Текст книги "Райский сад"
Автор книги: Эрнест Миллер Хемингуэй
Жанры:
Зарубежная классика
,сообщить о нарушении
Текущая страница: 9 (всего у книги 15 страниц)
Глава шестнадцатая
Он проснулся почти затемно, когда едва-едва рассеявшийся мрак позволял видеть лишь контуры сосен. Стараясь не разбудить Кэтрин, Дэвид неслышно поднялся с постели, нашарил в темноте шорты и босиком прошлепал по мокрым от росы каменным плитам террасы в кабинет. Открывая дверь, он ощутил легкое дуновение бриза, обещавшего жаркий день.
Солнце еще не взошло, а он уже сидел за рабочим столом. Дэвид порадовался, надеясь отчасти наверстать упущенное время. Однако, перечитывая аккуратные ровные строчки рукописи, он вскоре перенесся в другую страну, и ощущение времени, а вместе с ним и реальности, напрочь исчезло. Он снова оказался один на один все с той же проблемой, и там, в той стране, рассвет был уже далеко позади в тот час, когда здесь солнце только вынырнуло из моря. Его побелевшие от пыли ботинки ступали по серой растрескавшейся почве пересохших озер. Голова, плечи, спина отяжелели от солнца, рубашка промокла насквозь, и он чувствовал, как по спине и ногам стекает пот. Иногда он останавливался передохнуть и распрямить спину и плечи. Рубашка мгновенно высыхала, и в местах, просолившихся от пота, проступали белые пятна. У Дэвида было полное ощущение, будто это он сам стоит там, посреди пустыни, и знает, что ему не остается ничего другого, как продолжать поход.
В половине одиннадцатого он был уже вдали от озер, на берегу реки, посреди огромной фиговой рощи, где они встали лагерем. Кора деревьев была зеленовато-желтой, ветви ломились под тяжестью плодов. Дикий инжир поедали бабуины, и вся земля под деревьями была усеяна их пометом и опавшими плодами. В воздухе висел запах гнили.
В окно подул ветер с моря, и Дэвид взглянул на часы. Половина одиннадцатого утра. Но там, где все было по-настоящему, наступил вечер, и он сидел не за столом, а на земле, прислонившись спиной к стволу дерева, со стаканом разбавленного виски в руке, и смотрел, как носильщики разделывают тушу антилопы, подстреленную им в первой же заросшей травой низине, что повстречалась им на пути к реке.
«Я оставляю их со спокойной душой: на ужин у них будет свежее мясо, – подумал Дэвид. – И как бы плохо им ни пришлось потом, сегодня вечером в лагере будет праздник».
Он собрал карандаши и тетради, сложил их в портфель, застегнул его и прошел по террасе, которая была в этот час, как обычно, сухой и теплой, во внутренний двор гостиницы.
За одним из столиков сидела Марита с книгой. Сегодня на ней были надеты полосатая рыбацкая блуза, теннисная юбка и сандалии. Заметив приближение Дэвида, она подняла голову, и он уже подумал, что сейчас она покраснеет, но девушка сумела взять себя в руки и сказала:
– Доброе утро, Дэвид. Хорошо поработал?
– Да, моя красавица.
Она встала и обменялась с ним коротким приветственным поцелуем.
– В таком случае я счастлива. Кэтрин уехала в Канны. Велела мне сходить с тобой на пляж.
– Она не захотела, чтобы ты поехала с ней?
– Нет, она попросила меня остаться. Сказала, что ты встал сегодня в жуткую рань и можешь заскучать, если мы обе уедем. Давай я закажу тебе завтрак? Нельзя же все время отказываться от завтрака.
Девушка сходила на кухню и принесла ему яичницу с ветчиной и горчицу двух сортов – английскую и соворскую.
– Трудно было сегодня? – спросила она.
– Нет. Писать всегда трудно и одновременно легко. Сегодня все шло отлично.
– Жаль, я не могу тебе помогать.
– Никто не может писать за меня.
– Но я могла бы помогать тебе как-то иначе. Как ты считаешь?
Он хотел сказать, что помочь ему невозможно, но вдруг передумал и сказал совсем другое:
– Ты уже помогаешь мне.
Он собрал кусочком хлеба остатки яичницы и горчицы и допил чай.
– Как тебе сегодня спалось? – спросил он.
– Очень хорошо. Надеюсь, тебя это не задевает?
– Нисколько. Это нормально.
– Может, хватит уже обмениваться любезностями? Мне казалось, мы оставили церемонии в прошлом.
– Хорошо, давай прекратим. В том числе и дурацкие разговоры вроде: «Большего я тебе позволить не могу».
– О’кей, – сказала она, вставая. – Если надумаешь идти купаться, я в своей комнате.
Он тоже поднялся.
– Останься, пожалуйста. Я больше не буду такой свиньей.
– Не надо ломать себя ради меня. Ох, Дэвид, как мы могли так увязнуть? Бедный Дэвид. Что с тобой делают женщины. – Она гладила его по голове и улыбалась. – Если ты хочешь купаться, я пойду соберу вещи.
– Хорошо. А я пока надену сандалии.
Они лежали на песке, в тени красно-бурой скалы, где Дэвид расстелил пляжные полотенца и купальные халаты.
– Сходи окунись, а потом я, – сказала девушка.
Мягким нежным движением он оторвался от нее; прошел, увязая в песке, по пляжу, нырнул в том месте, где вода была холоднее, и поплыл глубоко под водой. Всплыв на поверхность, он поплыл навстречу ветру, а потом обратно, туда, где его ждала девушка, стоя по пояс в воде. Ее черная голова была мокрой и гладкой, по загорелому телу стекали капли. Он крепко обнял ее, и они долго стояли, омываемые волнами. Потом они поцеловались, и девушка сказала:
– Ну вот океан все и смыл.
– Пора возвращаться.
– Давай обнимемся и нырнем один раз вместе.
Кэтрин еще не вернулась. Дэвид и Марита приняли душ и ждали ее в баре. Они пили мартини, глядя на свое отражение в зеркале. Они разглядывали друг друга очень внимательно, потом Дэвид ободряюще улыбнулся, и девушка покраснела.
– Я хочу, чтобы нас с тобой больше связывало, – сказала она. – То, о чем будем знать только мы с тобой. Тогда я буду меньше тебя ревновать.
– Я не стану бросать рядом два якоря, – сказал Дэвид. – Они могут так сцепиться, что потом не распутаешь.
– И все же я найду способ удержать тебя при себе.
– Милая практичная наследница.
– Мне бы хотелось сменить это имя.
– Имена входят в плоть и кровь.
– Вот поэтому я и хочу изменить свое. У тебя есть серьезные возражения?
– Нет... Хайя[44]44
Застенчивая (суахили).
[Закрыть].
– Повтори еще раз, пожалуйста.
– Хайя.
– Это хорошее имя?
– Очень хорошее. Это будет только наше имя. Никто другой не должен его знать.
– А что оно означает?
– Та, что краснеет. Скромная.
Он обнял ее и тесно прижал к себе, девушка положила голову ему на плечо.
– Поцелуй меня только один раз, – попросила она.
Кэтрин приехала возбужденная, растрепанная, ужасно довольная и веселая.
– Вижу, вы ходили купаться, – сказала она. – Оба выглядите неплохо, хотя еще не обсохли после душа. Позвольте мне рассмотреть вас.
– Это ты позволь рассмотреть тебя, – сказала девушка. – Что ты сделала с волосами?
– Это – cendre[45]45
Пепельный цвет (фр.).
[Закрыть], – сказала Кэтрин. – Нравится? Жан экспериментирует с новым цветным ополаскивателем.
– Красивый цвет, – признала девушка.
Волосы Кэтрин производили поразительное впечатление на фоне ее темного лица. Кэтрин схватила бокал Мариты и отпила из него, глядя на себя в зеркало.
– Ну как вы поплавали? Хорошо?
– Хорошо, – ответила девушка. – Правда, не так долго, как вчера.
– Хороший коктейль, Дэвид, – сказала Кэтрин. – Почему у тебя всегда такой вкусный мартини? Ни у кого так не получается.
– Я добавляю джин, – сказал Дэвид.
– Сделай мне тоже, пожалуйста.
– Сейчас он тебе ни к чему, чертенок. Мы идем обедать.
– А мне хочется. После ленча я пойду спать. Знал бы ты, как изматывает все это осветление и перекрашивание.
– И как называется твой новый цвет? – спросил Дэвид.
– Он почти белый, – сказала она. – Он должен тебе нравиться. Поглядим еще, сколько он на мне продержится.
– Я вижу, что он белый. Мне интересно, что это за оттенок.
– Ну, это что-то вроде цвета мыльной пены. Ты помнишь этот цвет?
К вечеру настроение Кэтрин резко поменялось. Когда Дэвид с Маритой приехали с пляжа, она сидела в баре. Марита ушла к себе в комнату, а Дэвид присоединился к Кэтрин.
– А теперь что ты с собой сделала, чертенок?
– Просто смыла всю эту дрянь. От нее остаются серые пятна на подушке.
Она выглядела потрясающе. В обрамлении светлых, почти бесцветных, волос с серебряным отливом лицо казалось темнее, чем когда бы то ни было.
– Ты чертовски красива, – сказал Дэвид. – И все же мне больше нравился твой натуральный цвет.
– Теперь его уже не вернешь. Можно тебе кое-что сказать?
– Конечно.
– С завтрашнего дня я прекращаю пить, начинаю учить испанский, буду читать книги и перестану думать только о себе.
– Бог мой, – сказал Дэвид. – Сегодня великий день. А теперь позволь я что-нибудь выпью и схожу переоденусь.
– Я буду здесь, – сказала Кэтрин. – Надень темно-голубую рубашку, ладно? Такую же, как у меня, хорошо?
Дэвид не торопясь принял душ, переоделся, и к тому времени, когда он вернулся в бар, девушки уже были вместе. Они выглядели так живописно, что он в который раз пожалел, что не умеет рисовать.
– Я сказала наследнице, что открываю новую страницу в своей жизни, – сообщила ему Кэтрин. – Еще я сказала, что мне хочется, чтобы ты полюбил ее так же, как меня. А если она согласится, ты мог бы взять ее второй женой.
– Ну, если бы я официально принял мусульманство, в Африке нас могли бы зарегистрировать. Там разрешается иметь трех жен.
– Я думаю, было бы гораздо лучше, если бы мы могли стать официальной семьей, – сказала Кэтрин. – Тогда никто не посмел бы нас осуждать. Ты пошла бы за него, наследница?
– Да.
– Приятно это слышать. Все так просто, а я переживала.
– Ты в самом деле пошла бы за меня? – спросил Дэвид Мариту.
– Да. Сделай мне предложение.
Дэвид смотрел на нее. Она была очень серьезна и взволнованна. Он вспомнил ее лицо с закрытыми глазами и темную голову на белом полотенце, расстеленном на песке – там, на берегу, где они наконец осмелились заняться любовью.
– Я сделаю тебе предложение, – сказал он. – Но только не в этом проклятом баре.
– Это не проклятый бар, – сказала Кэтрин. – Это наш личный бар, мы даже купили сюда зеркало. Хорошо бы нам пожениться сегодня вечером.
– Не болтай чепухи, – сказал Дэвид.
– А я серьезно. Я действительно имела в виду то, что сказала.
– Может, выпьешь? – спросил Дэвид.
– Нет. Сначала я хочу высказаться. Посмотри на меня и выслушай.
Марита опустила глаза, а Дэвид смотрел на Кэтрин.
– Сегодня днем я все обдумала. Правда, Дэвид. Ведь я уже сказала тебе, Марита?
– Да, – подтвердила девушка.
Дэвид видел, что девушки уже все обсудили и достигли некоего понимания.
– Начнем с того, что я остаюсь твоей женой. Я хочу, чтобы Марита тоже стала твоей женой, а затем и вовсе унаследовала тебя.
– Почему она должна меня унаследовать?
– Есть такое понятие – завещание, – пояснила она. – А то, о чем говорю я, даже более важно, чем завещание.
– А ты что скажешь? – спросил Дэвид у Мариты.
– Если ты не против, то я согласна.
– Хорошо, – сказал Дэвид. – Ничего, если я выпью?
– Пожалуйста, – разрешила Кэтрин. – Как видишь, я не хочу оставить тебя ни с чем на тот случай, если у меня окончательно съедет крыша или я не смогу сделать выбор. Но и подавлять свои желания я больше не буду. Это я твердо решила. Она тебя любит, и ты тоже немножко любишь ее. Я это вижу. Лучше тебе не найти, и я не хочу, чтобы ты достался какой-нибудь шлюхе или страдал от одиночества.
– Что ты болтаешь? – сказал Дэвид. – Ты здорова как бык.
– Ну вот, поскольку теперь картина ясна, – сказала Кэтрин, – давайте обсудим детали.
Глава семнадцатая
В комнату било яркое солнце, наступил новый день. «Нужно идти работать, сказал он себе. – Ты все равно бессилен что-либо изменить. Это во власти только одного человека, но она сама не знает, в чьей шкуре и в чьей постели она сегодня проснется. Твои чувства ничего не значат. Так что иди работай. В работе по крайней мере есть смысл. Ты не можешь никого переделать. Тут уже ничто не поможет. Ее не остановить».
Когда он начал работать над рассказом, солнце поднялось уже довольно высоко. Приступив к работе, он почти сразу забыл о девушках. Сейчас ему было важно понять, о чем думал отец в тот вечер, когда там, в горах, сидел под фиговым деревом, прислонившись спиной к зеленовато-желтому стволу, и потягивал из эмалированной кружки разбавленное виски.
Отец умел обращаться со злом. Он побеждал его с неизменной легкостью, не оставляя ему ни малейшего шанса, не позволяя обрести форму, значение и власть. Отец знал, чего от него ждать, как если бы оно было его старым проверенным другом, но зло, нанося ему удар, оставалось в неведении, насколько глубоко оно сумело его задеть. В отличие от большинства людей отец был неуязвим для зла, убить его могла только смерть.
Наконец Дэвид понял, о чем думал отец, но решил не вставлять этого в рассказ. Он просто рассказал, что отец делал и чувствовал, – и в этом был он весь, и когда он говорил с Моло, он говорил только то, что думал. Отец отлично выспался, устроившись на земле под деревом, а потом проснулся и услышал лай леопарда. Он прислушался, но леопард больше не выдал себя, и отец снова заснул. Сегодня опасаться было нечего: в лагере оставалось много мяса. Утром, сидя возле остывающего костра с кружкой чая в облупившейся эмалированной кружке, отец поинтересовался у Моло, съел ли леопард их мясо, и Моло ответил «Ndiyo»[46]46
Да, это так (суахили).
[Закрыть], а отец сказал ему: «Там, куда мы идем, мяса будет вдоволь. Поднимай людей, пора начинать восхождение».
Уже второй день они шли по лесистому, похожему на парк склону горы. Под вечер отец объявил привал. Сегодня все его радовало: и место, где они расположились, и замечательная погода, и то, что они прошли внушительный отрезок пути. Дэвид научился смотреть на мир глазами отца и так же, как он, забывать о плохом и ничего не бояться. Вместе с отцом и его спутниками он поднимался по заросшему лесом склону горы, и так же, как у них, впереди у него были еще одна ночь и еще один день.
И потом, когда он покинул эту страну, запер дверь кабинета и отправился в бар, он продолжал чувствовать постоянную незримую связь с отцом.
Он сказал официанту, что не будет завтракать, и попросил принести виски с перье и утреннюю газету. День был уже в разгаре. С утра Дэвид собирался съездить в Канны, чтобы договориться насчет починки старой «изотты», но понял, что опоздал: после полудня гаражи закрывались. И Дэвид остался в баре – если бы в гостинице жил отец, в этот час он наверняка нашел бы его именно здесь. Не успев спуститься с горы, где оставался отец
Ему хотелось бы задать отцу пару вопросов. Отец, который всегда шел только вперед, сметая на пути любые преграды – и в этом ему не было равных, – однажды дал сыну изумительный совет. Он выцедил его из горького коктейля своих прошлых ошибок, слегка освежив теми, которые был уже готов совершить, и оформил столь четко и ясно, как мог это сделать лишь человек, который отмахивается от грозных пророчеств о грядущей каре небесной с той же беспечностью, с какой мы мимоходом проглядываем меры предосторожности, набранные мелким шрифтом на обратной стороне билета на трансатлантический пароход.
Дэвид не сумел удержать в голове образ отца, но совет его прозвучал достаточно ясно, и он улыбнулся. Возможно, отец сказал бы это точнее, но Дэвид уже устал писать и чувствовал, что сейчас не сумеет передать в полной мере неповторимый стиль отца. Отец был неподражаем, особенно когда бывал в ударе, в том числе и для себя самого. Сейчас Дэвид наконец понял, почему так долго не мог приняться за этот рассказ, и понял также, что если немедленно не прекратит думать о нем, то уже никогда не сможет его завершить.
«Ты должен думать о работе только тогда, когда пишешь, и забывать сразу, как только откладываешь перо. Радуйся тому, что работа наконец пошла, и не топчись на одном месте. Если уж ты не можешь уважать себя за тот образ жизни, который ведешь, уважай хотя бы свое ремесло. В этом по крайней мере ты знаешь толк. Но какая жуткая история. Видит Бог, это было страшно».
Дэвид потягивал виски с содовой и смотрел, как тихо спускаются летние сумерки. Он уже забыл о работе; «зеленый змий» помог взглянуть на вещи проще.
«Интересно, куда запропастились девушки? Надеюсь, сегодня их позднее возвращение не предвещает новых проблем», – подумал он и тут же отмел тревожную мысль. Как истинный сын своего отца и к тому же писатель, он неизменно надеялся на лучшее, а после виски тем более. Дэвид, сколько он себя помнил, всегда просыпался с ощущением счастья, которое могло рассеяться позже, днем, но только в том случае, если происходило нечто совсем уж из ряда вон. Вот и сегодняшний день он принял так же благодарно, как все остальные. В последнее время собственные невзгоды не причиняли ему страданий – во всяком случае, так ему казалось, и причинить ему боль могли только страдания других людей. Он верил в это, потому что еще не знал, как часто в человеке проявляются черты, которых он сам в себе не подозревает, и как сильно и неожиданно могут измениться другие люди, но сейчас ему было удобно думать именно так. Он снова вспомнил про девушек. Куда же они запропастились? Поплавать сегодня уже не удастся, но все равно ему хочется поскорее их увидеть. Он думал о них так, словно они были одним целым. Дэвид пошел в свою комнату, принял душ и побрился. Бреясь, он услышал, как к дому подкатил автомобиль, и вдруг ощутил в душе пустоту. С улицы доносились смех и голоса. Дэвид надел чистые шорты, рубашку и вышел узнать, что его ждет на этот раз.
Они выпили по коктейлю и пошли обедать. Сегодня они заказали легкие блюда и тавельское вино. Когда подали сыр и фрукты, Кэтрин спросила:
– Сказать ему?
– Как хочешь, – сказала девушка.
Она взяла бокал с вином и сделала несколько глотков.
– Прошло столько времени, что я уже забыла, с чего надо начать, – сказала Кэтрин.
– Не помнишь? – удивилась Марита.
Дэвид подлил себе тавельского.
– Может быть, сразу перейдешь к сути? – предложил он.
– Суть я помню, – сказала Кэтрин. – Вчера ты провел сиесту со мной, а потом пошел в комнату Мариты. Сегодня ты можешь сразу идти к ней. Кажется, я все испортила. Словом, я хочу, чтобы сегодня мы провели сиесту все вместе.
– Это уже не называется сиестой, – услышал Дэвид свой голос.
– Наверное, нет, – сказала Кэтрин. – Прости, если я неудачно выразилась, но у меня уже нет сил молчать о том, чего я на самом деле хочу.
У себя в комнате Дэвид сказал:
– К черту ее.
– Нет, Дэвид. Она только хотела сделать то, о чем я ее попросила. Может, она и сама тебе скажет об этом.
– Да пошла она на...
– Она уже пошла. С твоей помощью. Но сейчас речь не об этом. Поговори с ней, Дэвид. И если захочешь трахнуть ее, сделай это как следует. Ради меня.
– Грубость тебе не идет.
– Ты первый начал. Я всего лишь отбила подачу. Как в теннисе.
– Ну хорошо. И что я должен от нее услышать?
– Мою речь. Ту, что я заготовила и забыла. Не будь таким серьезным, а то я не отпущу тебя. Ты слишком привлекателен, когда серьезен. Ну иди же, пока она тоже не забыла мою речь.
– Иди ты тоже ко всем чертям.
– Ну вот, ты уже не так остро реагируешь. Легкомысленным ты мне больше нравишься. Поцелуй меня на прощание. Желаю тебе приятного дня. И все же тебе лучше поторопиться, иначе она и в самом деле все позабудет. Видишь, какая я благоразумная и хорошая?
– И не хорошая, и не благоразумная.
– И все же я нравлюсь тебе такой.
– Конечно.
– Хочешь узнать один секрет?
– Что-то новое?
– Старое.
– Давай.
– Ты очень легко поддаешься соблазну, и развращать тебя необыкновенно приятно.
– Тебе виднее.
– Это была шутка. Нет никакого разврата. Мы просто развлекаемся. Иди и выслушай мою речь, пока Марита ее не забыла. Иди, Дэвид, и будь хорошим мальчиком.
В комнате, находившейся в дальнем конце коридора, Дэвид лег на постель и спросил:
– Ну, так о чем весь сыр-бор?
– Это всего лишь то, о чем она сказала вчера вечером, – ответила девушка. – Она в самом деле имела в виду то, что сказала. Ты даже представить себе не можешь, насколько это серьезно.
– Ты сказала ей, что мы стали любовниками?
– Нет.
– Но она знает.
– Для нее это имеет значение?
– Похоже, что нет.
– Выпей вина, Дэвид, и расслабься. Надеюсь, ты уже понял, что я к тебе неравнодушна.
– Я к тебе тоже.
Их губы слились в поцелуе; ее груди прижались к его груди; он почувствовал, как она прильнула к нему всем телом, она терлась губами о его губы, потом они раскрылись, дыхание стало частым, и его руки потянулись к пряжке ремня.
Они лежали на пляже; Дэвид смотрел на плывущие по небу облака и ни о чем не думал. От размышлений становится только хуже, подумал он, и если бы он тогда меньше думал, возможно, все плохое ушло бы само собой. Девушки о чем-то болтали, он не прислушивался. Он просто лежал и смотрел на сентябрьское небо, а когда девушки умолкли, его снова одолели раздумья и, не глядя на Мариту, он спросил:
– О чем ты сейчас думаешь?
– Ни о чем.
– Спроси у меня, – сказала Кэтрин.
– Твои мысли я знаю.
– Нет, не знаешь. Я вспоминаю «Прадо».
– Ты бывала там? – спросил Дэвид у девушки.
– Нет еще.
– Значит, побываешь, – сказала Кэтрин. – Дэвид, когда мы сможем поехать?
– В любое время. Но сначала я должен закончить рассказ.
– Постарайся закончить его поскорее.
– Я работаю, как могу. Быстрее не получится.
– Я и не говорю, чтобы ты торопился.
– А я и не собираюсь. Если вам здесь надоело, можете ехать одни, я присоединюсь к вам позже.
– Нет, мы тебя не оставим, – сказала Марита.
– Не принимай всерьез, – сказала Кэтрин. – Он играет в благородство.
– Нет, в самом деле. Вы можете ехать.
– Без тебя нам будет неинтересно, – сказала Кэтрин, – и ты прекрасно это знаешь. Нет, вдвоем нам в Испании делать нечего.
– Но он работает, Кэтрин, – сказала Марита.
– В Испании тоже можно работать. Испанские писатели как-то умудряются сочинять свои произведения в Испании. Если бы я была писателем, то прекрасно смогла бы работать и в Испании.
– Я тоже могу писать в Испании, – сказал Дэвид. – Когда ты хочешь ехать?
– Черт возьми, Кэтрин, не может же он бросить рассказ на самой середине, – сказала Марита.
– Он пишет его уже целых шесть недель, – заметила Кэтрин. – Почему мы не можем поехать в Мадрид?
– Я же сказал, что мы можем ехать, – сказал Дэвид.
– Нет, ты не посмеешь этого сделать, – сказала девушка Кэтрин. – Не смей даже пытаться. Есть у тебя совесть, в конце концов?
– Если кому и говорить о совести, то только не тебе.
– Иногда и у меня просыпается совесть.
– Отлично. Рада это слышать. А теперь, будь любезна, не вмешиваться в разговор, когда мы обсуждаем, как сделать лучше для всех.
– Пойду окунусь, – сказал Дэвид.
Девушка встала и последовала за ним.
– Она сумасшедшая, – сказала она, когда они поплыли рядом.
– Значит, ее не в чем винить.
– Но как ты намерен поступить?
– Допишу этот рассказ и примусь за другой.
– А что будем делать мы с тобой?
– То, что сможем.




























