444 000 произведений, 109 000 авторов.

Электронная библиотека книг » Эрнест Миллер Хемингуэй » Райский сад » Текст книги (страница 13)
Райский сад
  • Текст добавлен: 9 сентября 2016, 22:58

Текст книги "Райский сад"


Автор книги: Эрнест Миллер Хемингуэй



сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 15 страниц)

– Поехали, девочка, – сказал он, появившись на пороге комнаты Мариты. – Что тебя держит, кроме твоих прекрасных ног?

На ней были облегающий свитер и брюки.

– Я готова, Дэвид, – сказала она с сияющим лицом.

Она расчесала свои темные волосы и посмотрела на него.

– Люблю, когда ты такой веселый.

– Просто день сегодня чудесный, и мы с тобой – счастливые люди.

– Ты правда так думаешь? – спросила она, когда они подходили к машине. – Мы можем быть счастливы?

– Да, – сказал он. – Я думаю, все изменилось сегодня утром или, может быть, ночью.

Глава двадцать пятая

Когда они вернулись в гостиницу, машина Кэтрин уже стояла на подъездной аллее, справа от посыпанной гравием дорожки. Дэвид поставил «изотту» рядом, они с Маритой вышли, молча обогнули маленькую приземистую пустую голубую машину и пошли по тропинке к террасе.

Окна кабинета были открыты. Марита остановилась возле своей двери и сказала:

– До свидания, Дэвид.

– Что ты делаешь сегодня вечером? – спросил он.

– Не знаю. Буду сидеть у себя.

Он вышел во внутренний двор и зашел в гостиницу через центральный вход. Кэтрин сидела в баре, листая журнал. На стойке перед нею стояли бокал и ополовиненная бутылка вина. Кэтрин подняла голову.

– И зачем ты вернулся? – спросила она.

– Мы пообедали в городе и вернулись.

– Как поживает твоя потаскуха?

– У меня нет потаскухи.

– Я имела в виду ту, для которой ты пишешь свои рассказы.

– Ах вот в чем дело. В рассказах.

– Да, в рассказах. Отвратительные, скучнейшие байки о том, как проходило твое взросление под руководством твоего отца – пьяницы и плута.

– Он не был плутом.

– Разве он не обманул жену и всех своих друзей?

– Нет. Разве что себя самого.

– Он настоящий негодяй, судя по твоим... не знаю уж, как это назвать... наброскам, зарисовкам или, скорее даже, бессмысленным анекдотам.

– Ты имеешь в виду рассказы?

– Это ты называешь их рассказами.

– Да, – сказал Дэвид.

Стоял чудесный ясный день, гостиница была удобной и чистой, их спальня – уютной и солнечной; но Дэвид налил себе бокал превосходного холодного вина, отпил глоток и понял, что оно не в силах согреть его холодное, заледеневшее сердце.

– Может, привести тебе наследницу? – спросила Кэтрин. – А то, не дай Бог, подумает, будто мы забыли, чей сегодня день, или что мы собрались тут пить без нее.

– Тебе не обязательно ходить за ней.

– Отчего же? Я с удовольствием. Сегодня ее очередь заботиться о тебе. В самом деле, Дэвид, я не такая уж и дрянь. Хотя разговариваю и веду себя именно так.

Ожидая, пока Кэтрин сходит за Маритой, Дэвид выпил еще бокал шампанского и почитал парижское издание «Нью-Йорк Геральд», которую до его прихода читала Кэтрин. Пить в одиночку было неинтересно, и Дэвид отыскал на кухне пробку, заткнул бутылку и уже хотел было поставить ее в ледник, когда вдруг заметил, что она слишком уж легкая. Он посмотрел ее на просвет пробивающегося в западное окно солнца, увидел, что вина там осталось на два глотка, и вылил остатки в бокал. Пустую бутылку он поставил на плиточный пол. Дэвид залпом выпил вино, но не получил ожидаемого эффекта.

Слава Богу, с рассказами дело сдвинулось с мертвой точки. Его последняя книга была хороша как раз тем, что он рассказал в ней о настоящих людях и сумел описать все максимально правдоподобно. Надо было только как следует вспомнить все, а потом решить, чем можно пожертвовать для того, чтобы сфокусировать внимание на важных для него деталях, таких как, например, блистающий зной или поднимающийся к небу дым от костра. Он знал, что уже научился это делать.

Мнение о его рассказах, высказанное Кэтрин с явным намерением уколоть, вернуло Дэвида к размышлениям об отце, о своей работе, наконец, о самой своей жизни. «Сейчас ты уже взрослый, поэтому должен научиться спокойно и без раздражения относиться к тому, что кто-то не понимает или недостаточно ценит твою работу. Она понимает тебя все меньше и меньше. Ты хорошо поработал, и до тех пор, пока работа идет, больше ничто не должно тебя волновать. Постарайся забыть о своих амбициях и просто помочь ей. Завтра надо будет еще раз пройтись по тексту и отшлифовать его».

Но сейчас Дэвиду не хотелось думать о рассказе. Он любил свою работу больше всего на свете, при том, что он любил и многое другое, но он твердо знал, что, работая над произведением, нельзя думать о нем постоянно. Он должен лишь ненадолго заглядывать в этот мир, как фотограф, печатая фотографии, приоткрывает дверь темной комнаты, чтобы рассмотреть, как проявляется негатив. «Хватит думать о работе, – сказал он себе. – Может, во всем остальном ты совершенный дурак, но уж в этом кое-что понимаешь».

Его мысли снова обратились к девушкам. Может, пойти разыскать их? Вдруг они надумали съездить куда-нибудь или сходить искупаться? В конце концов, сегодня день Мариты. Не исключено, что она ждет его. Может быть, сегодняшний день еще не окончательно потерян? Для всех нас. Может, девушки решили приготовить что-нибудь на ужин? Нужно пойти узнать, не хотят ли они чего-нибудь. «Ну так иди, – сказал он себе. – Долго ты еще будешь стоять и строить предположения? Иди разыщи их».

Дверь Мариты была закрыта, сквозь нее было слышно, что девушки разговаривают. Дэвид постучал, и разговор прекратился.

– Кто там? – спросила Марита.

Послышался смех Кэтрин и затем ее голос:

– Какая разница кто? Входите.

Дэвид услышал, как Марита что-то сказала ей, потом снова голос Кэтрин:

– Входи, Дэвид.

Он открыл дверь. Они лежали вместе на большой кровати, натянув простыню до самого подбородка.

– Пожалуйста, Дэвид, входи, – сказала Кэтрин. – Мы ждали тебя.

Дэвид посмотрел на них: темноволосая девушка была серьезна, светловолосая веселилась. Марита глазами подавала ему знаки. Кэтрин рассмеялась.

– Не хочешь присоединиться к нам, Дэвид?

– Я зашел узнать, не хотите ли вы искупаться или съездить куда-нибудь.

– Я не хочу, – сказала Кэтрин. – Наследница спала, и я забралась к ней в постель. Она была так добра, что попросила меня уйти. Как видишь, она хранит тебе верность. Может, все-таки присоединишься, чтобы мы обе остались верны тебе?

– Нет, – сказал Дэвид.

– Пожалуйста, Дэвид, – сказала Кэтрин. – Сегодня такой замечательный день.

– Не хочешь сходить на пляж? – спросил Дэвид у Мариты.

– Я с удовольствием, – сказала девушка, продолжая удерживать простыню у подбородка.

– Какие вы оба пуритане, – сказала Кэтрин. – Будьте, в конце концов, благоразумны. Ложись к нам, Дэвид.

– Я хочу купаться, – сказала Марита. – Дэвид, выйди, пожалуйста.

– Почему ему нельзя тебя увидеть? – спросила Кэтрин. – Он же все равно увидит тебя на пляже.

– Вот и пусть увидит меня там, – сказала Марита. – Выйди, пожалуйста, Дэвид.

Дэвид вышел и не оглядываясь закрыл за собой дверь. Он слышал, как Марита что-то тихо выговаривает Кэтрин, а та в ответ только смеется. Он прошел по каменным плитам во двор гостиницы и стал смотреть на море. Дул легкий бриз. Три французских эсминца и крейсер, четкие силуэты которых казались отчеканенными на голубой поверхности моря, шли в боевом порядке, отрабатывая какой-то маневр. Корабли находились далеко, и Дэвид с трудом узнал их по силуэтам, но когда они изменили порядок и прибавили скорость, на носовой части кораблей стали видны различительные белые полосы. Ожидая девушек, Дэвид наблюдал за маневрами.

– Не сердись на меня, пожалуйста, – сказала Кэтрин. Она поставила на землю рядом с ним раскладной металлический стул и положила на него сумку с полотенцами и халатами. Обе девушки были одеты в пляжные костюмы.

– Ты тоже идешь купаться? – спросил Дэвид.

– Если ты не сердишься на меня.

Дэвид промолчал, продолжая наблюдать за маневрами. Корабли изменили курс, и один эсминец вышел из строя, резко уклонившись в сторону. На носу его показалась белая волнистая полоса. Из трубы повалил дым, расползаясь по флангу черным плюмажем.

– Я просто пошутила, – сказала Кэтрин. – Раньше мы с тобой позволяли себе шутки похлеще этой.

– Что они здесь делают, Дэвид? – спросила Марита.

– Похоже, отрабатывают противолодочный маневр. Вероятно, вместе с подлодками. Должно быть, они пришли сюда из Тулона.

– До этого они были в Сен-Максиме или в Сен-Рафаэле, – сказала Кэтрин. – Я видела их там на днях.

– Сейчас из-за дыма я уже ничего не могу сказать, – сказал Дэвид. – По идее там должны быть и другие корабли, просто мы их не видим.

– Смотрите: самолеты, – сказала Марита. – Какие красивые, правда?

Три крошечных изящных гидроплана вынырнули из-за мыса и полетели над морем, почти касаясь воды.

– Когда мы были здесь в прошлый раз, у них были учебные стрельбы. Вот был ужас! – сказала Кэтрин. – У нас окна дрожали. Как ты думаешь, Дэвид, они будут бросать глубинные бомбы?

– Не знаю. Но если в учениях принимают участие настоящие подводные лодки, то вряд ли.

– Можно мне пойти с вами купаться? Пожалуйста, Дэвид! – попросила Кэтрин. – Я скоро уеду, и тогда вы сможете купаться вдвоем, сколько захотите.

– Я же сам предлагал тебе пойти с нами, – сказал Дэвид.

– Да, правда. Ну тогда пойдемте. Давайте будем друзьями и постараемся быть счастливыми. Если самолеты будут пролетать низко над бухтой, нас смогут увидеть летчики. Это их взбодрит.

Самолеты действительно подлетели совсем близко, но Марита с Дэвидом в это время находились далеко в море, зато Кэтрин загорала на пляже. Самолеты пронеслись над нею – три звена по три машины в каждом; рев моторов оглушил бухту и быстро стих; гидропланы ушли в сторону Сен-Максима.

Дэвид и Марита вышли из моря и сели на песок рядом с Кэтрин.

– Они даже не взглянули на меня, – сказала Кэтрин. – Серьезные ребята.

– А ты чего ожидала? Аэрофотосъемки? – спросил Дэвид.

Марита, с тех пор как они вышли из гостиницы, почти не принимала участия в разговоре и сейчас опять промолчала.

– Как было весело, когда Дэвид был по-настоящему мой, – сказала ей Кэтрин. – Тогда мне нравилось все, что нравилось ему. Тебе тоже придется все это полюбить, наследница. Если ему еще что-то из этого нравится.

– Тебе еще нравится что-нибудь, Дэвид? – спросила Марита.

– Он все променял на свои рассказы, – сказала Кэтрин. – Раньше он так много всего любил. Надеюсь, тебе нравятся его рассказы, наследница?

– Мне они нравятся, – сказала Марита. Она смотрела на море, а Дэвид смотрел на нее – на ее безмятежное загорелое лицо с гладкой нежной кожей, на влажные от морской воды волосы и стройное красивое тело.

– Это хорошо, – лениво сказала Кэтрин, так же лениво потянулась и раскинулась на пляжном халате, расстеленном на прогревшемся на полуденном солнце песке. – Потому что больше он тебе ничего не даст. Раньше он много чем занимался, и все, что он делал, получалось у него великолепно. Раньше у него была замечательная жизнь, а теперь все его мысли об Африке, о пьяном папаше и газетных вырезках. Да-да, он еще не показывал тебе эти вырезки?

– Нет, Кэтрин, не показывал.

– Значит, еще покажет. Он пытался мне их подсунуть в Ле-Гро-дю-Руа, но я в корне пресекла эти попытки. Там были просто сотни вырезок, и на каждой красовалась его фотография – естественно, одна и та же. Это еще хуже, чем таскать с собой неприличные открытки. Я уверена: он постоянно их перечитывает и даже изменяет мне с ними. Вероятно, в мусорной корзине. Он с ней не расстается. Внушил себе, что это самая важная вещь для писателя...

– Пойдем окунемся, Кэтрин, – сказала Марита. – Я уже замерзаю.

– ...корзина, – договорила Кэтрин. – Я уже подумывала, не подарить ли ему отличную мусорную корзину, раз уж она представляет для него такую ценность. Но он только пишет и никогда ничего не выбрасывает. Представляешь: пишет в каких-то нелепых детских тетрадках и ничегошеньки не выбрасывает. Он только зачеркивает прямо в тетради и делает вставки на полях. Вся его работа – сплошное надувательство. К тому же он делает орфографические и грамматические ошибки. Ты знала, что он имеет очень слабое представление о грамматике, Марита?

– Бедный Дэвид, – сказала Марита.

– С французским у него еще хуже, – сказала Кэтрин. – Видела бы ты, как он пишет по-французски. С разговорным еще как-то справляется, даже забавно бывает послушать его сленг. Но пишет ужасно.

– Хуже некуда, – сказал Дэвид.

– Раньше я восхищалась им, – сказала Кэтрин, – пока не увидела, что он не в состоянии написать без ошибок даже коротенькой записки. Но теперь ты сама сможешь писать за него по-французски.

– Ta gueule[53]53
  Заткнись (фр.).


[Закрыть]
, – весело сказал Дэвид.

– Вот с этим у него все в порядке, – сказала Кэтрин. – Он выучил массу жаргонизмов, которые вышли из употребления еще до того, как попали в словарь. Он знает много французских идиоматических выражений, но писать на французском не может совершенно. Он страшно безграмотен, Марита, и тебе придется с этим жить. А какой ужасный почерк! Он не может ни писать, как джентльмен, ни говорить, как джентльмен, ни на одном языке. Особенно на родном английском.

– Бедный Дэвид, – сказала Марита.

– Конечно, нельзя сказать, что я отдала ему лучшие годы, – продолжала Кэтрин, – поскольку живу с ним только с марта этого года, но эти несколько месяцев, безусловно, были лучшими в моей жизни. Я наслаждалась жизнью, и все благодаря ему. Жаль, что все закончилось полным разочарованием, но что же делать, если ты обнаруживаешь, что твой мужчина абсолютно безграмотен да еще предается греху с мусорной корзиной, набитой вырезками от «Original Romeike»[54]54
  Служба рассылки, которая по просьбе клиента отслеживает все упоминания о нем в средствах массовой информации и высылает ему подборку газетных и журнальных вырезок.


[Закрыть]
? Тут любая девушка потеряла бы интерес и, откровенно говоря, я тоже не собираюсь с этим мириться.

– Можешь взять их и сжечь, – сказал Дэвид. – Это будет самым разумным твоим поступком. А сейчас не хотела бы ты пойти окунуться, чертенок?

Кэтрин бросила на него взгляд исподлобья.

– Как ты догадался, что я это сделала? – спросила она.

– Что сделала?

– Сожгла твои вырезки.

– Ты сожгла их, Кэтрин? – спросила Марита.

– Конечно.

Дэвид похолодел. Так бывает в горах, когда за крутым поворотом вдруг оказываешься у края пропасти. Он встал и посмотрел на Кэтрин. Марита встала с ним рядом. Кэтрин смотрела на них спокойным взглядом абсолютно нормального человека.

– Пойдем искупаемся, – сказала Марита. – Доплывем до края бухты и обратно.

– Я рада, что вы наконец проявили любезность, – сказала Кэтрин. – Мне уже давно хочется поплавать. Становится прохладно. Мы забываем, что уже сентябрь.

Глава двадцать шестая

Все молча оделись, Дэвид взял сумку с купальными принадлежностями, и они вскарабкались по тропинке, которая поднималась круто вверх, к сосновому лесу – туда, где их поджидал старенький автомобиль. Вечерело. В машине Кэтрин сидела тихо, и со стороны они смотрелись обычной компанией, возвращающейся с диких пляжей Эстереля. Когда они припарковали машину на подъездной аллее, боевых кораблей уже не было, за кронами сосен виднелось только тихое синее море. Вечер обещал быть таким же ясным, как утро.

Они вошли в гостиницу, и Дэвид отнес сумку с вещами в кладовую.

– Отдай их лучше мне, – сказала Кэтрин. – Вещи нужно просушить.

– Прости, – сказал Дэвид. Он развернулся, вышел на улицу и прошел по террасе к своему кабинету. Войдя в комнату, он первым делом открыл свой большой портфель. Стопка тетрадей с рассказами исчезла. Исчезли также и четыре больших банковских конверта с вырезками. Стопка тетрадей с повестью о свадебном путешествии лежала нетронутой. Дэвид закрыл портфель и перетряхнул все ящики в шкафу, потом обыскал комнату. Он не мог поверить, что рукопись с рассказами пропала. Он был не в силах поверить, что она это сделала. На пляже у него мелькнуло подозрение, что она могла сделать это, но эта мысль показалась ему настолько невероятной, что он сам себе не поверил. Их учили, что в случае опасности, чрезвычайных обстоятельств или катастрофы нужно сохранять спокойствие, сдержанность и осмотрительность, но он никак не мог поверить, что это на самом деле случилось.

Он уже понял, что это случилось, но в нем еще теплилась надежда, что все обернется отвратительной, но все-таки шуткой. С упавшим стынущим сердцем он снова открыл портфель, проверил еще раз, запер его и снова обыскал комнату.

Никакой опасности в этом нет, как нет чрезвычайных обстоятельств. Но это катастрофа. «Нет, невозможно. Должно быть, она их спрятала. Наверное, в кладовой, или у нас в комнате, или положила в комнате Мариты. Не могла она их уничтожить. Нельзя так поступать с человеком». Он все еще не верил в то, что она сделала это, но состояние у него было ужасное. Он запер кабинет и пошел искать Кэтрин. Девушки сидели в баре. Марита, едва взглянув на Дэвида, все поняла; Кэтрин сидела к нему спиной и наблюдала за ним в зеркало.

– Куда ты их положила, чертенок?

Она обернулась и посмотрела на него:

– Не скажу. Я о них позаботилась.

– Лучше скажи. Они мне очень нужны.

– Нет, не скажу. Я их ненавидела. Они гроша ломаного не стоили.

– Тебе же понравился рассказ про Кибо, – сказал Дэвид. – Ты полюбила Кибо. Разве ты не помнишь?

– Что поделаешь? Я хотела вырвать страницы про Кибо, но не смогла их найти. Да и какая разница? Все равно ты сказал, что он потом умер.

Марита посмотрела на Кэтрин и отвернулась. Потом снова взглянула на нее.

– Где ты их сожгла, Кэтрин? – спросила она.

– Тебе тоже не скажу, – сказала Кэтрин. – Ты с ним заодно.

– Ты сожгла рассказы вместе с вырезками? – спросил Дэвид.

– Не скажу. Ты разговариваешь со мной, как полицейский или школьный учитель.

– Скажи, чертенок. Я всего лишь хочу знать.

– Я за них заплатила, – сказала Кэтрин. – Я платила деньги, чтобы ты мог их писать.

– Я знаю, – сказал Дэвид, – очень щедро с твоей стороны. Где ты сожгла их, дьявол?

– Я не скажу ей.

– Хорошо. Скажи только мне.

– Тогда пусть она уйдет.

– Я все равно собиралась уходить, – сказала Марита. – Увидимся позже, Кэтрин.

– Хорошо, – сказала Кэтрин. – Твоей вины, наследница, в этом нет.

Дэвид сел на высокий табурет рядом с Кэтрин, и та проследила в зеркале, чтобы Марита вышла.

– Ну, где ты сожгла их, чертенок? – снова спросил Дэвид. – Теперь ты можешь сказать.

– Она не смогла бы этого понять, – сказала Кэтрин. – Поэтому я и хотела, чтобы она ушла.

– Хорошо. Где ты сожгла их, чертенок?

– В железном ящике с дырочками, в котором мадам сжигает мусор, – сказала Кэтрин.

– И что, все сгорело?

– Да. Я подлила немного керосина из бидона, который стоит в сарае. Вспыхнуло сильное пламя, и все сгорело. Я сделала это ради тебя, Дэвид. Ради всех нас.

– Не сомневаюсь. Значит, все сгорело?

– О да. Если хочешь, можем пойти посмотреть, но в этом нет необходимости. Бумаги сгорели дотла; к тому же я пошевеливала их палкой.

– Пойду взгляну, – сказал Дэвид.

– Только возвращайся.

– Конечно.

Она сожгла их в старой цилиндрической канистре из-под бензина. Ороль проделал в ней отверстия и использовал для сжигания мусора. Золу она помешивала предназначенной для этого ручкой от метлы. Бидон с керосином действительно стоял в каменном сарае. В ящике Дэвид нашел несколько обуглившихся клочков знакомой зеленой обложки от тетрадей, клочки обгоревших газетных вырезок и два клочка розовой бумаги, которые Дэвид опознал как бланк службы рассылки «Romeike». На одном из них он смог разобрать строчку – «Провиденс, Род-Айленд». Кэтрин хорошо поработала, но если бы Дэвид взял на себя труд как следует поискать, он наверняка нашел бы еще несколько уцелевших клочков. Он порвал бумажку с надписью «Провиденс, Род-Айленд» в мелкие клочки и бросил их обратно в печку, поставив ее вертикально. Дэвид подумал, что никогда не был в Род-Айленде. Он поставил ручку от метлы на место в каменный сарай, мимоходом подумал, что надо бы подкачать шины гоночного велосипеда, прошел через кухню и вернулся в бар к Кэтрин.

– Ну что, все, как я сказала? – спросила Кэтрин.

– Да.

Дэвид сел на высокий табурет и положил локти на барную стойку.

– Наверное, можно было ограничиться только вырезками, – сказала Кэтрин. – Но я решила провести генеральную уборку.

– Да уж, ты постаралась, – сказал Дэвид.

– Теперь тебе ничто не помешает работать над повестью о нашем путешествии. Ты можешь начать завтра же утром.

– Конечно.

– Я рада, что ты все правильно понял, – сказала Кэтрин. – Ты даже представить себе не можешь, какие это были никчемные рассказы, Дэвид. У меня не было другого способа объяснить тебе это.

– Неужели нельзя было оставить Кибо? Ведь он тебе нравился.

– Я же говорю: я пыталась его найти. Знаешь, если ты захочешь переписать этот рассказ, я могу его тебе надиктовать. Слово в слово.

– Забавное предложение.

– Нет, правда. Вот увидишь. Хочешь, можем попробовать прямо сегодня? Я готова.

– Нет, только не сейчас. А ты не могла бы записать его?

– Нет, записать не смогу. Ты же знаешь, Дэвид, я не люблю писать. Но надиктовать я готова в любое время. Надеюсь, ты не очень переживаешь из-за других рассказов? Они были совсем никчемные.

– И все-таки зачем ты это сделала?

– Чтобы помочь тебе. Ты можешь съездить в Африку и переписать все заново, переосмыслив те события уже как взрослый человек. Вряд ли там произошли какие-то перемены за эти годы. Но было бы гораздо лучше, если бы ты написал об Испании. Ты же говорил, что природа там такая же, как в Африке, но люди говорят на нормальном человеческом языке.

Дэвид плеснул себе виски, нашел бутылку перье, откупорил ее и разбавил виски. Ему вдруг вспомнилось, как они с Кэтрин ехали в Эг-Морт и проезжали завод, где разливали перье, и как...

– Давай больше не будем говорить о моей работе, – сказал Дэвид.

– Но я хочу, – ответила Кэтрин. – Мне интересна твоя работа, когда она представляет собой нечто определенное, имеющее некую продажную цену. Раньше ты так хорошо писал, но с тех пор, как ты взялся за эти рассказы... Особенно ужасно, когда ты описываешь всю эту грязь, мух, жестокость, зверства... Ты просто погряз во всем этом. А эта кошмарная бойня в кратере и бессердечность твоего отца!

– Может, хватит уже об этом? – сказал Дэвид.

– А мне хочется как раз об этом. Я хочу, чтобы ты понял, почему мне пришлось их сжечь.

– Тебе придется их переписать, – сказал Дэвид. – Слушать рассказы из твоих уст я не хочу.

– На бумаге у меня не получится, Дэвид.

– Ты перепишешь рассказы.

– Нет. Лучше я наговорю их кому-нибудь, кто сможет их записать. Если бы ты был настроен более дружелюбно, ты мог бы сделать это сам. Если бы ты по-настоящему любил меня, ты был бы счастлив это сделать.

– Единственное, чего мне сейчас хочется, – это убить тебя, – сказал Дэвид. – И я не сделал этого только потому, что ты сумасшедшая.

– Со мной нельзя так разговаривать, Дэвид.

– Нельзя?

– Нет, ты не смеешь так разговаривать. Не смеешь. Слышишь?

– Слышу.

– Так вот, услышь, что я тебе говорю: не смей говорить мне таких вещей. Ты не смеешь говорить мне такие ужасные вещи.

– Я слышу тебя.

– Ты не смеешь так говорить со мной. Я не потерплю этого. Я разведусь с тобой.

– Это будет очень любезно с твоей стороны.

– Я сделаю с тобой все, что захочу.

– Уже сделала.

– Я убью тебя.

– Плевать! – сказал Дэвид.

– Ты даже в такой момент не можешь вести себя как джентльмен.

– И что бы сказал на моем месте джентльмен?

– Сказал бы, что он сожалеет.

– Хорошо, – сказал Дэвид. – Я сожалею. Я сожалею, что повстречал тебя. Я сожалею, что женился на тебе...

– Взаимно.

– Заткнись, пожалуйста. Ты сможешь наговорить это кому-нибудь, кто сможет это записать. Я сожалею, что твоя мать повстречала твоего отца и что они породили тебя. Я жалею, что ты родилась на свет и выросла. Я сожалею обо всем, что у нас с тобой было, – и плохом, и хорошем...

– Нет.

– Да. А теперь заткнусь я. Длинная речь не входила в мои планы.

– Ты жалеешь только себя.

– Возможно. Но, черт возьми, дьявол, почему ты сожгла их? Мои рассказы?

– Я должна была это сделать, Дэвид. Мне жаль, что ты этого не понимаешь.

На самом деле он уже все понимал, когда задавал ей этот вопрос, и не ждал на него ответа. Он сам ненавидел пустые красивые фразы и не доверял краснобаям, и сейчас ему было стыдно, что он опустился до подобных речей. Он медленно пил виски с перье и думал о том, как был не прав тот, кто сказал: «Понять – значит простить». Он постарался отключить эмоции и успокоиться, как в старые времена, когда вместе с механиком и каптенармусом[55]55
  В армии некоторых стран должностное лицо младшего комсостава, ведавшее хранением и выдачей снаряжения, обмундирования и т.д.


[Закрыть]
проверял мотор, вооружение самолета и его готовность к вылету. Механик и каптенармус прекрасно справились бы и без него: они знали толк в своем деле, но Дэвид использовал возможность сопровождать их, чтобы взять себя в руки и отвлечься от непрошеных мыслей. И сейчас он снова запретил себе думать и чувствовать, потому что когда он сказал Кэтрин, что готов убить ее, он сказал это не риторически. Это была чистая правда. Ему было стыдно за всю последовавшую за этими словами речь, но тех своих слов он не стыдился и ничего не мог с этим поделать, поэтому ему пришлось призвать на помощь всю свою выдержку, чтобы сохранить над собой хоть какой-то контроль. Он снова налил себе виски с перье и наблюдал, как поднимаются и лопаются пузырьки газа. Черт бы ее побрал, думал он.

– Извини, я погорячился, – сказал он. – Конечно же, я понимаю.

– Я так рада, Дэвид. Утром я уезжаю.

– Куда?

– В Андайе, а оттуда в Париж – договариваться с иллюстраторами насчет твоей книги.

– Ты серьезно?

– Ну да. Пора уже. Мы и так потеряли много времени, а сегодня мне удалось столько сделать, что не хочется сбавлять темп.

– На чем ты поедешь?

– На нашем «жуке».

– Не стоит ехать одной.

– Но я так хочу.

– Не надо, чертенок. Правда. Я не пущу тебя.

– А на поезде? Есть поезд до Байонны. А там или в Биаррице я могу взять напрокат машину.

– Давай обсудим это утром.

– Я хочу сейчас.

– Нет, чертенок, не уезжай.

– Я уеду, и ты меня не остановишь.

– Я просто думаю, как тебе лучше добраться.

– Нет. Ты не хочешь меня отпускать.

– Подожди немного, и мы поедем вместе.

– Я не хочу ехать вместе. Я хочу ехать завтра на нашем «жуке». Если ты против, я поеду на поезде. Ты не можешь запретить мне уехать на поезде. Я совершеннолетняя, и тот факт, что я твоя жена, еще не означает, что я твоя рабыня или мебель. Я уезжаю, и ты меня не остановишь.

– Но ты вернешься?

– Во всяком случае, планирую.

– Понятно.

– Ничего тебе не понятно, но это и не важно. Это продуманный, четкий план. Такими вещами не бросаются...

– В мусорную корзину, – сказал Дэвид и вспомнил о выдержке. Он снова глотнул виски с перье.

– Ты собираешься встречаться со своими адвокатами в Париже? – спросил он.

– Если будет такая необходимость. Как правило, я с ними встречаюсь. Если у тебя нет своих адвокатов, это еще не значит, что их не должно быть ни у кого. У тебя дело к моим адвокатам?

– Нет. Подавись своими адвокатами.

– У тебя так много денег?

– У меня их достаточно.

– В самом деле, Дэвид? Кстати, вероятно, рассказы дорого стоили? Меня это очень беспокоит, и я понимаю свою ответственность. Я постараюсь выяснить, что можно для тебя сделать.

– Что ты выяснишь?

– То, что надо.

– Что конкретно ты собираешься делать?

– Выяснить стоимость твоих рассказов и перевести в банк на твое имя в два раза больше названной цены.

– Какая щедрость. Ты всегда была очень щедра.

– Я просто хочу быть справедливой, Дэвид. И я отдаю себе отчет, что, возможно, с финансовой точки зрения твои рассказы стоили намного больше, чем их могут оценить.

– Кто их будет оценивать?

– Найдутся люди. Есть люди, которые могут оценить все, что угодно.

– И что это за люди?

– Ну не знаю, Дэвид. Как я себе представляю, это может быть редактор «Atlantic Monthly», «La Nouvelle Revue Française».

– Пойду прогуляюсь, – сказал Дэвид. – Ты хорошо себя чувствуешь?

– Если не считать чувства вины, которую я собираюсь загладить, да, я чувствую себя очень хорошо. Это еще одна причина, по которой я еду в Париж. Просто мне не хотелось тебе говорить.

– Довольно это обсуждать, – сказал Дэвид. – Значит, ты решила ехать на поезде?

– Нет, я хочу ехать на «жуке».

– Хорошо, но будь осторожна и не гони на горной дороге.

– Я буду следовать твоим наставлениям и постараюсь представить, что ты сидишь рядом со мной. Мы будем разговаривать и рассказывать друг другу разные истории и сочиним рассказ про то, как я спасла тебе жизнь. Я всегда так делаю. С тобой дорога не будет такой утомительной, и я перестану обращать внимание на скорость. Словом, я надеюсь получить удовольствие.

– Хорошо. Думай только о хорошем. Если не получится выехать рано утром, заночуй в Ниме. В «Императоре» нас должны помнить.

– Я лучше поеду через Каркассон.

– Нет, чертенок, пожалуйста.

– Возможно, я выеду рано и тогда успею добраться до Каркассона. Я поеду через Арль и Монпелье и не стану тратить время на Ним.

– Но если выедешь поздно, сделай остановку в Ниме.

– Не говори со мной как с ребенком.

– Я поеду с тобой. Видно, выхода нет.

– Нет, пожалуйста. Мне важно сделать это самой. Действительно. Я не возьму тебя.

– Как хочешь, но мне придется ехать.

– Не надо, пожалуйста. Ты должен доверять мне, Дэвид. Я не буду нигде останавливаться, но обещаю ехать очень осторожно.

– Нельзя, чертенок. Сейчас рано темнеет.

– Не бойся. Ну будь умницей, отпусти меня. Ты же всегда мне все разрешал. Когда я делаю что-то неправильно, я всегда надеюсь, что ты сможешь простить меня. Я буду ужасно скучать по тебе. Мне уже тоскливо от мысли, что мы расстаемся. В следующий раз мы поедем вместе.

– У тебя сегодня был трудный день, – сказал Дэвид. – Ты устала. Хотя бы позволь мне проверить «бугатти», прежде чем ты в него сядешь.

Он зашел к Марите и сказал:

– Не хочешь прокатиться?

– Хочу.

– Тогда пошли, – сказал он ей.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю