая прижимать платок к моей левой брови, она обернулась к нему. Его лицо снова исказилось – должно быть, от выражения лица Сакуры.

– Чудиком?.. Ты о ком?.. О [жестоком однокласснике]?

– Ну да! Он повсюду за тобой таскался, и я его приструнил. Больше не сунется, – словно оправдываясь, сказал староста. Наверное, надеялся, что она пересмотрит своё мнение о нём. Что она взглянет на него ещё раз. Слепец уже не ведал, что творится у неё в душе.

Мне, окончательно превратившемуся в стороннего наблюдателя, оставалось лишь следить за развитием событий. Словно окаменев, Сакура не сводила пристального взгляда со старосты, не отнимая руки от платка на моём лбу. Староста улыбался, как ребёнок, который ждёт похвалы. И в то же время – с испугом.

Через несколько секунд страх возобладал.

Сакура, словно исторгая из себя всё, что скопилось в душе, пока стояла неподвижно, бросила ему всего одно слово:

– Подонок.

Староста выглядел так, будто его огрели чем-то тяжёлым.

Она тут же повернулась ко мне. Я здорово удивился, увидев её лицо. Я ошибочно полагал, что её богатая мимика придаёт выражаемым эмоциям исключительно позитивный оттенок и что, даже когда она злится или плачет, её лицо остаётся светлым. Но я заблуждался.

Даже она могла выглядеть иначе.

Так, будто намерена причинить кому-то боль.

Обращённое ко мне, её лицо тут же поменялось. Улыбка на нём смешалась со смущением. Сакура помогла мне подняться. Мои брюки и рубашка промокли насквозь – хорошо, что сейчас лето. Я не чувствовал холода. Из-за жаркого воздуха, а ещё потому, что она держала меня за руку.

Когда я подобрал сумку, Сакура, с силой потянув меня за собой, зашагала в сторону старосты. Я посмотрел на него. Заметив его ошалелый вид, я убедился, что он больше не будет красть мои вещи.

Мы прошли мимо него, но, когда я решил, что меня так и будут волочить на буксире, Сакура внезапно остановилась, и я врезался ей в спину. Наши зонты столкнулись, сбросив целый ворох капель.

Не оборачиваясь, она спокойно и громко произнесла:

– Такахиро, теперь я тебя ненавижу. Никогда ничего не делай ни для меня, ни для моих знакомых.

Тот, кого звали Такахиро, ничего не сказал. Когда я напоследок глянул на его спину, выглядело так, будто он плачет.

Затем Сакура притащила меня к себе домой. Молча провела внутрь, выдала полотенце и сухую одежду, приказав принять душ. Я решил не ломаться и воспользовался любезностью. Взяв мужскую футболку, штаны и спортивную куртку, я впервые узнал, что у Сакуры есть брат на несколько лет её старше. Я ведь даже не знал состава её семьи.

Когда я переоделся, она позвала меня в свою комнату на втором этаже. И встретила меня там, сидя на полу на коленях.

А затем вместе с ней я приобрёл новый для себя опыт. Я редко общался с людьми и не знал, как называется это действо – когда два человека прямо и откровенно облекают в слова то, что лежит на сердце. Так что я позаимствую название, которое дала Сакура.

Она сказала, что мы с ней миримся.

И ничто из пережитого мною до сего дня в отношениях с людьми не отзывалось таким щекочущим стыдом.

Она извинилась передо мной. Я извинился перед ней. Она мне всё объяснила. Мол, я надеялась, ты примешь озадаченный вид, а потом рассмеёшься. На это и я объяснил. Мол, не знаю почему, но мне показалось, что надо мной потешаются, и я разозлился. Она сказала, что пошла за мной, потому что ни в коем случае не хотела, чтобы у нас всё разладилось, а заплакала, когда я её сбил с ног, потому что попросту испугалась мальчишеской силы.

Я от всего сердца попросил у неё прощения.

В какой-то момент моё любопытство заставило меня спросить о брошенном под дождём старосте нашего класса. Оказалось, он и правда раньше встречался с Сакурой. Я честно изложил то, о чём думал, пока меня поливало дождём. Что Сакуре лучше проводить время не со мной, а с тем, кто всерьёз о ней заботится, – вот как он, например. Мы с ней всего лишь случайно столкнулись в больнице.

Но за это она меня отругала:

– Нет, не случайно. Нас всех привёл сюда собственный выбор. То, что мы попали в один класс или встретились в тот день в больнице, не случайность. И не веление судьбы. Нас свели наши решения, принятые до сих пор. Мы встретились по своей воле!

Я прикусил язык. Не смог ничего сказать. Я правда многому у неё научился. В конечном счёте, если бы ей оставался не год, а больше, она бы преподала мне и другие уроки. Хотя, конечно же, на это никакого времени не хватит.

Я позаимствовал у неё одежду, пакет для мокрой школьной формы и обещанную книгу. «Я читаю в том порядке, в каком книги попали мне в руки, поэтому сначала закончу те, что уже стоят на полке, а это может затянуться», – сообщил я Сакуре, и она ответила, что я могу вернуть книгу через год. Иначе говоря, я поклялся быть ей другом до самой смерти.

На следующий день, когда я пришёл в школу на дополнительные занятия, моя сменка оказалась на месте.

Я прошёл в кабинет. Сакура ещё не пришла. Начался первый урок, но она так и не появилась. Как и на втором, и на третьем. Она ни разу не попалась мне на глаза, даже когда закончились занятия.

Почему её не было, я узнал вечером того же дня.

Глава 6

Мы снова встретились в субботу на той же неделе, в больничной палате. С утра было пасмурно, и температура воздуха снизилась до вполне терпимой. В письме Сакура сообщила, в какое время разрешены посещения, и я, что называется, пришёл её навестить. А правильней сказать – явился на зов.

Её поместили в одноместную палату. Когда я прибыл, других посетителей у неё не было, а Сакура, одетая в типичную больничную пижаму и с торчащей из руки трубкой, повернувшись лицом к окну, исполняла какой-то диковинный танец. Я окликнул её из-за спины, она подпрыгнула от неожиданности и с визгом зарылась в одеяло. Присев на стоявший возле кровати металлический стул, я стал ждать, пока паника прекратится. Внезапно она успокоилась и как ни в чём не бывало села в кровати. Спонтанность её натуры могла проявиться где угодно и когда угодно.

– Не вваливайся без стука! Я уж подумала, от стыда раньше времени помру!

– Столь беспрецедентная смерть обеспечит меня сюжетом для анекдотов на всю оставшуюся жизнь. Ладно, на вот тебе гостинцев.

– Да это лишнее!.. Ой, клубника! Давай есть. Принеси тарелки, они в той тумбочке.

В точности исполнив указание, я достал из стоявшей рядом белой тумбочки пару тарелок и вилок, а также ножик и сел обратно на стул. Кстати, о гостинце: мои родители специально выделили на него денег, когда я сказал им, что иду в больницу навестить одноклассницу.

Поедая очищенные от плодоножек ягоды клубники, я поинтересовался, как Сакура себя чувствует.

– Полный порядок. Показатели немного выбились из нормы, папа с мамой заволновались и настояли на госпитализации, а мне как-то всё равно. Полежу тут пару недель, меня накачают специальными лекарствами, и я снова пойду в школу!

– К тому времени дополнительные занятия тоже закончатся и начнутся полноценные каникулы.

– А, ну да. Значит, нам с тобой нужно составить план на лето.

Я посмотрел на тянущуюся от её руки трубку. Она подсоединялась к пакету с прозрачной жидкостью, висевшему на стальной стойке, снабжённой колёсиками. Тут у меня возник вопрос:

– А как ты объяснила другим – например, госпоже лучшей подруге, то есть Кёко, – что с тобой случилось?

– Сказала, что мне вырезают аппендицит. В больнице тоже согласились сохранить тайну. Друзья и так за меня здорово переживают, и мне всё труднее решиться сказать им правду. А ты, о [мой друг], несколько дней назад поваливший меня на кровать, что посоветуешь?

– Хм… По крайней мере госпоже лучшей подруге, Кёко, однажды сказать придётся. Но в конечном счёте мне следует уважать твоё решение, о та, кто несколько дней назад меня обнимала.

– Не напоминай! Позор один! Вот сдам тебя Кёко, пока жива, а ты будь паинькой и позволь себя убить.

– Желаешь превратить лучшую подругу в преступницу? Грешное дело.

– Кстати, почему «госпожа лучшая подруга»?

– Так я мысленно зову Кёко. По-дружески.

– А звучит как официальное обращение. Вроде «господина директора».

Она недоумённо пожала плечами. От обычной себя она, похоже, ничем не отличалась.

Сакура писала мне о своём состоянии, но, убедившись, что она на самом деле выглядит здоровой, я вздохнул с облегчением. Я боялся, что смерть внезапно решила поторопиться. Но, судя по увиденному, напрасно. Лицо Сакуры светилось от радости, движения были полны энергии.

Успокоившись, я достал из сумки новенькую, свежекупленную тетрадку.

– Ладно, перекусили, теперь можно и за учёбу.

– Ну-у! Расслабься, куда спешить?

– Ты сама попросила. К тому же ты тут только и делаешь, что расслабляешься.

Помимо того, чтобы увидеться с Сакурой после долгого перерыва, у меня был другой важный повод навестить её сегодня в больнице. Она попросила меня объяснить, что мы успели пройти на дополнительных занятиях за те несколько дней, пока она не ходила в школу. К её изумлению, я согласился сразу – она не ожидала от меня такой покладистости. Какое оскорбительное предубеждение.

Я вручил ей новую тетрадь, передал карандаш и изложил суть того, что нам преподавали на занятиях. Провёл сокращённый урок, вырезав то, что, по моим субъективным оценкам, запоминать было необязательно. Она внимательно меня выслушала. Через полтора часа, включавшие перерыв, моя имитация лекции закончилась.

– Спасибо, [мой друг]. Ты здорово объясняешь! Иди-ка ты в учителя.

– Не хочу. Почему ты всё время предлагаешь мне работу, где требуется общение с людьми?

– Наверное, потому, что сама хотела бы этим заниматься, если бы осталась в живых. Вот и пытаюсь подобрать себе замену.

– Ну и как мне теперь быть? Если наотрез откажусь, буду выглядеть негодяем.

Захихикав, она положила тетрадь и карандаш на коричневую прикроватную тумбочку. Там уже лежали журналы и томики манги. На такую деятельную особу, как она, больничная палата наверняка навевала скуку. Отсюда и странные танцы.

Настал полдень. Меня уведомили, что к обеду придёт её лучшая подруга, и я собирался уйти около двенадцати. Когда я сообщил об этом Сакуре, она пригласила остаться: «Поболтаешь с нами, девочками», но я вежливо отказался. Изображая учителя, я порядком проголодался, а главное – убедился, что с ней ничего плохого не случилось, и на сегодня с меня было достаточно.

– Пока не ушёл, я покажу тебе фокус.

– Уже чему-то научилась?

– Только самому простому. Хотя осваиваю сразу несколько.

Она продемонстрировала карточный фокус. Не глядя, угадала выбранную мной карту, и, по-моему, довольно ловко, если учесть, как мало она практиковалась. Я фокусы не изучал, поэтому, в чём секрет, – не догадался.

– В следующий раз будет кое-что посложнее. Надейся и жди!

– Надеюсь и жду, что твоим последним трюком станет побег из горящего ящика.

– В смысле – при кремации? He-а, не выйдет!

– Ох уж эти твои шуточки…

– Сакура-а! Как дела?.. Опять ты?!

Услышав оживлённое восклицание, я невольно обернулся. Бодро влетевшая в палату лучшая подруга, скривившись, смотрела на меня. Похоже, со своим отношением ко мне она определилась. Если так пойдёт, просьба Сакуры о том, чтобы после её смерти я поладил с Кёко, станет невыполнимой.

Поднявшись со стула, я коротко попрощался с Сакурой и решил двигать домой. Подруга таращилась на меня с очевидной неприязнью, и я старался не встречаться с ней взглядом. «Не смотрите диким зверям в глаза», – советовали в телепередаче о животных, которую показывали вчера вечером.

Однако моё благое пожелание, чтобы нам, существам различных видов, разойтись миром, сидевшая на кровати Сакура не учла – она вспомнила и озвучила нечто ужасное:

– [Мой друг], а как там одолженные тебе штаны и куртка моего брата?

– О…

Я никогда ещё так не проклинал свою рассеянность. Одежда её брата лежала у меня в сумке, только я забыл, что собирался сегодня её вернуть.

Но что уж теперь говорить.

Я обернулся и увидел, что Сакура хитро улыбается, а её подруга, переместившаяся к кровати, выглядит совершенно ошарашенной. Стараясь по мере сил не показывать своё волнение, я достал из сумки виниловый пакет с одеждой и отдал его Сакуре.

– Спасибки!

Всё с той же хитрой ухмылкой она посматривала то на меня, то на подругу. Я тоже мельком глянул на подругу. Наверное, и во мне сидело глупое желание увидеть что-нибудь поистине жуткое. Кёко уже оправилась от шока и теперь смотрела на меня взглядом, вполне способным убить. Мне даже показалось, что я услышал утробный львиный рык.

Я поспешил отвести глаза и быстрым шагом вышел из палаты. В последнюю секунду я услышал, как лучшая подруга, наседая на Сакуру, предельно низким голосом спросила: «При чём тут штаны?» Не желая ввязываться в неприятности, я лишь прибавил ходу.

На следующей неделе, в понедельник, когда я честно явился в школу, по классу гулял фантастически обидный для меня слух.

Согласно этому слуху, я вроде как тайно преследовал Сакуру. По сложившейся традиции, его мне озвучил парень, угощавший жвачкой. Я скорчил рожу: мол, что за бред? Он заинтересованно предложил жвачку, но я вежливо отказался.

Я попытался представить, как возникла эта сплетня. По всей видимости, показания нескольких людей, между делом заметивших нас с Сакурой вместе, превратились в свидетельства того, что там, где она, всегда появляюсь я, а, когда эти сведения достигли ушей моих недоброжелателей, из враждебных побуждений они записали меня в преследователи, породив вполне правдоподобный слух. На этом моя фантазия иссякла, но, пожалуй, я был недалёк от истины.

Но, при всей логичности построений, этот оторванный от реальности слух вызвал у меня возмущение. Ведь почти все мои одноклассники безоговорочно ему поверили и, глядя на меня, перешёптывались: «Преследователь! Берегись!»

Повторюсь. Я был возмущён до глубины души. Почему они верят, что мысль, овладевшая умами большинства, обязательно правдива? Соберись таких человек тридцать – они и убить запросто смогут. Похоже, тот, кто убеждён в собственной правоте, способен на любые поступки. Даже не замечая, какая это бесчеловечная, механическая система.

Я забеспокоился, что конфликт пойдёт по нарастающей и меня начнут травить, но оказалось, я придавал слишком большое значение своей персоне. Проще говоря, на самом деле их интересовала Сакура, а не я, увивавшийся за ней хвостом. Впрочем, и про хвост было неправдой.

Так что моим одноклассникам незачем было заниматься таким нудным и совершенно невыгодным делом – предпринимать что-то против меня. Что же касается лучшей подруги, поедавшей меня взглядом при каждом моём появлении в школе, её враждебный интерес – назовём это так – меня просто пугал.

Когда во вторник я вновь навестил Сакуру и обо всём ей рассказал, она схватилась руками за живот в районе поджелудочной железы и гулко захохотала.

– Какие вы все забавные! И Кёко, и ты, [мой друг], и все остальные!

– Ты считаешь злословие забавным? Ну ты и гадина!

– Нет, забавна та невразумительная форма, которую приняли твои отношения с одноклассниками, прежде не имевшими с тобой дела. Ты, кстати, понимаешь, почему всё пошло именно так?

– Потому что я общаюсь с тобой?

– Хочешь свалить вину на меня? Ты не прав. Дело в том, что ты ни с кем нормально не разговариваешь, – заявила она, сидя на кровати и очищая мандарин. – Никто не знает, что ты за человек, [мой друг], и потому воображают невесть что. По-моему, чтобы избавиться от взаимного недопонимания, тебе следует со всеми подружиться.

– Не стану. Никто от этого не выиграет.

Никому это не нужно. Ни мне – после смерти Сакуры я останусь один, ни одноклассникам – после смерти Сакуры они обо мне забудут.

– Мне кажется, если они узнают тебя получше, то поймут, насколько ты интересный человек. На мой взгляд, они и сейчас не думают о тебе плохо.

«Не говори чепухи», – подумал я, сдирая кожуру с мандарина.

– Для всех, кроме тебя и Кёко, я лишь «неприметный одноклассник» или даже хуже.

– Они сами так сказали? – она вопросительно склонила голову, словно ставя под сомнение саму суть моей персоны.

– Я не спрашивал. Но уверен, что это так.

– Ты не узнаешь, пока не спросишь. У тебя одни предположения. Кто сказал, что они верны?

– Неважно, верны они или нет, я всё равно не хочу ни с кем водиться. Да, только из-за своих предположений. Потому что они мои. У меня хобби такое – представлять, что обо мне думают, когда произносят моё имя.

– Сколько самодовольства! Ты, выходит, волк-одиночка?

– Нет, я принц-эгоцентрист, прибывший из королевства эгоцентристов. Требую почестей!