Текст книги "Хочу съесть твою поджелудочную"

Автор книги: Ёру Сумино

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 11 страниц)

– На всякий пожарный спрошу: ты его знала?

– Тебе кажется, что да?

– А тебе кажется, что мне кажется? Ладно, не суть. И?

– Так вот, мне не всё равно. Но обычно люди, пока живы, не придают значения тому, что значит жить и что значит умереть.

– Ясно.

Вероятно, она права. В повседневной жизни редко кто задаётся такими вопросами. Примем это как факт. День за днём размышлять о смысле жизни и смерти – занятие разве что для философов, религиозных деятелей и художников. И ещё, пожалуй, для девушек, поражённых тяжёлой болезнью, и парней, узнавших их секрет.

– Вот какую пользу может принести непосредственная встреча со смертью. Я проживаю каждый новый день, осознавая, что жива.

– Да, такое отзывается в душе сильнее любых слов великих людей.

– Видишь? Эх! Вот бы мы все оказались при смерти!

Она показала мне язык – видимо, хотела подчеркнуть, что шутит, – но я воспринял сказанное ею всерьёз. Зачастую смысл словам придаёт не говорящий, а слушатель.

Я ел пасту с помидорами, лежавшую скромной горкой на тарелке в форме сердечка. Немного недоваренная, но мне нравилось. Кстати, с едой – то же, что с дорогой домой. Каждый проглоченный кусочек мы с Сакурой оценивали совершенно по-разному.

Хотя, по-хорошему, так быть не должно. Я могу уже завтра погибнуть от рук какого-нибудь поехавшего крышей преступника, её скоро прикончит отказавшая поджелудочная железа, и наши оценки еды не должны различаться. Окончательно мы поймём это только после смерти.

– [Мой друг-одноклассник], тебя девушки интересуют? – спросила Сакура. Она не походила на человека, задумавшегося о том, что есть жизнь и смерть: нос вымазан в сливках, вид дурацкий. Комичное зрелище. Не стану ей говорить.

– О чём это ты вдруг?

– Тебя привели в кафе, где одни девушки, ты оробел и на проходящих мимо красавиц даже не смотришь. Я вот ни одной не пропускаю!

Похоже, скрыть свою робость мне не удалось. Я решил поработать над исполнительским мастерством. Посмотрим, что произойдёт раньше: я добьюсь успеха или она умрёт.

– Не люблю находиться в неподходящих для себя местах. И стараюсь не пялиться на незнакомых людей, это хамство.

– Я, выходит, хамка, – она надула щёки. Нос по-прежнему украшали сливки, и смотреть на неё становилось всё приятней. Ей будто поставили условие показаться на людях в таком виде. – Ладно, хамить так хамить. Вчера ты сказал, что у тебя не было ни друзей, ни пары. Но хоть кто-то тебе нравился?

– Я никого не ненавидел. Иначе говоря, мне все нравились.

– Да-да, я поняла. Так как насчёт любимой девушки? Была? – вздохнув, она набила полный рот жареной курицы. Похоже, она постепенно приспосабливалась к моей манере отшучиваться. – Даже ты мог в кого-нибудь безответно влюбиться.

– Безответно?..

– Ты любишь, а тебя – нет.

– Это я знаю.

– Знаешь – тогда выкладывай. Ты был в кого-нибудь безответно влюблён?

Я решил, что изображать неприступность будет себе дороже. Её капризов, как вчера, я не вынесу.

– Ну как сказать… Вроде да. Разок.

– И какой была твоя избранница?

– Зачем тебе это знать?

– Из любопытства! Вчера ты сказал, что мы с тобой антиподы, и я задумалась: кто тебе может понравиться?

Я бы предложил ей представить своё зеркальное отражение, но промолчал – не в моих правилах навязывать кому-то систему оценок.

– Какой она была… Ах да, она всегда добавляла суффикс вежливости «сан».

– «Сан»? – Сакура свела брови над переносицей и пошевелила носом. Вместе с каплями сливок на нём.

– Ага. Мы вместе учились в средних классах. Она всегда и везде употребляла «сан». По отношению к продавцам из книжного, официантам, продавцам рыбы. Или к писателям, упомянутым в учебниках: Акутагава-сан, Дадзай-сан, Мисима-сан^[8]. Даже к еде. «Дайкон-сан», представляешь? Сейчас можно сказать, что это лишь заскок, едва ли как-то связанный с её характером, но тогда мне казалось, будто она старается не забывать об уважении ко всему вокруг. Иначе говоря, я видел в этом проявление добросердечия и благородства. И потому, как никто другой, питал к ней особые чувства, – без запинки изложил я и глотнул воды. – Не знаю, правда, считать ли это безответной любовью.

Я глянул на Сакуру. Не произнося ни слова и улыбаясь, она уплетала лежавшее на тарелке фруктовое пирожное. С каждым съеденным кусочком улыбка ширилась, и только я удивился: «Что с ней такое?», как она, почёсывая щёку, посмотрела на меня исподлобья.

– Ты чего?

– Да так, – она поёрзала на месте. – Засмущалась. Это ещё чудесней, чем я ожидала.

– A-а… Пожалуй. Чудесная была девочка.

– Я не о ней, а о причине влюбиться!

Я не знал, что ответить, и в подражание своей спутнице подцепил с тарелки котлету. Тоже ведь вкусно. Сакура радостно смотрела на меня и улыбалась – скорее ободряюще, чем насмешливо.

– К чему привела эта влюблённость? Ах да, у тебя никогда не было девушки.

– Верно. Видишь ли, большинство одноклассников считали её милой, и она досталась одному из них – весёлому, крутому и популярному.

– Кто-то не разбирается в людях.

– В смысле?

– Ничего, это я так. Значит, и ты когда-то был невинным мальчиком, в ком пробудилась робкая любовь!

– Угу. Любезность за любезность: а у тебя что?

– Я встречалась с тремя парнями. И поверь, со всеми было серьёзно. Некоторые любят повторять, что школьная влюблённость – лишь игра, но эти дураки попросту не хотят признавать ответственности за свои любящие сердца.

Полная накала речь, пылкий взгляд – её настрой передался и мне. Я немного отодвинулся. Не выношу жару.

Кстати, нисколько не сомневаюсь насчёт троих бывших – при такой-то внешности. Она не злоупотребляла косметикой и не относилась к тем красавицам, на кого все оборачиваются, но черты лица были достаточно яркими, чтобы привлечь внимание.

– Ты чего отшатнулся?

– Я не отшатывался. Но, по-моему, у тебя что-то на носу. Кажется, сливки.

– Что?

Она меня не поняла и выглядела совершенно глупо. С таким лицом как в неё влюбиться? Немного погодя она наконец сообразила, что к чему, и поспешно поднесла к носу влажное полотенце. Прежде чем сливки исчезли, я встал с места. Моя тарелка опустела.

Взяв чистую тарелку, я решил отведать немного сладостей, осмотрел зал и, к счастью, обнаружил свои обожаемые лепёшки варабимоти^[9]. Положил себе несколько штук, полил стоявшей рядом патокой. Заворожённо проследив за живописно растекавшейся струйкой, следом я наполнил кружку горячим кофе.

Обдумывая на ходу, как мне справиться с Сакурой, если она в плохом настроении, я направился обратно, лавируя между старшеклассницами. Но, вопреки моим страхам, настроение у неё оказалось отличным.

Однако же я не смог вновь усесться на свой стул.

Когда я подошёл ближе к столику, она, завидев меня, широко улыбнулась.

И, словно улыбка стала сигналом, ко мне также повернулась девушка, занявшая моё место. На её лице отразилось удивление. А я понял, что уже её видел.

– Са… Сакура, так твой спутник – [угрюмый одноклассник]?

Я наконец вспомнил, кто эта девушка, куда более непреклонная, чем Сакура. Точно, они часто проводили время вместе. Кажется, она занималась в какой-то спортивной секции.

– Ну да. А чему ты так удивляешься? Знакомься, [мой друг-одноклассник], – моя лучшая подруга Кёко.

Она засмеялась, лучшая подруга растерялась, а я, держа в руках тарелку и кружку, наблюдал за развитием ситуации.

«Опять запахло неприятностями», – вздохнул я про себя, но для начала, поставив кофе и варабимоти, сел на свободный стул. К счастью или нет, но нас провели к круглому столику на четверых. Девушки сидели друг напротив друга, а я, сам того не желая, смотрел на них.

– Ну как же… Ты дружишь с [угрюмым одноклассником]?

– Да. Я так Рике и ответила.

Она повернулась ко мне и мягко улыбнулась. Улыбка, похоже, только усилила сомнения её подруги:

– Но она сказала, что ты пошутила!

– Так это [мой друг-одноклассник] соврал, чтобы его попусту не беспокоили! Рика поверила ему, а не мне. Что случилось с нашей дружбой?

Подругу Сакуры это подобие шутки не рассмешило. Наоборот, она смерила меня цепким взглядом. Наши глаза случайно встретились, и я отвесил лёгкий поклон. Вторя мне, она ответила тем же. Я понадеялся, что на этом всё, но лучшая подруга Сакуры, оправдывая своё звание, одними поклонами не удовлетворилась.

– Слушай, а я с тобой хоть раз разговаривала?

Если задуматься, вопрос оскорбительный, но вряд ли она задала его со зла, а, если и так, меня он не задел.

– Было дело. Ты вроде заходила в библиотеку, когда я стоял на выдаче.

– Это не называется разговором! – громко захохотав, встряла слушавшая нас Сакура.

«Только по твоей оценке», – подумал я, но непосредственный участник событий с ней согласился.

– Я тоже это разговором не назову, – пробормотала лучшая подруга.

Впрочем, нас с ней устраивали оба варианта.

– Кёко, тебя там друзья не заждались?

– Да, сейчас иду. Сакура, я же тебя не упрекаю, просто спрашиваю, – подруга пристально вглядывалась ей в лицо и лишь раз глянула на меня. – Вы гуляете вместе второй день подряд, к тому же сюда ходят только девушки или парочки. Вы настолько близки?

– Нет! – гордо отвергла её предположение Сакура. Я тоже собирался это сделать, но слова застряли в горле. Мне показалось, в такой ситуации всерьёз отбиваться вдвоём вредно.

Лицо подруги на секунду смягчилось, но его тут же исказила гримаса недоверия. Она перевела взгляд с Сакуры на меня, затем обратно:

– То есть вы просто знакомы?

– Я же сказала: мы дружим.

– Ой, хватит, опять твоя болтовня не по существу. [Угрюмый одноклассник], вы с Сакурой просто знакомые, верно?

Что значит лучшая подруга – она хорошо её понимала. Я прикинул, как бы половчее уклониться от прилетевшей шальной пули, и выбрал наиболее подходящие слова:

– Я бы сказал – мы дружим.

Я видел оба лица одновременно. Бессильное разочарование на одном и ликующую улыбку во весь рот на другом.

Подруга вздохнула – так, чтобы её непременно услышали, пронзила Сакуру испепеляющим взглядом, бросила на прощание: «Завтра я заставлю тебя сознаться» – и, помахав рукой только ей, удалилась.

«Так вот с кем она назавтра договорилась?» – сообразил я и с радостью осознал, что искры посыплются не на меня, а на неё. А со взглядами одноклассников, которые будут сопровождать меня и впредь, я решил смириться. Пока нет реального вреда, их можно не замечать.

– Вот уж кого не ожидала здесь встретить… – наполовину удивлённо, наполовину радостно произнесла Сакура, без спроса цапнула с моей тарелки одну лепёшку и тут же её слопала. – Мы с Кёко дружим со средних классов. Как видишь, она не привыкла уступать, и поначалу я её боялась. Но стоило нам поговорить, как мы тут же подружились. Она хорошая девочка, и ты тоже должен с ней поладить.

– Ничего, что ты утаила свою болезнь от лучшей подруги? – окатил я её холодной водой, понимая, что, скорее всего, это тотчас же смоет краски положительных эмоций, игравших в душе моей спутницы.

Я не имел склонности обижать намеренно. Мне действительно искренне хотелось разобраться, почему она проводит немногие оставшиеся дни со мной. Казалось бы, последние часы жизни разумней разделить с тем, кому она гораздо дороже. Редкое для меня проявление заботы и сочувствия.

– Ничего-ничего! Она слишком чувствительная. Если ей сказать, она будет плакать при каждой нашей встрече. Как тогда веселиться? Ради собственного спокойствия я решила молчать до последнего.

Она словно отразила вылитую на неё холодную воду усилием воли – с таким настроением и такими словами. Этого хватило, чтобы заставить меня умолкнуть.

Но её воля пробудила сомнения, со вчерашнего дня таившиеся в глубине души, и я решил, что один-единственный вопрос я обязан задать.

– Скажи…

– М? Что?

– Ты правда умираешь?

Лицо Сакуры на секунду застыло. «Лучше бы не спрашивал», – заметив это, опомнился я, но проникнуться сожалением не успел: она вновь отдалась стремительному вихрю чувств.

Сперва улыбка, затем – смущение, кривая усмешка, злость, печаль, снова смущение, и, наконец, глядя мне прямо в глаза, она засмеялась и ответила:

– Умираю.

– Ясно…

Моргая чаще обычного, она улыбнулась ещё шире.

– Я ещё несколько лет назад узнала, что умру. Сейчас – за счёт достижений медицины, наверное? – болезнь почти никак не проявляется внешне, и мне продлили жизнь. Но я всё равно умру. Неизвестно, протяну ли ещё год. Так мне сказали.

Я не хотел об этом знать и не хотел этого слышать, но её голос беспрепятственно долетал до моих барабанных перепонок.

– Я никому не говорю об этом, кроме тебя, [мой друг]. Ты, наверное, единственный человек, кто привносит в мою жизнь правду и обыденность. От врачей я получаю только правду. Семья излишне ревностно откликается на каждое моё слово, отчаянно пытаясь облегчить моё существование. Друзья, узнав, наверняка поступят так же. И только ты, зная правду, ведёшь себя со мной как обычно. Поэтому мне с тобой весело.

У меня заболело сердце, словно его изнутри укололи иглой. Я знал, что не даю ей ничего из перечисленного. Если предположить – только предположить, – будто она что-то от меня получает, то, боюсь, это помощь в побеге от реальности.

– Как я уже вчера говорил, ты обо мне слишком высокого мнения.

– Ты лучше скажи: нас можно принять за влюблённую парочку?

– А почему ты интересуешься?

– Да так!

Наколов на вилку кусок шоколадного торта, она с аппетитом запихнула его в рот. Ничто не выдавало в ней человека при смерти.

Тут до меня дошло.

Никто из людей не выглядит так, будто когда-нибудь умрёт. Вчера были живы и я, и жертва убийцы, и Сакура. Никто не вёл себя как умирающий. Так что, вполне возможно, ценность сегодняшнего дня одинакова для всех.

Я задумался, а она, словно предостерегая меня, сказала:

– Не хмурься так. Ты тоже однажды умрёшь. Увидимся на небесах.

– И то верно…

Моё сентиментальное отношение к тому, что она жива, – лишь раздутое самомнение. Порождение высокомерной убеждённости, что я непременно проживу дольше неё.

– Так что давай, приумножай добродетель, как я.

– Хорошо. Умрёшь – стану правоверным буддистом.

– И запрещаю тебе подкатывать к другим женщинам после моей кончины!

– Прости, но мы встречаемся без обязательств.

– Ха-ха-ха! – засмеялась она своим обычным раскатистым смехом.

Мы доверху набили животы угощениями. Расплатились каждый за себя, вышли на улицу и решили, что на сегодня пора закругляться. От школы до «Десертного рая» пешком было далековато, лучше бы мы поехали на велосипедах, но Сакура пожалела времени и усилий на то, чтобы заходить за ними домой, и мы отправились в кафе как были, в школьной форме.

Обратно мы скорым шагом шли по тротуару вдоль шоссе, освещённые лучами солнца, миновавшего зенит.

– Хорошо, когда тепло! Для меня, наверное, это лето последнее, надо оторваться на всю катушку. Что будем делать в следующий раз? Что первое приходит на ум, когда ты представляешь себе лето?

– Арбузный фруктовый лёд.

Она засмеялась. Похоже, она всегда смеётся.

– А если не арбузный лёд? – Смешок. – Что-нибудь ещё? – Смешок.

– Ледяная стружка с сиропом.

– Опять лёд!

– А для тебя что такое лето?

– Конечно же, море, фейерверки и праздничные гулянья. А ещё летняя авантюра!

– Пойдёшь искать золотой клад?

– Клад? Зачем?

– Авантюра – значит приключения, так?

Она нарочито громко вздохнула, подняла обе ладони вверх и помотала головой. Наверное, жест означал разочарование, хотя больше походил на раздражение.

– Другие приключения! Лето! Свобода! Понял?

– Встать спозаранку и пойти ловить жуков-носорогов?

– Всё с тобой ясно, [мой друг]. Ты у нас дурачок.

– Дурачок тот, у кого в определённое время года все мысли забиты романтической чепухой.

– Ты знаешь, о чём я! Ну же! – она злобно зыркнула на моё залитое по́том лицо, и я отвёл глаза. – Не тяни время, я тут зажарюсь!

– А кто сказал «хорошо, когда тепло»?

– Беззаботный летний роман. Летние ошибки… Должна же я, как старшеклассница, испытать что-то подобное!

Роман ещё ладно, а ошибки не надо.

– Я жива и потому должна влюбиться.

– У тебя было трое парней, недостаточно?

– Душу не выразить числами!

– На первый взгляд, мысль глубокая, но, если задуматься, – смысл неясен. Говоря по-простому, ты собралась завести нового парня.

Я сказал это безо всякого умысла, надеясь, что она снова ответит шуткой, но ошибся.

Сакура внезапно остановилась, будто её озарило. Я этого не ожидал, прошёл по инерции шагов пять и только тогда обернулся, чтобы выяснить, в чём дело. Подумал, что, скорее всего, она заметила на земле стоиеновую монету, но Сакура пристально смотрела на меня. Сцепив руки за спиной и позволяя ветру трепать её длинные волосы.

– Что с тобой?

– Если, по-твоему, я собралась завести нового парня, ты мне поможешь?

Судя по виду, она меня проверяла. Будто нарочно, через силу, придавая лицу глубокомысленное выражение.

Не искушённый в тонкостях межличностных отношений, я не мог уловить ни смысла её мимики, ни смысла её слов.

– А чем, по-твоему, я могу помочь?

– Ладно, забудь.

Она покачала головой и зашагала дальше. Когда она поравнялась со мной, я заглянул ей в лицо и увидел прежнюю улыбку, очищенную от недавних сложных переживаний. Я понимал её всё хуже.

– Это шутка такая – мол, познакомь меня с каким-нибудь твоим другом?

– Нет!

Единственное пришедшее мне на ум объяснение, и то она отмела сразу.

– Тогда что?

– Забудь. Это не книжка, и ты крупно промахнёшься, считая, что в каждом моём высказывании есть смысл. Его нет. Общайся с людьми почаще, [мой друг].

– Ладно.

Под давлением пришлось согласиться, и я не стал говорить, как это странно – отрицать моё предположение, если смысла всё равно нет. Не стал, потому что такова психология тростниковых лодок. Мне показалось, что Сакура не потерпит продолжения разговора на эту тему. Но я всего лишь отшельник, и моё восприятие могло меня подвести. Так ли оно на самом деле, не определишь.

На развилке недалеко от школы она, помахав мне рукой, сказала громким голосом:

– Ну всё, дам знать, когда придумаю, что будет в следующий раз!

Я не стал допытываться, с каких это пор меня подписали на участие в её планах без моего согласия, махнул рукой и повернулся к ней спиной. Наверное, я уже тогда проникся мыслью, что, как говорится, семь бед – один ответ.

Вернувшись домой, я ещё какое-то время ломал голову, но так в итоге и не понял, что означали те её слова и то выражение лица.

Глава 4

В общем, я вывел такое объяснение: «Книга жизни с болезнью» – это посмертное произведение Сакуры. Она ведёт записи о том, что с ней случалось и что она чувствовала, занося их в новенькую книжку карманного формата. И, похоже, придерживается определённых правил.

Первое правило, насколько я знаю: каждый день писать не обязательно. В «Книгу жизни с болезнью» попадают только особые происшествия и особые переживания, то, что стоит сохранить на память о Сакуре после её смерти.

Второе правило: ничего, кроме текста. В её представлении, рисункам и графикам в такой книге не место, и страницы заполняются лишь строчками иероглифов, выведенных чёрной шариковой ручкой.

Наконец, она решила никому не сообщать о своей книге, пока жива. Записи, за исключением первой страницы, которая из-за её разгильдяйства попалась на глаза мне, не видел никто. Наверное, Сакура попросила родителей, чтобы после её кончины те рассказали о дневнике всем близким людям, и, как бы ни обращались с ним сейчас, окружающие получат его только после смерти автора. Отсюда следует, что книга является посмертным произведением.

Никто не должен был влиять на эти записи или попасть под их влияние до смерти Сакуры, и всё же как-то раз я высказал своё мнение.

Я бы предпочёл, чтобы в «Книге жизни с болезнью» не фигурировало моё имя. Причина проста: не хотелось лишних расспросов и нападок со стороны её родителей и друзей. Во время дежурства по библиотеке она сказала, что упомянет в книге «множество разных людей», и я подал официальную просьбу о неразглашении. Ответ гласил: «Моя книга, что хочу, то и пишу». Что ж, её право. Я отстал. Она добавила: «Отказ меня только заводит». И я решил заранее смириться со всеми неприятностями, что свалятся на меня после смерти одноклассницы.

Таким образом, она вполне могла вписать моё имя в «Книгу жизни с болезнью» – по меньшей мере в связи с походом за жареным мясом или за сладостями, однако в следующие за посещением «Десертного рая» два дня моё появление в её заметках представлялось невозможным.

Потому что за это время в школе мы с ней не обмолвились ни единым словом. Дело привычное: наши с ней стили поведения в классе всегда различались, а дни, сдобренные жареным мясом или сладостями, следовало назвать отклонением от нормы.

Я приходил в школу, сдавал экзамены и молча шёл домой. Не раз ловил на себе взгляды подруги Сакуры или кого-нибудь ещё из её группы, но твёрдо решил, что мне незачем удостаивать их вниманием.

Два дня прошли без особых происшествий. Если уж выискивать, могу назвать лишь две мелочи. Во-первых, когда я тихо подметал коридор, со мной заговорил одноклассник, который обычно в мою сторону даже не смотрел:

– Эй, [неприметный одноклассник], ты встречаешься с Ямаути?

Его довольно грубая манера речи подействовала на меня в своём роде освежающе. Я заподозрил, что Сакура ему симпатична и потому он, по недоразумению, на меня злится, но по его поведению заключил, что это не так. Лицо не выражало ни тени огорчения. Просто свой в доску парень, снедаемый любопытством.

– Категорическое «нет».

– Правда? Но на свидание-то ходил?

– Просто поели вместе. Так сложилось.

– Да ну?

– А почему это тебя волнует?

– М?.. Погоди-ка, ты решил, что я влюблён в Ямаути? Ясен пень, нет! Мне более женственные девушки нравятся, – охотно разоткровенничался он, хотя его никто не просил. Но в одном мы с ним сошлись: Сакуру не назовёшь женственной. – Ну ладно, значит, вы не встречаетесь. А то весь класс на ушах стоит!

– Они ошибаются, так что мне всё равно.

– Молоток! Жвачку будешь?

– Не буду. Совок подержишь?

– Сделаем!

Я ожидал отказа – парень всегда увиливал от уборки, но, к моему удивлению, он послушно взялся за совок. Возможно, он просто не усвоил само понятие «время уборки» и, если ему всё растолковать, поработает на совесть.

Больше он с расспросами не возникал. Так выглядело первое отклонение от нормы за два дня.

Если разговор с одноклассником не назовёшь ни хорошим, ни плохим, то второе отклонение, при всей своей пустяковости, меня немного расстроило: пропала вложенная между страницами книги закладка.

К счастью, я запомнил, где остановился. Но вот закладка, сделанная из тонкого пластика, была не из тех, что раздают бесплатно в книжных магазинах. Я купил её в одном музее. Не знаю, когда она выпала, и в конечном счёте винить мог только свою невнимательность, и всё же я, чего давно не случалось, загрустил.

Таким образом, несмотря на ерундовое происшествие и печальное происшествие, оба дня прошли для меня как обычно. Под «обычным» я подразумеваю тишину и покой – иначе говоря, мне не пришлось таскаться за умирающей девушкой.

Прологом к краху моей спокойной жизни стал вечер среды. Пока я наслаждался окончанием очередного «всегдашнего» дня, мне пришло письмо.

Пожалуй, я потому не заметил назревающую аномалию, что, безотносительно своих желаний, являлся участником событий. Как в романах – лишь читатель знает, с какой сцены начинается первая глава. Персонажи не знают ничего.

Письмо было следующим:

«Поздравляю с завершением экзаменов! С завтрашнего дня отдыхаем (улыбающаяся рожица)! Спрошу в лоб: ты свободен? Всё равно ведь заняться нечем, правда? Я хочу сгонять куда-нибудь подальше на электричке (пальцы буквой V)! Куда бы ты хотел съездить?»

Не очень-то приятно, когда тобой распоряжаются, но насчёт «заняться нечем» она попала в точку, причины отказаться не нашлось, и я ответил:

«Поехали туда, где ты хочешь побывать, пока не умерла».

И, разумеется, сам сунул голову в петлю. Следовало бы догадаться, чем всё кончится, если передать право решения ей.

Затем она прислала письмо с местом и временем встречи. Местом стала одна из крупнейших железнодорожных станций в нашей префектуре, время – неожиданно раннее, но я списал это на её причуды и решил лишний раз не беспокоиться.

Я отправил ответ из двух символов и тут же получил последнее за этот день письмо от неё:

«Не вздумай нарушить обещание!»

Как правило, я соблюдаю договорённости, даже имея дело с такими людьми, как Сакура, и потому отправил ей короткое: «Замётано» – и положил мобильный телефон на стол.

Забегая вперёд, скажу: вся хитрость Сакуры заключалась в слове «обещание». Хотя «хитрость» – это только моя интерпретация. Я счёл, что под обещанием подразумевается «выезжаем завтра». И ошибся. Она увидела обещание в моей оговорке: «Поехали туда, где ты хочешь побывать, пока не умерла».

На следующий день, когда ранним утром я подошёл к месту встречи, она меня уже ждала. С небесно-голубым рюкзаком за спиной (обычно она такой не носила) и в соломенной шляпке (обычно она такую не надевала). «Будто в путешествие собралась», – подумал я.

Не успели мы поздороваться, как она оглядела меня с удивлением:

– Да ты совсем налегке! Это все твои вещи? А сменная одежда?

– Сменная одежда?..

– Ладно, на месте купим. Должен же там быть UNIQLO^[10].

– Там?.. UNIQLO?

В душе впервые шевельнулась тревога.

Пропустив мои недоумённые вопросы мимо ушей, она посмотрела на наручные часы и спросила в ответ:

– Ты завтракал?

– Да так, хлеба кусок.

– А я ничего не ела. Пойдём купим чего-нибудь?

Я особо не возражал и потому кивнул. Она благодарно улыбнулась и широким шагом поспешила к намеченной цели. Я подумал, мы идём в круглосуточный магазин, но оказалось – в лавку готовых обедов.

– Ты что, купишь станционный обед?

– Ага, съем по дороге в синкансэне^[11]. Себе возьмёшь?

– Стоп-стоп-стоп-стоп-стоп!

Она в предвкушении уставилась на ряды коробок, заполнявших витрину, но я схватил её за обе руки и оттащил подальше от кассы. Под взглядом продавщицы, взиравшей на нас с умилением, я вновь посмотрел на Сакуру и поразился тому, какой у неё удивлённый вид.

– Это мне надо удивляться!

– Чему?

– Синкансэн? Станционный обед? Объясни, наконец, что ты затеяла?

– Еду куда подальше на электричке.

– Синкансэн, по-твоему, электричка? Куда подальше – это куда?

С таким видом, будто она наконец о чём-то вспомнила, Сакура залезла в карман и достала два прямоугольных куска бумаги. Я сразу догадался, что это билеты. Взял один, присмотрелся – и выпучил глаза от изумления.

– Ты шутишь?

– Ха-ха-ха! – захохотала она. Видимо, не шутила.

– Мы не успеем обернуться за день. Давай-ка, ещё не поздно передумать.

– Нет-нет, [мой друг]. Ты не понял.

– Тогда ладно. Выходит, ты всё же пошутила?

– Нет. Поездка и не рассчитана на день.

– А?..

Последовавший затем разговор плодов не принёс, а под конец моё сопротивление было сломлено, так что подробности я опущу.

Она настаивала, я убеждал, она зашла с козыря – вчерашней переписки – и сыграла на том, что, как правило, я держу слово.

Опомнился я уже в вагоне синкансэна.

– О-хо-хо…

Сидя у окна и глядя на пролетающие мимо пейзажи, я никак не мог решить, не пора ли мне смириться со сложившейся ситуацией. На соседнем сиденье Сакура с аппетитом поглощала свой обед.

– В первый раз туда еду! А ты, [мой друг]?

– Тоже.

– Не беспокойся, ради такого дела я купила путеводитель.

– Ну-ну.

«Должны же и тростниковые лодки знать меру?» – обругал я себя.

Кстати, билеты на поезд, как и жареное мясо, Сакура оплатила из своего кармана. Попросила на этот счёт не волноваться, но я обязан вернуть ей долг даже ценой собственной репутации.

«Не найти ли подработку?» – задумался я, и тут у меня перед носом замаячил мандарин.

– Будешь?

– Спасибо.

Я взял мандарин и молча снял с него кожуру.

– Что-то ты невесел. Прямо не верится – неужели ехать неохота?

– Отчего же, охота. Следую твоему плану, как скоростной состав по рельсам. Сам собой любуюсь!

– Зануда! Не так надо радоваться путешествию!

– По-моему, больше напоминает похищение.

– Раз любуешься собой, мог бы и мной полюбоваться!

– Нет, правда, вот чего ты добиваешься?

Не обращая на мои слова никакого внимания, Сакура закрыла коробку с обедом и перетянула крышку резинкой. В её проворных движениях сквозило ощущение полного довольства жизнью.

У меня отбило всякое желание придираться к расхождению между чувством реальности, создаваемым Сакурой, и реальностью настоящей, и я, долька за долькой, молча поедал мандарин. Он оказался на удивление сладким и вкусным, хотя она купила его в магазине. За окном раскинулась панорама сельских пейзажей – обычно мне такие видеть не приходилось. На полях торчали пугала, и, глядя на них, я решил, что сопротивляться больше незачем.

– Кстати, [мой друг], а напомни своё имя? – неожиданно спросила Сакура, изучавшая рекламу известных местных товаров в информационном журнале. Созерцание покрытых зеленью гор настраивало на мирный лад, и потому я послушно ответил. Не такое уж оно у меня редкое, но она с глубоким интересом несколько раз кивнула. Затем негромко пропела моё полное имя себе под нос и спросила: – Вроде так писателя зовут?

– Да. Хотя не знаю, о ком именно подумала ты.

Я мог вспомнить двоих: одного, отталкиваясь от моего имени, второго – от фамилии.

– Может, тебе поэтому нравятся романы?

– Почти угадала. Начал читать я именно поэтому, но нравятся они мне, потому что интересные.

– Хмм. И твоего любимого писателя зовут так же, как тебя?

– Нет. Это Осаму Дадзай.

Услышав прославленное имя, она широко открыла глаза от удивления:

– Который написал «Исповедь “неполноценного” человека»?

– Да.

– Надо же, какие мрачные книги тебе нравятся!

– Согласен, текст передаёт выстраданные переживания Осаму Дадзая, что влияет на общую атмосферу, но то, что книга «мрачная», не повод от неё отказываться, – заговорил я с редким для себя воодушевлением, но Сакура скучающе надула губы:

– Вряд ли я захочу её прочесть.

– Похоже, тебя литература не особо интересует.

– Вообще никак! Хотя мангу я почитываю.

«Так и знал», – подумал я. Не в том дело, плохо это или хорошо, я просто не мог представить Сакуру, погружённую в чтение романа. И даже листая мангу, например, дома, она наверняка при этом расхаживает по комнате или сопровождает чтение возгласами.

Говорить о том, что неинтересно собеседнику, бессмысленно, и я задал давно мучивший меня вопрос:

– Здорово, что родители отпустили тебя в путешествие. Как ты их уговорила?

– Сказала, что со мной поедет Кёко. Моих родителей обычно несложно растрогать до слёз, если сказать: «Хочу напоследок сделать то-то и то-то», но вот путешествие в компании с мальчиком они точно не поймут.

– Ты просто чудовище. Растоптала чувства родителей.

– Ну, а ты? Перед своими как будешь оправдываться?