444 000 произведений, 109 000 авторов.

Электронная библиотека книг » Эрнест Миллер Хемингуэй » Райский сад » Текст книги (страница 14)
Райский сад
  • Текст добавлен: 9 сентября 2016, 22:58

Текст книги "Райский сад"


Автор книги: Эрнест Миллер Хемингуэй



сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 15 страниц)

Глава двадцать седьмая

Дэвид сел в машину, и Марита устроилась рядом на переднем сиденье. Он вырулил на дорогу, слегка присыпанную песком, который ветер приносил сюда с пляжа, и поехал, поглядывая на заросли папируса по левую сторону дороги и на пустынный пляж и море по правую. Он ехал прямо по шоссе, пока не показался быстро набегавший на него мост, выкрашенный в белый цвет. Прикинув расстояние до моста, Дэвид убрал ногу с педали газа и мягко нажал на тормоз. Автомобиль уверенно держал дорогу и равномерно замедлял ход при каждом нажатии на педаль, его не заносило и не вело в сторону. У моста Дэвид остановился, переключил скорость и под нарастающий рев двигателя снова помчался по шоссе номер шесть на Канны.

– Она сожгла все рассказы, – сказал он.

– О, Дэвид.

Они въехали в Канны, когда в городе зажигались огни. Дэвид остановил машину под деревьями напротив кафе, где они с Кэтрин впервые встретили Мариту.

– Может, поищем другое место? – предложила Марита.

– Как хочешь. Какая, к черту, разница.

– Или просто покатаемся.

– Нет, я бы предпочел освежиться, – сказал Дэвид. – я просто хотел проверить, в порядке ли машина. Кэтрин уезжает.

– Уезжает?

– Говорит, что да.

Они сидели за столиком на террасе; деревья, подсвеченные фонарями, отбрасывали пятнистую тень. Официант принес Марите херес «Tio Pepe», Дэвиду – виски с перье.

– Если хочешь, я поеду с ней, – сказала Марита.

– Ты думаешь, с ней может что-то случиться?

– Нет, Дэвид. Я думаю, сейчас она на время успокоится.

– Может, и успокоится, – сказал Дэвид. – Черт, она сожгла все до последнего листка, кроме повести о нашем путешествии. Той, где я пишу о ней.

– Это чудесная повесть, Дэвид, – сказала Марита.

– Я не нуждаюсь в утешениях, – сказал Дэвид. – Я сам написал эту повесть и знаю, чего она стоит, но я также написал и рассказы, которые она сожгла.

– Ты можешь написать их заново.

– Нет. Когда вещь пишется на одном дыхании, ее потом невозможно вспомнить. Я сам каждый раз потом перечитываю и не могу поверить, что это написал я. Нет, если вещь получилась, ее невозможно восстановить. Каждый раз тебе дается только один шанс. И количество этих шансов тоже строго отмерено.

– Каких шансов?

– Написать хорошую вещь.

– Но ты же можешь все вспомнить, Дэвид. Ты должен вспомнить.

– Этого не может никто: ни ты, ни я, ни кто другой. Как только рассказ получается, я мгновенно теряю с ним связь.

– Она хотела причинить тебе боль.

– Нет.

– Тогда что?

– Ей не хватило терпения. Все, что случилось сегодня, случилось только потому, что она слишком спешила.

– Надеюсь, ко мне ты будешь так же снисходителен.

– Ты просто будь рядом и проследи, чтобы я не убил ее. Знаешь, что она надумала? Нет? Она собирается заплатить мне за рассказы, чтобы я не понес никакого ущерба.

– Нет.

– Да. Именно так. Она обратится к своим адвокатам, чтобы они назвали ей предположительную стоимость моих рассказов – и они их оценят, раз уж они смогли оценить фантастические штуковины «Руба»[56]56
  «Руб» – Голдберг Рубен Лушес – американский карикатурист, скульптор. Придумывал невероятно сложные механизмы для выполнения самых простых операций.


[Закрыть]
, – после чего она заплатит мне вдвое больше названной цены.

– Нет, правда, Дэвид, не могла она такого сказать.

– Она сказала, вот этими самыми словами. Осталось только уточнить детали и придумать, чем еще она может потешить свое великодушие, помимо выплаты мне двойной компенсации.

– Нельзя отпускать ее одну, Дэвид.

– Да знаю я.

– И что ты собираешься делать?

– Не знаю. Пока давай просто посидим. Сейчас некуда спешить. Я думаю, она устала и легла спать. Я бы тоже поспал, но с тобой и так, чтобы проснуться, а рассказы на месте, и я снова могу идти и спокойно работать.

– Так и будет. Ты будешь просыпаться рядом со мной и работать так же хорошо, как сегодня утром.

– Ты ужасно хорошая, Марита. Могла ли ты представить, на что себя обрекаешь, когда приехала сюда в первый раз?

– Ты меня недооцениваешь. Я прекрасно понимала, что меня ждет.

– Конечно, мы оба все понимаем. Выпьешь еще?

– Выпью, если ты тоже будешь, – сказала Марита и добавила: – Я только не знала, что будет схватка.

– И я не знал.

– Но твоим противником стало время.

– Не время, а Кэтрин.

– Только потому, что для нее время течет по-другому. И она от этого в панике. Вот ты сказал, что сегодня все произошло из-за того, что она слишком спешила. Я так не думаю, но главное ты угадал. В этой схватке твоим противником было время. Удивительно, как ты столько времени продержался.

Было уже совсем поздно, когда Дэвид позвал официанта и расплатился, оставив ему хорошие чаевые. Он сел в машину, включил фары и, отпуская сцепление, вдруг почувствовал, как на него снова наваливается ужас прошедшего дня. Он снова все вспомнил так четко и ясно, словно только что заглянул в печку для мусора и увидел золу от своих тетрадей, тщательно перемешанную ручкой от метлы. С трудом нащупывая фарами дорогу, он медленно проехал по пустому и тихому вечернему городу, миновал порт и вырулил на шоссе. Он почувствовал, как Марита прислонилась к нему, и услышал ее голос:

– Я понимаю, Дэвид. Мне тоже больно.

– Не принимай близко к сердцу.

– Я рада разделить твою боль. Жаль, что нельзя ничего исправить, но мы как-нибудь переживем это.

– Хорошо бы.

– Переживем. Toi et moi[57]57
  Ты и я (фр.).


[Закрыть]
.

Глава двадцать восьмая

Как только Марита с Дэвидом переступили порог гостиницы, к ним сразу же вышла мадам и протянула Дэвиду письмо.

– Мадам уехала на поезде в Биарриц и оставила письмо для месье.

Они перешли на кухню.

– Когда она уехала? – спросил Дэвид.

– Сразу после того, как уехали мадам и месье, – сказала мадам Ороль. – Она отправила нашего паренька на станцию за билетом и наказала ему купить место в спальном вагоне.

Дэвид начал читать письмо.

– Что вы будете есть? – сказала мадам. – Остался холодный цыпленок, салат. Сейчас будет готов омлет. Могу подать ягнятину, если месье пожелает. Что он будет есть, мадам?

Пока Марита с мадам разговаривали, Дэвид дочитал письмо. Он убрал его в карман и посмотрел на мадам Ороль.

– Вам не показалось, что она была не в себе?

– Пожалуй, что так, месье.

– Она вернется, – сказал Дэвид.

– Да, месье.

– Мы должны быть к ней повнимательнее.

– Да, месье, – всхлипнула мадам, переворачивая на сковородке омлет. Дэвид обнял ее за плечи и поцеловал. – Идите пока обсудите все с мадам, – сказала она, – а я накрою на стол. Ороль с парнишкой уехали в клуб – играть в белот[58]58
  Белот – карточная игра.


[Закрыть]
и болтать о политике.

– Я сама накрою, – сказала Марита. – Дэвид, открой, пожалуйста, вино. Как ты думаешь, мы можем выпить лансонского?

Дэвид закрыл дверь ледника, освободил горлышко холодной бутылки от сургуча, ослабил проволоку и начал осторожно вынимать пробку, зажав ее большим и указательным пальцами, чувствуя острие металлического ободка пробки и многообещающий холодок округлой высокой бутылки. Он мягко вытащил пробку и разлил вино по бокалам. Мадам взяла свой бокал и встала спиной к плите. Все трое подняли бокалы. Дэвид не знал, за что пить, поэтому сказал первое, что пришло в голову:

– A nous et à la liberte[59]59
  За нас и за свободу (фр.).


[Закрыть]
.

Они выпили, мадам разложила омлет по тарелкам, и они выпили еще, на этот раз молча.

– Поешь, пожалуйста, Дэвид, – сказала Марита.

– Хорошо, – сказал он, отпил еще глоток вина и медленно съел кусочек омлета.

– Поешь хоть немного, – настаивала Марита. – Тебе станет лучше.

Мадам посмотрела на Мариту и покачала головой.

– Оттого, что вы не будете есть, никому лучше не станет, – сказала она.

– Конечно, – сказал Дэвид.

Он медленно ел и пил шампанское, которое вспенивалось всякий раз, когда он наполнял бокал.

– Где она оставила машину? – спросил он.

– На станции. Парнишка проводил ее и привез ключи от машины. Они в вашей комнате.

– В вагоне было много народу?

– Нет. Он помог ей занести вещи в купе. Там было всего несколько пассажиров. Ей не придется тесниться.

– Да, это недешевый поезд, – сказал Дэвид.

– Поешьте цыпленка, – уговаривала мадам. – И пейте вино. Откройте еще бутылку. Ваши женщины умирают от жажды.

– Я не хочу пить, – сказала Марита.

– Хотите, хотите, – сказала мадам. – Выпейте и возьмите бутылку с собой. Это хорошее вино. Месье сейчас будет очень кстати бутылка хорошего вина.

– Я не хочу много пить, chèrie[60]60
  Милая, дорогая (фр.).


[Закрыть]
, – сказал Дэвид мадам. – Завтра тяжелый день, и я должен быть в форме.

– Вы будете в полном порядке. Я же вас знаю. Только поешьте как следует. Хотя бы ради меня.

Через несколько минут она извинилась и сказала, что ей нужно ненадолго уйти. Дэвид наконец осилил цыпленка и съел весь салат, а когда мадам вернулась, они снова выпили вместе, после чего Дэвид с Маритой пожелали мадам, неожиданно сменившей тон на официальный, спокойной ночи и вышли на террасу полюбоваться ночным небом. Они так торопились, что не могли ждать. Дэвид нес недопитую бутылку в ведерке со льдом. Он поставил его на пол, привлек к себе Мариту и начал ее целовать. Они молча стояли, крепко обнявшись, потом Дэвид взял ведерко, и они направились в комнату Мариты.

Кровать была застелена на двоих, и Дэвид, поставив ведерко на пол, сказал:

– Мадам?

– Ну да, – подтвердила Марита. – Естественно.

Они лежали рядом. Ночь была ясная и прохладная, с моря дул легкий бриз.

– Я люблю тебя, Дэвид, – сказала Марита. – Теперь мне это ясно.

«Ясно, – подумал Дэвид. – Ясно. Ничего не ясно».

– До сегодняшнего дня, когда ты не мог остаться со мной до самого утра, я лежала одна и все думала, думала, и мне казалось, что тебе не понравится жена, которая не спит всю ночь напролет.

– И какой же ты будешь женой?

– Посмотрим. Сейчас я счастлива.

Ему казалось, что он долго не мог заснуть, но, вероятно, это ему только казалось: когда он проснулся, за окном уже занимался серый рассвет. Дэвид увидел рядом Мариту и почувствовал себя счастливым и сразу же вспомнил все, что произошло. Очень тихо, стараясь не разбудить Мариту, он встал с постели; она перевернулась на другой бок, и он поцеловал ее. Она улыбнулась, не открывая глаз, и сказала:

– Доброе утро, Дэвид.

– Спи, любовь моя.

– Хорошо.

Она свернулась клубком, словно маленький зверек. Дэвид смотрел на ее темную голову, на длинные темные блестящие ресницы, оттенявшие загорелые щеки, порозовевшие со сна, и думал: «Как же она красива!» Ее загар и невероятная гладкость кожи напоминали ему яванских женщин. Но главное, во сне она оставалась все той же Маритой, ее душа не блуждала где-то в потемках. За окном светлело, и краски на лице Мариты становились ярче. Дэвид покачал головой, перебросил вещи через левую руку и босиком вышел из комнаты навстречу новому утру. Каменные плиты террасы были еще мокрыми от росы.

В номере, где они жили с Кэтрин, он принял душ, побрился, отыскал свежую рубашку и шорты, оделся и окинул взглядом пустую спальню, где впервые утром не было Кэтрин. Потом вышел на кухню, нашел банку макрели «Капитан Кук» в белом вине, открыл ее, взял бутылку холодного пива «Туборг» и отправился со своей добычей в бар.

Он откупорил бутылку, сплющил крышечку, сдавив ее большим и указательным пальцами и, не увидев корзины для мусора, сунул в карман. Из открытой банки исходил пряный аромат маринованной макрели. Дэвид взял запотевшую бутылку и, отхлебнув холодного пива, поставил бутылку на стойку, достал из заднего кармана шортов письмо Кэтрин и перечитал его.

Дэвид, я вдруг поняла, что ты должен узнать, как это было ужасно. Еще хуже, чем сбить человека машиной, и не просто кого-нибудь, а ребенка. Глухой, тяжелый удар о крыло ил и даже легкий толчок, и все покатилось, как снежный ком, и вокруг собирается орущая толпа. Какая-нибудь француженка кричит: «Задавила!», даже если виноват был ребенок. Я понимаю, что я сделала, но теперь уже ничего не исправишь. Время невозможно повернуть вспять. Ужасно это сознавать, но так случилось.

Постараюсь быть краткой. Я вернусь, и мы все уладим наилучшим образом. На этот счет не беспокойся. Я телеграфирую тебе и напишу и вообще сделаю все, чтобы издать твою книгу, поэтому, если ты когда-нибудь ее допишешь, я постараюсь все устроить. Остальную твою работу мне пришлось сжечь. Хуже всего то, что я чувствовала себя правой, но об этом, я думаю, тебе не стоит говорить. Я не прошу у тебя прощения, но, пожалуйста, будь счастлив, и удачи тебе, а я постараюсь ус троить все как можно лучше.

Наследница не сделала ничего плохого ни мне, ни тебе, и я не держу на нее зла.

Я заканчиваю письмо не так, как мне хотелось бы, потому что эти слова прозвучали бы нелепо из моих уст и ты все равно не поверил бы, но я все же скажу их, потому что всегда вела себя грубо, бесцеремонно, а в последнее время, как мы оба знаем, и вовсе нелепо. Я люблю тебя, Дэвид, и буду любить всегда, и еще извини. Какое бесполезное слово.

Кэтрин.

Дочитав до конца, он перечитал письмо еще раз.

Он никогда не получал писем от Кэтрин, потому что с того момента, как они познакомились в баре отеля «Крийон» в Париже, и до того момента, как поженились в американской церкви на Хош-авеню, они виделись каждый день, и сейчас, перечитывая это первое ее письмо в третий раз, он обнаружил, что она по-прежнему способна его взволновать.

Он убрал письмо в карман и съел еще одну маленькую толстенькую рыбешку в ароматной заливке из белого вина и допил холодное пиво. Потом сходил за хлебом на кухню, чтобы собрать остатки соуса из банки, и прихватил еще одну бутылку пива. «Я попытаюсь сегодня поработать, – подумал он, – хотя ясно, что ничего не получится. Слишком много эмоций, слишком много душевных ран, слишком много всего, да еще измена, которая кажется самым правильным и простым решением и которая все равно остается изменой, и все это тяжело и жестоко, и от письма Кэтрин на сердце легла еще большая тяжесть».

«Отлично, Борн, – подумал он, открывая вторую бутылку, – не трать попусту время, размышляя о том, как плохи твои дела. Ты уже все понял. У тебя есть три варианта. Первый: попытаться вспомнить рассказы и написать их заново. Второй: написать новый рассказ. И третий: продолжить эту треклятую повесть. Соберись с мыслями и сделай выбор. Ты всегда рисковал, когда ставкой в игре была твоя жизнь. «Всякий умеющий говорить тебя предаст, – сказал тебе однажды отец. – Ни в ком нельзя быть уверенным». «Кроме тебя», – сказал ему Дэвид. «Нет, Дэвид, и во мне тоже. А вот на себя можешь как-нибудь и поставить, маленький паршивец с сердцем из стали». Он, очевидно, хотел сказать, что у него вовсе нет сердца, но в последний момент сжалился, и его лживый рот облек эту горькую мысль в более мягкую форму. А может, он и вправду хотел сказать только то, что сказал? Да и стоит ли думать об этом, накачавшись «Туборгом»?

Итак, сделай выбор и напиши новый рассказ, и пусть он станет лучшим твоим рассказом. И помни: Марите было так же больно, как и тебе. Или даже больнее. Итак, рискни. Ей не меньше твоего жаль того, что вы потеряли».

Глава двадцать девятая

Он оторвался от работы, когда утро осталось далеко позади. Сев за стол, он написал первое предложение, потом исправил его и больше не смог написать ни строчки. Он зачеркнул написанное и начал новое предложение, и снова – чистый лист. Он был не в состоянии написать следующее предложение, хотя оно уже сложилось в его голове. Он снова написал простое повествовательное предложение, но перенести на бумагу следующее так и не смог. За два часа он не продвинулся ни на йоту. Из-под пера выходили только вступительные фразы, и каждая новая была короче и хуже предыдущей. Дэвид бился целых четыре часа, пока не понял, что его настойчивость бессильна перед тем, что случилось. Он готов был признать это, но не принять. Дэвид закрыл исчерканную тетрадь и пошел искать Мариту.

Он нашел ее на солнечной стороне террасы. Марита читала книгу; посмотрев в лицо Дэвиду, она спросила:

– Не получается?

– Не то слово.

– Так плохо?

– Хуже некуда.

– Давай выпьем, – предложила она.

– Давай.

Они вошли в бар, и день тихо вошел вместе с ними. Он был таким же ясным, как вчера, а может быть, еще лучше, потому что лето уходило и теперь каждый теплый день был нежданным подарком. Нельзя упускать такой день, думал Дэвид. В такой день все должно быть хорошо, и мы должны попытаться спасти его. Если сможем. Он приготовил сухой, обжигающе ледяной мартини, разлил по бокалам, и они сделали по глотку.

– Ты молодец, что попытался работать, – сказала Марита. – Но сегодня мы больше не будем говорить о твоей работе, хорошо?

– Хорошо.

Он взял еще один бокал, бутылку джина «Gordon’s», «Noilly Prat»[61]61
  Сухой белый вермут очень высокого качества. Отличается от обычного вермута так же, как «роллс-ройс» от автомобиля среднего класса. Производится в Южной Франции.


[Закрыть]
и шейкер, слил воду из ведерка со льдом и отмерил в третьем бокале порцию для себя и для Мариты.

– Отличный денек, – сказал он. – Что будем делать?

– Я предлагаю купаться, – сказала Марита. – Нельзя, чтобы такой день пропал даром.

– Хорошо, – сказал Дэвид. – Тогда я скажу мадам, что сегодня мы будем обедать позже.

– Она уже собрала нам корзину с едой. Я почему-то не сомневалась, что мы пойдем купаться, даже если работа у тебя не заладится.

– У тебя умная головка, – сказал Дэвид. – Как поживает наша мадам?

– Заработала фонарь под глазом, – сказала Марита.

– Боже мой... нет.

Марита засмеялась.

Они проехали лесной дорогой, обогнули мыс и, бросив машину в редкой тени итальянской сосны, взяли корзину с едой и пляжные принадлежности и спустились по тропинке в бухту. С востока дул слабый бриз. Когда закончились сосны и они вышли на пляж, глазам их предстало потемневшее синее море, красные скалы и застывший складками желтый песок – такой яркий, что прозрачная, чистая вода вдоль берега казалась янтарной.

Они сложили вещи в тени большого валуна, разделись, и Дэвид забрался на высокий камень, собираясь нырнуть. Обнаженный, загорелый, он стоял на камне под солнцем и смотрел вдаль.

– Не хочешь со мной? – позвал он Мариту.

Она покачала головой.

– Я подожду тебя.

– Нет, – крикнула Марита и зашла в воду.

– Ну как вода? – прокричал Дэвид.

– Намного холоднее, чем всегда. Совсем холодная.

– Это хорошо, – сказал он.

Он смотрел, как Марита медленно входит в воду: вот волны скрыли ее ноги, живот, коснулись груди... Он выпрямился, привстав на мыски, потом словно завис в воздухе и затем взрезал воду, оставив воронку, и тут же всплыл из нее наверх и снова ушел на глубину. Так дельфин успевает выпрыгнуть из воды и скользнуть в нее в том же месте, прежде чем воды успеют сомкнуться. Марита поплыла к центру расходившегося круга, но Дэвид снова нырнул и выскочил из воды рядом с ней, придержал ее, притянул к себе и припал солеными губами к ее губам.

– Elle est bonne la mer, – сказал он. – Toi aussi[62]62
  Какое вкусное море... и ты тоже (фр.).


[Закрыть]
.

Они поплыли на глубину, за скалы, вдававшиеся в воду, и там, в открытом море, перевернулись на спину и качались на волнах. Здесь вода была еще холоднее, но самый верхний слой немного прогрелся, и Марита лежала, сильно выгнув спину, так что ее загорелые груди покачивались над водой. Голова ее почти полностью ушла под воду; легкие волны мягко набегали на грудь. Она опустила веки, чтобы солнце не било ей в глаза. Дэвид посмотрел на нее, приподнял рукой ее голову и поцеловал сначала левую, потом правую грудь.

– Соленые, как море, – сказал он.

– Давай попробуем здесь заснуть.

– А ты могла бы?

– Вряд ли. Трудно спать, выгибая спину.

– Тогда поплыли дальше, а потом назад.

– Давай.

Они уплыли очень далеко, так далеко они еще ни разу не заплывали; отсюда был виден берег за соседним мысом и даже неровные зубцы красно-коричневых гор, возвышавшихся над лесом. Они лежали в воде и смотрели на берег. Потом медленно поплыли обратно. Когда горы скрылись из виду, они остановились передохнуть, потом, когда скрылась береговая линия за мысом, сделали еще передышку и, заплыв в бухту, уже без остановки доплыли до берега.

– Устала? – спросил Дэвид, когда они вышли на песок.

– Ужасно, – ответила Марита. Она еще ни разу не плавала так далеко.

– Наверное, сердце выпрыгивает?

– О нет, все отлично.

Дэвид подошел к валуну, под которым они оставили вещи, и взял бутылку тавельского и полотенца.

– Ты похожа на котика, – сказал он, присаживаясь рядом с Маритой на песок.

Он протянул ей вино, она отпила немного и вернула бутылку Дэвиду. Он сделал большой глоток и растянулся на мягком сухом песке, подставив лицо солнцу. У них была целая корзина еды, они пили вино прямо из бутылки, и Марита вдруг сказала:

– А вот Кэтрин не устала бы.

– Черта с два. Она ни разу не заплывала в такую даль.

– Честно?

– Послушай, девочка. Мы проплыли огромное расстояние. Я и сам первый раз увидел эти горы за лесом.

– Ну ладно, – сказала она. – Отсюда мы все равно не можем на нее повлиять, так что нет смысла думать о ней. Дэвид?

– Да?

– Ты еще любишь меня?

– Да. Очень сильно люблю.

– А вдруг я ошибаюсь, и ты просто жалеешь меня?

– Ты не ошибаешься, и жалость тут ни при чем.

Марита взяла горсть редиски и медленно ела ее одну за другой, запивая вином. Редиска была молодая, крепкая, острая.

– Не переживай, что у тебя ничего не вышло сегодня, – сказала она. – Все наладится. Я уверена.

– И я уверен.

Он вырезал вилкой сердцевину артишока и, обмакнув ее в горчичный соус, приготовленный мадам, положил в рот.

– Дай мне тавельское, – попросила Марита.

Она отпила большой глоток и воткнула бутылку в песок, прислонив ее к корзинке, стоявшей между нею и Дэвидом.

– Мадам собрала нам отличный обед – правда, Дэвид?

– Изумительный. Неужели Ороль и впрямь поставил ей синяк под глазом?

– Не очень заметный, но синяк.

– Она бывает с ним очень резкой.

– У них большая разница в возрасте. Он имел на это право, поскольку она первая оскорбила его. Мадам сама это признала. Она просила кое-что передать тебе.

– Что именно?

– Признание в любви.

– Нет, она любит только тебя, – сказал Дэвид.

– Какой же ты глупый, Дэвид. Просто она на моей стороне.

– Нет больше ничьих сторон.

– Нет, – согласилась Марита. – И не было. Просто так получилось, что мы с Кэтрин оказались по разные стороны.

– И хорошо, что так получилось.

Дэвид передал ей чашку с артишоками и соус и достал вторую бутылку тавельского. Вино еще не успело нагреться. Дэвид сделал долгий глоток и сказал:

– Мы сгорели дотла. Сумасшедшая женщина спалила Борнов.

– А мы с тобой – Борны?

– Конечно. Мы с тобой – Борны. Возможно, оформление бумаг займет какое-то время, но это ничего не меняет. Хочешь, я дам тебе письменное заверение? Я думаю, это возможно.

– Мне не нужно никаких заверений.

– Тогда я напишу это на песке, – сказал Дэвид.

Они проспали крепким здоровым сном до самого вечера. Солнце уже садилось, когда Марита проснулась и посмотрела на спящего Дэвида. Он спал с плотно сомкнутыми губами и мерно дышал. До сих пор она лишь два раза видела его спящим, и только сейчас у нее появилось право рассматривать его лицо, грудь и руки, свободно вытянутые вдоль тела. Марита подошла к двери ванной комнаты и улыбнулась своему отражению в большом высоком зеркале. Потом оделась и пошла на кухню поболтать с мадам.

Когда она вернулась, Дэвид все еще спал. Марита села возле него на кровать. В сумерках его волосы создавали резкий контраст с загорелым лицом и казались совсем белыми. Марита ждала, когда он проснется.

Они сидели в баре и пили виски «Haig Pinch» с перье. Марита пила очень мало.

– Мне хочется, чтобы ты каждый день ездил в город, покупал газеты и читал их где-нибудь в кафе. И чтобы ты ходил в клуб и встречался с друзьями.

– У меня нет такого обыкновения.

– Хорошо, но нужно, чтобы какую-то часть дня ты проводил без меня. Я не имею в виду то время, когда ты работаешь. Раньше тебя всегда окружало слишком много девушек. Теперь я прослежу, чтобы твоими друзьями были только мужчины. Напрасно Кэтрин не позволяла тебе общаться с друзьями.

– Она не запрещала мне. Я сам не хотел.

– Может, и так. Как ты думаешь, у нас будут друзья? Настоящие нормальные друзья?

– Один друг у нас с тобой уже есть.

– Но у нас будут другие друзья?

– Может, и будут.

– А они не отнимут тебя у меня? Ведь я так мало знаю по сравнению с ними.

Они знают ровно столько же.

– Вместе с ними в твою жизнь войдут молодость, свежесть и новизна, и я стану тебе не нужна.

– Ничего такого не произойдет.

– Я убью их, если они попытаются отнять тебя у меня. Я не она, и я никому тебя не отдам.

– Вот и хорошо.

– Я хочу, чтобы у тебя были друзья среди мужчин и чтобы ты встречался с боевыми товарищами, чтобы тебе было с кем пострелять в тире или сыграть в карты в клубе. Но других женщин рядом с тобой больше не будет. Хорошо? А то знаешь, как это бывает: молодая хорошенькая женщина влюбится в тебя и начнет говорить, что только она тебя понимает, и тому подобное...

– Я не бегаю за каждой юбкой. Ты же знаешь.

– Но они повсюду. Каждый день тебе будут встречаться новые женщины. Нельзя зарекаться. Тебе особенно.

– Я люблю тебя, – сказал Дэвид, – теперь ты – моя женщина и моя подруга. Не думай о плохом. Просто будь рядом.

– Я всегда с тобой.

– Я знаю. И я счастлив, что ты рядом, и что сегодня мы будем спать вместе, и что так будет всегда.

В темноте Марита лежала, приникнув к нему всем телом, и он чувствовал ее груди на своей груди, ее руки у себя на шее, ее ищущую руку и ее губы на своих губах.

– Я – твоя девушка, – сказала она в темноте. – Твоя девушка. Что бы ни случилось, я всегда буду твоей. И я всегда буду любить тебя.

– Да, любовь моя. Спи спокойно. Сладких снов тебе, моя любимая девушка.

– Ты спи, – сказала она, поднимаясь с постели, – я буду через минуту.

Когда она вернулась, он уже спал. Марита легла рядом и натянула простыню. Он спал на правом боку и нервно дышал.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю