Текст книги "Райский сад"
Автор книги: Эрнест Миллер Хемингуэй
Жанры:
Зарубежная классика
,сообщить о нарушении
Текущая страница: 12 (всего у книги 15 страниц)
Глава двадцать третья
Девушки коротали время за бутылкой шампанского «Перье-Жуэ», которое охлаждалось в ведерке со льдом, и их лица были свежи и прекрасны.
– Это напоминает мне встречу с бывшим супругом, – сказала Кэтрин. – От этого я кажусь себе очень современной. – Она была необыкновенно весела и прекрасна как никогда. – Надо сказать, что тебе эта роль подходит. – Она смотрела на Дэвида с шутливым одобрением.
– По-твоему, он в порядке? – спросила Марита. Она взглянула на Дэвида и покраснела.
– Ты только посмотри на нее, Дэвид! Она все еще способна краснеть.
– Она прекрасно выглядит, – сказал Дэвид. – Впрочем, как и ты.
– Ей не дашь больше шестнадцати, – сказала Кэтрин. – Она говорит, что сказала тебе насчет повести о нашем путешествии.
– Я считаю, ты должна была спросить у меня разрешения.
– Знаю. Но когда я начала читать сама, мне стало так интересно, что я решила дать почитать и наследнице.
– Я бы не разрешил ей читать.
– Дело в том, Марита, – сказала Кэтрин, – что его «нет» ничего не значит. Нужно просто стоять на своем, и в конце концов он уступит.
– Нет, я не верю этому, – сказала Марита и улыбнулась Дэвиду.
– Это оттого, что он еще не закончил повесть. Когда он закончит, ты сама все поймешь.
– Я не буду ее дописывать, – сказал Дэвид.
– Это некрасиво с твоей стороны. Ведь это был твой подарок мне и наше общее дело.
– Ты должен продолжить повесть, Дэвид, – сказала Марита. – Ведь ты продолжишь ее, правда?
– Ей хочется, чтобы ты написал и про нее, – сказала Кэтрин. – В самом деле, будет гораздо лучше, если у тебя там будет еще и темноволосая девушка.
Дэвид налил себе шампанского. Он заметил предупреждающий взгляд Мариты и сказал Кэтрин:
– Я продолжу повесть после того, как закончу цикл рассказов. Чем ты сегодня занималась?
– О, я провела чудесный день. Сегодня я принимала решения и строила планы.
– О Господи, – сказал Дэвид.
– Планы очень простые, так что можешь не стонать. Ты весь день занимался тем, чем тебе хотелось, и я рада этому. Но у меня остается право осуществить и свои планы.
– И что это за планы? – тусклым голосом спросил Дэвид.
– Во-первых, нам пора подумать об издании твоей книги. Я собираюсь отдать твою рукопись машинистке, чтобы она ее перепечатала, хотя бы в том виде, в котором она сейчас есть, и договориться с художниками насчет иллюстраций.
– Выходит, ты действительно занималась делом, – сказал Дэвид. – Но разве тебе не известно, что рукописи не отдают в перепечатку до тех пор, пока они не закончены, пока писатель не дописал свою рукопись и не подготовил ее к печати?
– Художникам я могу отдать и черновой вариант – просто чтобы они имели о книге представление.
– Ясно. А если я пока не хочу копировать рукопись?
– Разве ты не собираешься ее публиковать? Во всяком случае, я собираюсь. И пора уже кому-то из нас проявить практичность в этом вопросе.
– И какие же художники у тебя на примете?
– Разные. Для каждого эпизода свой художник. Мари Лорансен, Паскин, Дерен, Дюфи и Пикассо.
– Бог ты мой – Дерен.
– Представь себе картину, написанную Лорансен: мы с Маритой в машине в тот момент, когда мы впервые остановились по дороге в Ниццу.
– У меня этой сцены нет и в помине.
– Ну так напиши ее. Это будет гораздо интереснее и познавательнее, чем описание жизни аборигенов Центральной Африки в краале, или как там ты это называешь, покрытых мухами и струпьями, и твоего пьяного отца, от которого разит перегаром и который бродит по деревне, гадая, сколько среди этих маленьких уродов его собственных детей.
– Ну, понеслось, – сказал Дэвид.
– Что ты сказал, Дэвид? – спросила Марита.
– Я сказал: большое спасибо, что отобедала со мной.
– Может, поблагодаришь ее за все остальное? – сказала Кэтрин. – Уж не знаю, что нужно было сделать, чтобы ты проспал до самого вечера как убитый. Поблагодари ее хотя бы за это.
– Спасибо, что сходила со мной поплавать, – сказал Дэвид Марите.
– О, так вы плавали? – сказала Кэтрин. – Рада это слышать.
– Мы заплыли довольно далеко, – сказала Марита. – И потом отлично пообедали. А ты хорошо пообедала, Кэтрин?
– Наверное. Не помню.
– А где ты обедала? – мягко спросила Марита.
– В Сен-Рафаэле. Помню, что заезжала туда, но не помню, обедала я там или нет. Ведь я была одна, так зачем это помнить? Нет, я точно там пообедала. Во всяком случае, собиралась.
– А как ты доехала? Сегодня такой чудесный прохладный день.
– Не помню. Я не обратила внимания. Я думала о книге, как все устроить. Не понимаю, почему Дэвид так остро отреагировал на мое желание внести хоть какой-то порядок в нашу жизнь? Мы ведем такой беспорядочный образ жизни, что мне вдруг стало стыдно за нас.
– Бедняжка Кэтрин, – сказала Марита. – Но теперь, когда ты все распланировала, тебе, должно быть, легче?
– Да, и у меня было прекрасное настроение, когда я пришла. Я знала, что сумела сделать вас обоих счастливыми и так практично все устроила, а Дэвид ведет себя так, словно я идиотка или прокаженная. Но что же делать, если я практична и благоразумна?
– Я знаю, чертенок, – сказал Дэвид. – Просто мне не хотелось вносить путаницу в работу.
– Но ты сам все и запутал, – возразила Кэтрин. – Разве ты не видишь? Ты мечешься туда-сюда, от одного рассказа к другому вместо того, чтобы последовательно заниматься описанием нашего путешествия, которое для всех нас так много значит. У тебя так хорошо получалось, а ты взял и на самом интересном месте все бросил. Кто-то должен был тебе сказать, что твои рассказы – всего лишь повод для того, чтобы уклониться от выполнения своего долга.
Марита опять посмотрела на него, Дэвид понял ее взгляд и сказал:
– Мне нужно привести себя в порядок. Ты пока расскажи о своих планах Марите, я скоро вернусь.
– У нас есть и другие темы для разговоров, – сказала Кэтрин. – Прости, если я говорила с вами слишком резко. На самом деле я очень счастлива за вас.
Стоя под душем и одеваясь, Дэвид прокручивал в голове разговор с Кэтрин. Вечер был прохладный, и он надел свежевыстиранную рыбацкую блузу.
Марита сидела в баре и листала «Vogue».
– Кэтрин ушла к тебе в кабинет, – сказала она.
– Как она?
– Откуда мне знать, Дэвид? Она теперь великий издатель. С сексом покончено. Он ее больше не интересует. Говорит, это были детские игры. Теперь она сама не понимает, как это могло ее интересовать. Правда, она сказала, что, возможно, когда-нибудь заведет роман с другой женщиной. О другой женщине она распространялась довольно долго.
– Господи, могли я когда-то представить, что все так закончится?
– Не терзай себя. Как бы там ни было, я тебя люблю, и завтра ты снова будешь писать.
Вошла Кэтрин.
– Вы прекрасно выглядите: мне есть чем гордиться. У меня такое чувство, словно вы – мое творение. Он был сегодня на высоте, Марита?
– Мы хорошо пообедали, – сказала Марита. – Пожалуйста, Кэтрин, оставь этот тон.
– О, я знаю, он прекрасный любовник, – сказала Кэтрин. – Здесь он всегда на высоте. У него это получается не хуже, чем готовить мартини, плавать, кататься на лыжах или управлять самолетом. Сама я не видела, но, судя по отзывам, летчик он превосходный. Наверное, это похоже на акробатику и, вероятно, так же скучно. Хотя... нет, не знаю, не спрашивала.
– Как мило, что ты позволила нам провести этот день вместе, – сказала Марита.
– Вы можете провести вместе всю оставшуюся жизнь. Если не осточертеете друг другу. Вы оба мне больше не нужны.
Дэвид смотрел на нее в зеркало. Она выглядела спокойной, красивой и абсолютно нормальной. Он заметил печальный взгляд Мариты, обращенный на Кэтрин.
– Однако мне приятно общаться с вами, и я бы послушала, что вы скажете, если вы, конечно, соблаговолите открыть рот.
– Как поживаешь? – сказал Дэвид.
– Отличная попытка поддержать беседу. Поживаю очень хорошо.
– Есть еще какие-то планы?
Ему казалось, что он кричит вслед уходящему кораблю.
– Только те, о которых я рассказала. У меня теперь и так по горло работы.
– А что за чушь ты болтала про другую женщину?
Марита толкнула его под столом, и он наступил ей на ногу.
– Это не чушь. Я хочу завести себе новую подружку, чтобы понять, не упустила ли я чего-нибудь. Такое вполне возможно.
– Время от времени все ошибаются, – сказал Дэвид, и Марита снова толкнула его.
– Я хочу убедиться во всем на собственном опыте, – сказала Кэтрин. – Теперь я достаточно искушена, чтобы сделать правильные выводы. Можешь не бояться за свою темноволосую девушку. Она совершенно не в моем вкусе. Это твоя девушка. Это то, что тебе надо, но меня увольте. Любовь уличного мальчишки меня не привлекает.
– Ну что ж, пусть я уличный мальчишка... – начала Марита.
– Я могла бы назвать это иначе, но решила держаться в рамках приличий.
– И все же я в большей степени женщина, чем ты, Кэтрин.
– Ну-ну. Продемонстрируй Дэвиду свои «мальчишеские» штучки. Ему понравится.
– Дэвид знает меня как женщину.
– Чудесно, – сказала Кэтрин. – Рада, что вы наконец обрели дар речи. Беседовать все же приятнее, чем молчать.
– В тебе вообще нет ничего женского, – сказала Марита.
– Ну и что? Я знаю это и много раз пыталась объяснить это Дэвиду. Разве нет, Дэвид?
Дэвид посмотрел на нее и промолчал.
– Я говорила тебе об этом, Дэвид?
– Да.
– Я говорила ему об этом, и в Мадриде я вывернулась наизнанку, чтобы быть девушкой, – кстати, это меня и доконало. Теперь со мной покончено. Вы нормальные юноша и девушка, вам не нужно меняться и ломать себя, а я другая. Я вообще уже ничто. Единственное, чего я хочу, – это чтобы вы с Дэвидом были счастливы. Все остальное не имеет значения.
– Я знаю и стараюсь объяснить это Дэвиду, – сказала Марита.
– Хорошо. Я, в свою очередь, избавляю тебя от всяких обязательств по отношению ко мне. Никто никому ничем не обязан. Так что имей это в виду. Я прошу тебя только об одном: будь счастлива и сделай счастливым Дэвида. Ты можешь, а я нет и хорошо понимаю это.
– Ты прекрасная девушка, Кэтрин, – сказала Марита.
– Я вечно проигрываю еще до того, как игра началась.
– Неправда, – сказала Марита. – Это я такая. Я была такой глупой и так ужасно себя вела.
– Ты никогда не была глупой. И всегда говорила только правду. Ладно, давай оставим этот разговор и будем просто подругами. Это возможно?
– Я с радостью, если ты сама считаешь это возможным.
– Я хочу этого. И не нужно разыгрывать трагедию. Ты, Дэвид, можешь не торопиться с книгой: пиши в своем темпе. Ты же знаешь, я хочу только одного – чтобы ты писал как можно лучше. Собственно, с этого мы и начали разговор. Теперь я уже ни на чем не настаиваю.
– Ты устала, – сказал Дэвид. – Мне кажется, ты вообще сегодня не обедала.
– Может, и не обедала. А может, обедала. Как ты считаешь: мы можем забыть обо всем и остаться подругами? – спросила она Мариту.
«Итак, они подруги, – думал Дэвид. – Знать бы только, что такое в ее понимании «подруга»». Он постарался отвлечься от всего сказанного выше и просто говорил и слушал, осознавая нереальность той реальности, в которой они все оказались. Он знал, как каждая из девушек отзывалась о другой, и знал, что каждая из них прекрасно знает, о чем думает другая и даже о чем она с ним говорит. В некотором смысле они и в самом деле подруги: несмотря на полное неприятие, они понимают друг друга и наслаждаются обществом друг друга при том, что абсолютно не доверяют одна другой. «Мне тоже приятно находиться в их компании, но на сегодня с меня довольно».
Завтра он должен вернуться в свою страну. Кэтрин ревновала его к этой стране, а Марита уважала ее и любила. В той стране он был счастлив, там ему было так хорошо, что это не могло продлиться долго. Сейчас его снова вырвали из столь дорогого ему мира и поместили в вакуум, где не было ничего, кроме сумасшествия, которое теперь приняло форму преувеличенной практичности. Он устал от всего этого, и ему было неприятно, что Марита объединилась со своим врагом. Ему Кэтрин никогда не была врагом, за исключением тех случаев, когда принимала его собственный образ в своих бесплодных ирреальных поисках любви, но и тогда она была врагом только самой себе. Ей необходимо иметь врага, поэтому она предпочитает держать его поблизости, а ближе себя у нее никого нет, к тому же она знает все слабые и сильные стороны этого врага и с легкостью находит бреши в его обороне. «Она искусно обходит меня с фланга, потом обнаруживает, что это ее собственный фланг, и решающая схватка оборачивается беспрерывным кружением, и пыль, которая взметается вокруг нас, – это все, что осталось от нас с нею».
После ужина Кэтрин захотела сыграть с Маритой в нарды. Они всегда играли всерьез, на деньги. Когда Кэтрин ушла за доской, Марита сказала Дэвиду:
– Пожалуйста, не приходи сегодня ко мне после всего, что случилось.
– Хорошо.
– Ты понимаешь, почему я прошу тебя об этом?
– Не говори мне о понимании, – сказал Дэвид.
Утром Дэвид собирался приступить к работе и по мере приближения этого часа становился все холоднее.
– Ты сердишься?
– Да.
– На меня?
– Нет.
– Нельзя сердиться на больного человека.
– Ты просто мало живешь на свете. Как раз на больных все и сердятся. Вот заболеешь когда-нибудь – сама увидишь.
– Мне жаль, что ты сердишься.
– А мне жаль, что я вообще тебя встретил.
– Не надо, Дэвид, пожалуйста.
– Ты же понимаешь, что я говорю не всерьез. Просто я уже настроился на работу.
Он ушел в спальню, включил бра со своей стороны кровати, устроился поудобнее и принялся читать одну из книг Хадсона, которую выбрал за самое скучное название – «Природа меловых долин». Он знал, что скоро начнет читать запоем, и самые интересные книги решил пока приберечь. Но оказалось, что скучным в книге было только название. Он увлекся, забыл о своих невзгодах и уже скакал верхом лунной ночью вместе с Хадсоном и его братом сквозь заросли высокого, по грудь, чертополоха, который в лунном свете казался белым, но потом стук костяшек и приглушенные голоса Мариты и Кэтрин все-таки выдернули его из этого мира. Он вышел в бар и налил себе виски с перье, собираясь отнести его в комнату и продолжить чтение. Он посмотрел на девушек: они продолжали играть и уже не казались ему персонажами какой-то фантастической пьесы, в которую против воли втянули и его, и выглядели абсолютно нормальными людьми.
Он вернулся в спальню и снова уткнулся в книгу, прихлебывая виски, потом разделся и выключил свет. Он уже почти заснул, когда в комнату вошла Кэтрин. Ему показалось, что она очень долго пробыла в ванной, прежде чем лечь в кровать. Он лежал неподвижно, стараясь дышать ровнее, и надеялся, что сумеет заснуть.
– Ты спишь, Дэвид? – спросила она.
– Засыпаю.
– Тогда не просыпайся. Спасибо, что остался здесь спать.
– Я всегда здесь сплю.
– Но ты не обязан этого делать.
– Обязан.
– Я рада, что ты здесь. Спокойной ночи.
– Спокойной ночи.
– Ты не поцелуешь меня перед сном?
– Конечно, – сказал он.
Он поцеловал ее, и она снова была той Кэтрин, какой была прежде и какой иногда, ненадолго, становилась ради него.
– Прости, что опять расстроила тебя.
– Не будем об этом.
– Ты меня ненавидишь?
– Нет.
– Мы можем начать все сначала?
– Не думаю.
– Тогда зачем ты пришел сюда?
– Потому что здесь мое место.
– Только поэтому?
– Я подумал: а вдруг тебе одиноко?
– Так и есть.
– Мы все одиноки, – сказал Дэвид.
– Это ужасно: лежать в одной постели и чувствовать себя одинокими.
– Но выхода нет. Всем твоим планам – грош цена.
– Но я же еще ничего не сделала.
– Все равно это – сумасшествие. Я устал от твоих диких выходок. Не только у тебя может лопнуть терпение.
– Я знаю. Но разве мы не можем попробовать еще хотя бы раз? Я правда постараюсь быть хорошей. Я могу. У меня уже почти получилось.
– Мне все надоело, чертенок. Все, понимаешь?
– Но может, ты все же попробуешь ради нее и ради меня?
– Это бессмысленно, и мне все надоело.
– Она сказала, что вы хорошо провели день, ты был жизнерадостный и веселый. Может, все же попытаешься ради нас обоих? Мне так хочется этого.
– Тебе всего очень хочется, а когда ты это получаешь, то забываешь все свои обещания и не идешь ни на какие уступки.
– Сегодня я была слишком самоуверенной и, наверное, невыносимой. Пожалуйста, давай сделаем еще попытку?
– Давай спать, чертенок, и хватит об этом.
– Поцелуй меня еще раз, пожалуйста. Я засну, потому что знаю, что ты все равно согласишься. Ты всегда соглашаешься, когда я очень прошу, потому что в глубине души и сам хочешь того же, что и я.
– Ты думаешь только о себе, чертенок.
– Неправда, Дэвид. Просто я чувствую себя одним целым с тобою и с нею. Вот почему я так поступала. Я – это мы трое. Разве ты этого не понял?
– Спи, чертенок.
– Хорошо. Только поцелуй меня еще раз, пожалуйста, чтобы нам было не так одиноко. Ладно?
Глава двадцать четвертая
С утра он уже снова был на дальнем склоне горы. Теперь слон передвигался по лесу без всякой цели, его путешествие закончилось. Иногда он останавливался, чтобы поесть, и Дэвид знал, что они подобрались к нему совсем близко. Он попытался вспомнить, что чувствовал тогда. Любовь к слону появилась позже, это точно. На тот момент он испытывал только печаль – он так устал, что к нему вдруг пришло понимание возраста. Он был совсем юн, но уже понял, каково это – быть стариком. Ему захотелось, чтобы рядом был Кибо, и сразу стал неприятен Джума, который убивал друзей, и одновременно с неприязнью к Джуме возникло ощущение братства с преследуемым слоном. Теперь Дэви понимал, что встреча со слоном при свете луны и тот факт, что они с Кибо выследили его и потом на опушке увидели его огромные бивни, все это вместе сыграет огромную роль в его жизни. С той минуты, как он впервые увидел слона, в его жизни больше не случилось ничего хорошего. И уже не случится. Они убьют слона, и помешать этому нет никакой возможности. Он, Дэви, пришел в шамбу и рассказал им про слона, и этому есть только одно название – предательство. «Они бы убили и меня, и Кибо, если бы у нас были такие же бивни, – подумал мальчик, прекрасно понимая, что это не так. – Может быть, теперь слон идет к тому месту, где он родился, а они возьмут и убьют его там. Для них это был бы идеальный вариант. Предмет для дурацких шуток. Уж они бы повеселились. Будь прокляты те, кто убивает друзей».
Они подошли к краю густого леса, и теперь слон был совсем близко. Дэвид чувствовал его запах и слышал треск ветвей. Отец положил руку ему на плечо, знаком давая понять, чтобы мальчик отошел и подождал в стороне, потом достал из мешочка, лежавшего в кармане, горсть золы и подбросил ее в воздух. Зола, опадая, слегка качнулась в их сторону, и отец, определив направление ветра, кивнул Джуме, предлагая следовать за собой в заросли. Дэвид проводил взглядом их задницы, скрывшиеся в кустах. Двигались они совершенно бесшумно.
Дэвид стоял, замерев, и слушал, как, похрустывая ветками, кормится слон. Сейчас он слышал его запах так же отчетливо, как в ту ночь, когда впервые увидел его в лунном свете и, подкравшись к нему совсем близко, разглядел великолепные бивни. Потом стало совсем тихо, и запах слона уже не доносился до Дэвида. Потом раздался пронзительный крик, глухой удар, и выстрел из ружья 303-го калибра, и сразу за ним два раскатистых выстрела из отцовской двустволки 450-го калибра, потом снова глухие удары и треск сломанных веток, которые постепенно стихли где-то вдали. Дэвид пошел в заросли и увидел Джуму – лицо его было залито кровью и выражало ужас. Отец был бледен и зол.
– Слон сам пошел на Джуму и ударил его, – сказал отец. – Джума выстрелил ему в голову.
– А ты куда?
– Туда, куда смог, черт побери, – сказал отец. – Теперь придется искать его по следам крови.
Крови было очень много. Одна яркая полоса тянулась где-то на уровне головы Дэвида по стволам деревьев и листве кустарника; другая, значительно темнее, с остатками содержимого желудка, проходила ниже.
– Пули попали в легкие и в живот, – сказал отец. – Мы найдем его либо мертвым, либо совсем обездвиженным. Надеюсь на это, черт побери, – добавил он.
Они нашли его, слабого и беззащитного. Боль и отчаяние лишили его способности двигаться. Он пробежал напролом сквозь густые заросли, в которых кормился, и пересек открытый участок леса, оставив за собой кровавые следы. Потом слон углубился в лесную чащу, и Дэвид наконец увидел его. Огромный, серый, он стоял, бессильно прислонившись к стволу дерева. Он стоял к ним спиной, но потом Дэвид, следуя за отцом, обошел его, огромного, как корабль, и увидел, что по бокам его стекает кровь. Отец поднял ружье и выстрелил. Слон повернул голову и посмотрел на людей. Отец выстрелил снова, истратив последнюю пулю, и слон медленно накренился и рухнул, как подрубленное дерево. Но он еще не умер. Он лежал, не шевелясь, со сломанным плечом. Он не двигался, но глаза его были живы, и он смотрел на Дэвида. У него были необыкновенно длинные ресницы, и живее этих глаз Дэвид никогда ничего не видел.
– Выстрели ему в ухо из триста третьего, – сказал отец. – Давай.
– Сам стреляй, – сказал Дэвид.
Хромая, приковылял окровавленный Джума. Левый глаз у него совсем заплыл, на носу из-под содранной кожи виднелась кость, одно ухо было оторвано. Джума молча забрал у Дэвида ружье, вставил дуло в ухо слону и дважды выстрелил, со злостью передергивая затвор. После первого выстрела глаза слона широко раскрылись, потом заволоклись туманом, и из уха полились две яркие струи, заливая кровью серую морщинистую шкуру. Кровь была разных оттенков, и Дэвид подумал, что это нужно запомнить, и запомнил, только это никогда ему не пригодилось. Сейчас в том, что осталось от слона, уже не было ни достоинства, ни красоты, ни величия. Осталась только огромная морщинистая туша.
– Ну вот мы и заполучили его, Дэви. И все благодаря тебе, – сказал отец. – Теперь нужно развести костер и привести в чувство Джуму. Иди сюда, Шалтай-Болтай несчастный. Бивни могут подождать.
Ощерившись в ухмылке, Джума притащил им хвост слона. На нем не было ни единого волоска. Они отпустили по этому поводу грязную шутку, и отец быстро заговорил на суахили: «Далеко ли до воды? Сколько времени тебе нужно, чтобы привести сюда людей? Одни мы эти бивни не дотащим. Как ты сам – старая бестолковая свинья? Что-нибудь сломано?»
Выслушав ответы Джумы, отец сказал Дэвиду:
– Значит, так. Мы с тобой сейчас сходим туда, где бросили вещи. Джума тем временем соберет дров и разведет костер. Аптечка в моем рюкзаке. Нам надо забрать вещи до наступления темноты. Раны не должны загноиться, это все же не кошачьи царапины. Идем.
Отец догадывался о чувствах Дэвида и в ту ночь и все последующие дни пытался если и не переубедить его, то хотя бы помочь ему вновь стать тем ребенком, каким он был до того, как понял, что ненавидит охоту на слонов. Дэвид не стал писать об этом в рассказе, тем более что отец никогда не обсуждал с ним эту тему напрямик; он просто подробно описал все события и свое отвращение к тому, что происходило, и впечатление от состоявшейся бойни, и то, как они потом отпилили бивни, и то, как наспех прооперировали Джуму, и то, как отец презрительными насмешками пытался заставить Джуму не шевелиться, поскольку лекарств и обезболивающих у них не было. Ответственность, возложенная на Дэвида, и доверие, оказанное ему, не были приняты мальчиком с должной благодарностью, и об этом он тоже написал, не упомянув, однако, как много это для него значило. Он написал, как слон лежал под деревом в луже крови. Сколько раз прежде слон истекал кровью, но раньше кровь всегда останавливалась, а сейчас все текла и текла, не давая дышать, и огромное сердце продолжало ее перекачивать даже тогда, когда он смотрел на человека, который подошел прикончить его. Дэвид был страшно горд за слона, за то, что тот учуял Джуму и успел напасть первым. Если бы отец не выстрелил в него, он бы убил Джуму, подняв его хоботом и ударив о дерево. Он бросился в атаку, хотя уже был смертельно ранен. Он не сразу это понял, сперва ему показалось, что это всего лишь очередная рана, которая скоро затянется, но кровь изливалась из него потоками, и потом ему стало трудно дышать. В тот вечер, сидя у костра, Дэвид смотрел на грубо заштопанное лицо Джумы, видел, как тот осторожно дышит, чтобы не болели сломанные ребра, и гадал, узнал ли слон убийцу своего друга. Он надеялся, что слон узнал его. Долгое время героем Дэвида был отец, но сегодня героем стал слон. «Просто не верится, что он, такой старый и обессилевший, решился напасть на Джуму. Он бы тоже убил его. Но когда он смотрел на меня, в его взгляде не было желания убить. В нем была только печаль, такая же, как у меня. Он пришел навестить друга в день его смерти».
«Это история, рассказанная совсем маленьким мальчиком», – подумал Дэвид, закончив рассказ. Он перечитал его, временами делая вставки и пометки на полях. Каждый, кто прочитает этот рассказ, должен почувствовать, что все так и было на самом деле.
Он вспомнил, как слон утратил все свое величие, как только затуманились его глаза, и как распухла, несмотря на вечернюю прохладу, его туша, когда они с отцом вернулись к нему с рюкзаками. Слона больше не было. Была только распухшая серая морщинистая туша и огромные желтые бивни в коричневых крапинках, бивни, ради которых его убили. На них запеклась кровь, и Дэвид соскреб ногтем капельки засохшей крови, похожей на сургуч, и убрал в карман рубашки. Больше у него от слона ничего не осталось, кроме начатков понимания того, что такое одиночество.
В ночь после бойни, когда они сидели у костра, отец сделал попытку поговорить с Дэвидом.
– Он убивал людей, Дэви, – сказал отец. – Джума говорит, он убил много людей.
– Но все они сами пытались убить его, разве не так?
– Конечно. С такими-то бивнями.
– Тогда почему ты называешь это убийством? Он защищался.
– Хорошо, называй это как хочешь. Но мне жаль, что ты так тяжело все воспринял.
– А мне жаль, что это не он убил Джуму, – сказал Дэвид.
– Ну, это уже чересчур, – сказал отец. – Не забывай: Джума – твой друг.
– Уже не друг.
– Не стоит говорить ему об этом.
– Он и сам это понял.
– Я думаю, ты заблуждаешься насчет Джумы, – сказал отец, и на этом разговор прекратился.
Позже, когда они благополучно доставили бивни в деревню и прислонили их к стене домика, слепленного из веток и глины, и бивни оказались такими огромными, что люди не могли поверить в то, что они настоящие, и все подходили и трогали их пальцами, и никто, даже отец, не мог дотянуться до верхней точки в изгибе бивней, и все они – и Джума, и отец, и сам Дэвид стали героями, а Кибо – героической собакой героя, и даже люди, которые тащили бивни, тоже стали героями, и когда все уже были слегка навеселе и предвкушали, как напьются еще сильнее, отец сказал:
– Может, помиримся, Дэви?
– Хорошо, – сказал Дэвид, потому что уже точно знал, что больше ничего никому не расскажет.
– Ну вот, я очень рад, – сказал отец. – Так намного проще и лучше.
Потом их усадили рядом с бивнями в тени большого фигового дерева на стулья, предназначенные для старейшин, и молоденькая девушка с еще более юным братом подносили им в тыквенных плошках местное пиво. Сегодня эти дети были не просто докучливой малышней, а слугами героев, они сидели в пыли рядом с героической собакой героя, а сам юный герой держал на коленях старого петушка, мгновенно повышенного в звании до любимого петуха героя. Они сидели и пили пиво до тех пор, пока не послышался бой большого барабана, возвещавший начало празднества.
Дэвид вышел из кабинета довольный, гордый и свободный от мыслей о работе. На террасе, выбрав место на солнышке, его ждала Марита. Стояло чудесное осеннее утро: тихое и холодное. Море внизу было таким же тихим, на другой стороне залива виднелись Канны, а еще дальше темнели горы.
– Я очень люблю тебя, – сказал он темноволосой девушке, когда она встала ему навстречу.
Он обнял ее, поцеловал, и она сказала:
– Ты закончил рассказ?
– Конечно. А как же иначе?
– Я люблю тебя и горжусь тобой, – сказала она.
Не размыкая рук, они подошли к краю террасы и смотрели на море.
– Как ты, девочка?
– Прекрасно. Я очень счастлива. Ты правда любишь меня или сказал это просто потому, что сегодня прекрасное утро?
– Да, это всего лишь прекрасное утро, – сказал Дэвид и снова поцеловал ее.
– Можно мне прочитать рассказ?
– Сегодня слишком хороший день.
– Можно, я все-таки прочитаю, чтобы чувствовать то же, что и ты, а не просто радоваться твоей радости, словно преданная собака?
Он отдал ей ключи, и когда она принесла тетради и села читать их за барной стойкой, Дэвид сел рядом и читал вместе с ней. Он знал, что это невоспитанно и глупо. Он никогда не поступал так, это противоречило его представлению о том, как должен вести себя писатель. Но стоило ему обнять девушку за талию и прочитать первые строчки, как он тут же забыл обо всем. Ему захотелось прочитать рассказ заново вместе с ней, поделиться с нею тем, чем, как ему прежде казалось, невозможно и не следует ни с кем делиться.
Дочитав до конца, Марита обхватила Дэвида за шею и поцеловала так крепко, что у него проступила кровь на губах. Он посмотрел на нее, рассеянно слизнул кровь и улыбнулся.
– Прости, Дэвид. Прости, пожалуйста. Я так счастлива и горжусь тобой больше, чем ты сам.
– Как ты считаешь, у меня получилось? Ты смогла почувствовать запах шамбы, и запах чистой хижины, и гладкость стульев, предназначенных для старейшин? В хижинах действительно чисто, земляной пол тщательно подметают.
– Конечно, у тебя все получилось. Ты писал об этом в другом рассказе. Я даже увидела, как склонила голову набок героическая собака Кибо. И тебя, мой милый герой. У тебя не осталось пятен крови на кармане рубашки?
– Да, комочки крови размокли от пота.
– Давай отпразднуем этот день в городе, – предложила Марита. – Сегодня мы можем делать все, что угодно.
Дэвид заглянул в бар, налил себе виски с холодным перье и отнес к себе в комнату. Там он отпил половину и принял душ. Потом надел брюки, рубашку и alpargatas[52]52
Сандалии из пеньки (фр.).
[Закрыть]. Он чувствовал, что рассказ получился, и радовался тому, что у него есть Марита. И эту его радость нисколько не умаляла вернувшаяся к нему острота восприятия. Сейчас он снова все ясно видел и понимал, но ставшая привычной в последнее время печаль больше не омрачала этого понимания.
Пусть Кэтрин делает все, что захочет. Он выглянул на улицу – как раньше, счастливый и беззаботный. Отличный день для полетов. Жаль, что здесь негде арендовать самолет, а то бы он показал Марите, на что он способен в такой-то день. Ей бы понравилось. Но поблизости нет аэродрома. «Ну и ладно. Нам и так хорошо. Можно покататься на лыжах. Через пару месяцев начнется лыжный сезон. Было бы только желание. Господи, как же хорошо, что я наконец закончил рассказ и что у меня есть Марита. Марита, которая не ревнует меня к работе и которой интересно, о чем я хочу написать и как у меня получается. Она действительно понимает меня, а не делает вид. Я люблю ее, и ты запомни это, виски, и ты, перье, будь свидетелем, мой старый добрый перье, ведь я всегда хранил тебе верность – по-своему, конечно, но все же. До чего ж хорошо, когда хорошо. Глупое чувство, но как же оно подходит сегодняшнему дню».




























