Текст книги "Однокурсники"

Автор книги: Эрик Сигал

сообщить о нарушении

Текущая страница: 18 (всего у книги 45 страниц) [доступный отрывок для чтения: 19 страниц]

Из дневника Эндрю Элиота

10 июня 1958 года

Во время последней, выпускной, недели в стенах Гарварда проводятся разнообразные мероприятия – дабы облегчить наши страдания во время символического «второго рождения» – кульминация которого, со священным возложением рук, наступит утром в четверг.

Служба, которую провели в воскресенье в Мемориальной церкви по случаю окончания университета, прошла немного бестолково. По крайней мере, так мне рассказывал один из тех парней, кто ходил туда. Народу там было не очень много.

На танцы, организованные в понедельник и названные по непонятной причине «Выпускной размах», людей пришло значительно больше. Примерно половина выпуска собралась во дворе «Лоуэлл-хауса»: в белых смокингах, взятых напрокат, все танцевали чуть ли не до рассвета под расслабляющие звуки саксофона оркестра Ларри Элгарта.

Если это мероприятие и имело некую воспитательную цель – как, впрочем, все, что происходит в Гарварде, – то, наверное, она заключалась в том, чтобы показать, как мы будем вести себя в зрелом возрасте.

Оркестр все же сделал несколько реверансов в сторону современной музыки, сыграв парочку танцевальных «ча-ча-ча», вошедших в моду в последнее время, и несколько песен Элвиса. Но это все были тихие и спокойные мелодии, вроде «Love Me Tender».

Ах да, конечно, мы пригласили с собой девушек. Стыдно сказать, но я и Ньюол заключили соглашение с Джексоном – что-то вроде моих договоренностей по передаче лишней одежды Теду Ламбросу. Только нам достались его бывшие подружки.

Но разумеется, когда вы получаете девиц после Гилберта, они все еще в исключительно хорошей форме. Как сказал бы Джо Кизер, «почти неношеные». Одна проблема: у них по-прежнему сохраняются остатки привязанности к Джейсону. И в результате, пока он танцевал со сногсшибательной блондинкой (журналисткой, освещавшей теннисные матчи, которую он подцепил во время какого-то турнира), Люси, так называемая «моя девушка», и Мелисса, которой полагалось быть с Ньюолом, весь вечер простояли у танцпола, стараясь попасть в поле зрения Джейсона – в надежде станцевать с лидером выпуска хотя бы один танец.

Нужно ли говорить, что при всем нашем громадном природном обаянии нам с Диком так и не удалось сблизиться ни с одной из этих девиц? Но по крайней мере, мы провели время в обществе сексапильных красоток, что, как я подозреваю, и было основным для большинства парочек в этот вечер. Думаю, только Тед и Сара, ну, может, еще с десяток других пар были по-настоящему влюблены друг в друга.

Завтра вечером нас ждет еще одно праздничное событие, для которого Джейсон уже раздобыл мне спутницу, – круиз при лунном свете по Бостонской гавани. Ньюол собирается слинять, ибо по какой-то необъяснимой причине он боится, как бы его не укачало. Интересно, а что он будет делать на следующее утро, когда его призовут на службу в качестве морского офицера?

Но по мере того, как длится этот искусственный праздник с аттракционами, я все чаще и чаще задаю себе вопрос: почему никто особенно не радуется?

И я пришел к заключению, которое нахожу очень глубоким. Наш курс на самом деле не является единым курсом. Я хочу сказать, нас ничто не связывает – ни братские, ни какие-то другие отношения, которые должны были бы сплотить всех, будь мы дружны.

На самом деле время, которое мы сейчас проводим, можно считать неким перемирием. Прекращением огня между боями за славу и власть. И через какие-то два дня пальба опять возобновится.

*****

Несмотря на то что в начале последней недели перед днем выпуска то и дело лил дождь, в четверг 12 июня 1958 года – не иначе как благодаря гарвардским связям где-то на самом верху, в небесной канцелярии – выдалась теплая и солнечная погода, идеально подходящая для триста двадцать второй по счету торжественной церемонии вручения дипломов Гарвардского университета.

На всех участниках церемонии были соответствующие костюмы: взятые напрокат черные шапочки и мантии на выпускниках и ярко-розовые – на докторантах. А открывал все действие всадник, который выехал верхом на коне, в одеянии шерифа графства Мидлсекс восемнадцатого века.

Выпускники 1958 года, ведомые Джейсоном Гилбертом и еще двумя другими маршалами, чинно прошли через Гарвардский двор вокруг университетского Холла и заполнили широкое пространство между Мемориальной церковью и библиотекой Вайденера. Каждый год здесь на несколько часов вырастает лес из составленных рядами деревянных скамеек, и это место как по волшебству превращается в театр, которому, оказывается, уже триста лет.

По традиции, сложившейся за эти три столетия, торжественная церемония открывалась речью, произносимой на латыни – языке, который знали человек шестнадцать, а остальные делали вид, будто все понимают.

В этом году оратором, которого двумя неделями раньше избрала кафедра классической филологии, стал Теодор Ламброс из Кембриджа, штат Массачусетс. Его речь называлась «De optimo genere felicitatis» – «О наивысшей форме счастья».

В задачу человека, произносящего приветственную речь, как следует из этого определения, входило приветствовать всех официальных лиц и высоких гостей в строгом иерархическом порядке. Сначала ректора Пьюси, а потом уже губернатора штата Массачусетс, деканов факультетов, пасторов и так далее.

Но вся толпа обычно ждет традиционного приветствия, обращенного к девушкам Рэдклиффа (очередь до них, конечно, доходит в самом конце):

 
Nec vos omittamus, puellae pulcherrimae
Radcliffianae, quas socias studemus vivendi,
ridendi, bibendi…
 

 
И вас не можем не отметить, девы прекрасные
рэдклиффианки, кого в спутницы желаем страстно
чтоб жить, смеяться и питаться…
 

Двадцать тысяч пар рук зааплодировали. Но никто не хлопал сильнее, чем члены семьи Ламброс, которых переполняла гордость.

После всех приветствий оратор должен произнести краткое назидание. И Тед в своем послании подчеркнул, что для него наивысшей формой счастья было обнаружить существование истинной, бескорыстной дружбы между людьми.

Почти сразу после этого ректор Пьюси призвал весь выпуск 1958 года встать, а его представителей подняться на ступени Мемориальной церкви, чтобы вступить в «товарищество образованных людей».

Первый маршал Джейсон Гилберт подошел к подиуму и принял в руки символический диплом за всех выпускников.

Отец Гилберта, сидевший недалеко от сцены в секторе, выделенном для родственников тех, кто участвует в церемонии, услышал, как чей-то женский голос воскликнул: «Ну чем не герой какого-нибудь романа Скотта Фицджеральда!»

Мистер Гилберт обернулся предупредить жену, чтобы она не говорила так громко. Но, посмотрев на нее, он понял, что Бетси плачет, а комплимент его сыну вслух произнесла совсем другая женщина, сидевшая в этом же ряду. Тогда он улыбнулся и подумал: «Я самый гордый отец во всем этом чертовом месте».

Конечно, это было совсем не так. Здесь находилось более тысячи отцов, сыновья которых были выпускниками 1958 года, и каждый из них пребывал на вершине счастья, испытывая законное чувство гордости.

Четыре года назад в Гарвард поступило 1162 молодых человека из выпуска 1958 года. Сегодня 1031 из них получили дипломы. Чуть больше десяти процентов не выдержали и остались за бортом. Как в Древнем Риме, когда казнили каждого десятого.

Некоторые из тех, кого отчислили посреди этого пути, может быть, вернутся сюда потом и завершат учебу. Но были и такие, кто сдался и не смог закончить Гарвард – либо потеряв рассудок, либо лишив себя жизни. Но никто не вспоминал их сегодня, ибо это было время для поздравлений, а не для скорби и жалости.

Даже Гилберт не вспомнил о Дэвиде Дэвидсоне, своем соседе на первом курсе, который все еще находился в психиатрической больнице Массачусетса – не сломленный временной неудачей, он по-прежнему мечтал добиться славы в научном мире.

Спустя полчаса выпускной курс распался на небольшие группы, которые разошлись по своим колледжам, чтобы вместе отобедать.

Совместная трапеза Арта и Гизелы Росси в «Элиот-хаусе» стала одновременно и прощальной, поскольку наутро Дэнни должен был уезжать в Тэнглвуд – на этот раз уже в качестве солиста. А после фестиваля – в Европу, где ему предстояло начать гастрольное турне, организованное Хароком.

Мать не смогла удержаться, чтобы не спросить, где Мария и почему ее нет с ними. Ей ведь так понравилась эта девушка.

Арт Росси оказался более понятливым.

– Ну что ты, дорогая, – шепотом сказал он, – может, это всего лишь преходящее увлечение. Дэн хоть и молод, но слишком умен, чтобы попасться так рано в сети.

Дэнни сидел и таинственно улыбался, хотя душу его жгла обида: когда он пригласил девушку на эту встречу, просто ради «старой дружбы», Мария ему отказала.

Джордж Келлер смирился с тем, что ему придется жевать свои бутерброды в одиночестве на ступеньке крыльца, выходящего во внутренний двор. Оно и понятно: рядом с ним в этот день не было ни близких, ни родных. И тут к нему подошел Эндрю Элиот.

– Эй, Джордж, – сказал он доброжелательно, – сделай одолжение, а? Подойди к нашему столу и поболтай с кем-нибудь из моих сводных сестер. Я хочу сказать, что не помню, как зовут половину из них, но некоторые из девочек – клёвые.

– Благодарю тебя, Эндрю, это так великодушно с твоей стороны. Я буду рад присоединиться к восхищенным девушкам.

Когда Джордж встал со своего места, чтобы пройти к столу, где сидели представители семейства Элиот, через внутренний двор здания под названием Элиот, вместе со своим однокурсником Эндрю с той же фамилией, последний ему шепнул:

– Джордж, твой английский бесподобен. Но не говори девушкам, что они восхищенные. Скажи моим сестрам – любой из них, – что они восхитительные.

Ближе к вечеру разъединение выпуска завершилось. Весь курс теперь разделился на тысячу с лишним атомов, которые устремились в различных направлениях с разными скоростями.

Соберутся ли они снова когда-нибудь вместе как единое целое?

И были ли они когда-нибудь этим единым целым?

Жизнь реальная

Роду человеческому

Реальность в большом количестве невыносима.

Томас Стернз Элиот, выпуск 1910 года

Из дневника Эндрю Элиота

14 июня 1958 года

Сегодня Тед и Сара поженились. Меня они пригласили в шаферы – возможно, на том основании, что в течение длительного времени я считался их лендлордом. («Будь сейчас Средние века, ты бы имел право первой ночи», – шутила Сара.)

Мероприятие прошло довольно просто, без излишеств – по целому ряду сложных причин. Начать с того, что Сара принадлежит к епископальной церкви, а Тед, естественно, к греческой православной. И дело, заметьте, не в том, что Ламбросы выдвигали какие-то особые требования в отношении таинства обряда. Просто Дейзи Харрисон решила, что будет лучше, если церемония пройдет на более или менее нейтральной территории – в церкви Эпплтон, которая находится позади Мемориальной церкви, под эгидой прославленного Джорджа Лаймона Баттрика, университетского священника.

Таким образом, я думаю, Дейзи намеревалась решить сразу несколько проблем, сохраняя при этом возможность хотя и в малой степени, но все-таки блеснуть.

Естественно, ей всегда хотелось выдать свою дочь замуж в церкви Христа в Гринвиче – чрезвычайно грандиозном святилище, построенном во славу Господа при значительном вспомоществовании нескольких местных поклонников мамоны.

Но провести свадебный обряд с особым размахом и помпой помешали два обстоятельства. Во-первых, Дейзи не горела особым желанием демонстрировать своих будущих родственников перед le tout [44]44
  Всем, целым (фр.).


[Закрыть]Гринвичем. Во-вторых, Сара сразу заявила, что выйдет там замуж только через свой труп (что могло несколько омрачить радость вышеозначенного события).

Поэтому все происходило в хорошо знакомой церквушке в лоне Гарварда, с его неповторимой атмосферой, под изумительное пение университетского хора и, что, наверное, самое главное, в присутствии очень небольшого количества гостей, в основном студентов.

В памяти благодарных потомков сегодняшних новобрачных должно остаться то, что я не забыл про кольцо. По сути, я отвечал за него головой в течение целых двадцати четырех часов, пока оно находилось в моем распоряжении, поскольку кольцо является фамильной драгоценностью Ламбросов, которую они привезли с исторической родины.

Стоя рядом с молодыми, я имел возможность наблюдать как за участниками церемонии, так и за присутствующими на ней зрителями и, соответственно, замечать многое из того, что обычно скрыто от посторонних глаз. Больше всех плакала миссис Ламброс, но это не стало ни для кого сюрпризом. А из всей семьи Сары лишь у одного человека глаза были на мокром месте. У Фила Харрисона.

Думаю, мне не стоило ожидать, что мать Сары окажется сентиментальной. Она и не оказалась. На деле она вела себя так, будто родные Теда были всего лишь бедными родственниками, которых пришлось пригласить сюда просто в силу вынужденных обстоятельств. Я услышал, как она бросила замечание миссис Ламброс: «Надеюсь, вы понимаете, что посредством этой женитьбы ваш сын стал членом одной из старейших семей Америки».

Дафна перевела эти слова для матери, а затем передала миссис Харрисон ее ответ: «Мама говорит, что для своего возраста вы очень хорошо сохранились».

Может, что-то и потерялось в процессе перевода, но не любовь – это точно.

Для банкета Дейзи сняла роскошный номер в отеле «Риц». В дополнение к экуменическому характеру данного события из игристых вин она выбрала «Дом Периньон» – словно в знак уважения к католическому монаху, который некогда изобрел шампанское. Во всяком случае, благословенные пузырьки божественного напитка искрились во всех бокалах, а вскоре уже заиграли и во всех головах.

Полагаю, некоторые вещи изрядно удивили в тот вечер миссис Харрисон. Во-первых, все члены семейства Ламбросов пришли нарядные, в одежде от известных западных производителей (большей частью от «Брукс бразерс» при содействии Джо Кизера). По словам Сары, ее мать ожидала, что они заявятся в головных платках, или в чем там еще ходят греческие крестьяне.

Во-вторых, непристойнее всех во время данного мероприятия вели себя ее старшие сыновья, и этот факт отрицать невозможно. Случилось так, что Фиппи и Эв довольно опрометчиво решили бросить вызов могучим бухальщикам из «Элиот-хауса». И в чем? В том самом виде спорта, в котором мы давно стали профессионалами.

К своему огорчению (и с последовавшей наутро сильнейшей мигренью, это точно), они обнаружили, что шампанского всей Франции, а тем более Бостона, не хватит для того, чтобы поставить на колени такого стойкого выпивоху, как Ньюол. И что даже Джейсон Гилберт, который постоянно следит за своей спортивной формой, превращается в настоящего бражника, когда речь идет о шампанском.

Как бы там ни было, понимая, что в мои обязанности шафера не входит напиваться – хоть на свадьбе и представляется редкая возможность залить в себя неограниченное количество алкогольных напитков, – я оставался трезвым (относительно), чтобы исполнить свой долг до самого конца.

Благодаря этому я смог непринужденно поболтать с самим главой семьи Харрисонов, который, как оказалось, по счастливому стечению обстоятельств отмечал двадцатипятилетие окончания Гарварда в тот же день, когда мы получали дипломы. Он рассказал, что события того дня взволновали его до глубины души.

Я лично даже представить не могу, где я буду через двадцать пять лет. У меня до сих пор нет четкого представления о том, чем же я буду заниматься в своей жизни.

Куда молодые отправятся во время медового месяца, не знал никто. Кроме меня, конечно. Ибо, несмотря на их протесты, я настоял на том, чтобы молодожены поехали в пустующий летний дом нашей семьи в Мэне. Как приятно сознавать, что это место будет использовано для такой важной цели!

Было бы неверно предположить, что только я посылал голевые передачи Ламбросам. На самом деле, когда букет невесты был пойман ее кузиной Кит из Чикаго, Сара подозвала меня к себе и велела о ней позаботиться.

Намек я понял и с радостью развлекал ее сестру ближайшие несколько дней. И ночей.

На свадьбах такое случается.

*****

Дэнни Росси и представить себе не мог, что бронхиальная астма, которой он страдал в детстве, в конечном счете сослужит добрую службу в его профессиональной карьере музыканта.

И в то время как большинству его однокурсников по Гарварду, не имевших отсрочки, пришлось ходить строем и козырять в знак приветствия всем старшим по чину во исполнение своего воинского долга, Дэнни был признан негодным к прохождению военной службы. А потому он теперь был свободен, как птица, и мог путешествовать повсюду, чтобы самому принимать знаки внимания публики во всем мире, где его приветствовали как восходящую звезду.

На первый взгляд могло показаться, что Харок устроил своему юному протеже ангажементы по случайному выбору (кто-то даже сказал бы, без разбору), просто с теми оркестрами, с которыми у него сложились определенные отношения. Однако у опытного организатора концертов был собственный, хорошо продуманный генеральный план.

Он хотел показать Дэнни, что такое требовательные дирижеры и искушенные слушатели. Приучить его к суровым, критически настроенным профессионалам. Короче говоря, отшлифовать исполнительское мастерство молодого музыканта и одновременно закалить его душу.

Но опытный импресарио и предположить не мог, что Дэнни окажется виртуозом еще и в общении с журналистами. Все отклики о нем в прессе были одинаково доброжелательны.

В Лондоне он покорил публику, исполнив Брамса в сопровождении Королевского филармонического оркестра под управлением Бихэма, после чего улетел в Амстердам, чтобы сыграть Моцарта с Хайтинком и его оркестром Концертгебау.

Следующим был Париж с сольным концертом в зале «Плезир» (Бах, Шопен, Куперен и Дебюсси, чтобы порадовать местную публику). По мнению газеты «Ле Фигаро», Дэнни Росси – это «un nouveau Liszt en miniature» [45]45
  Новый Лист в миниатюре (фр.).


[Закрыть]; «Ле Монд» высказалась в подобном же духе, но в иных выражениях: «Pas seulement un grant pour son âge mais un grant de son âge» [46]46
  Не только великий для своего возраста, но и самый великий среди своих ровесников (фр.).


[Закрыть].

Вечером следующего дня после заключительного выступления Дэнни в Берлине господин фон Караян устроил в «Кемпински» ужин за полночь совместно с генеральным директором «Дойче граммофон рекордс». Наутро у Дэнни на руках был контракт на выпуск пяти альбомов.

– Ну, – произнес молодой пианист, восседая с гордым видом в кабинете Харока, увешанном фотографиями импресарио со знаменитостями, пока тот просматривал его папку с собранными рецензиями. – Что вы об этом думаете?

Умудренный опытом старец посмотрел на него и улыбнулся.

– Я думаю, мой мальчик, ты только что покорил Нью-Хейвен.

– Прошу прощения?

– Разве тебе незнакомо это театральное выражение? Если кто-нибудь из продюсеров хочет устроить представление в Нью-Йорке, он всегда для начала опробует его в небольшом городке вроде Нью-Хейвена.

– Неужели вы считаете, что Лондон, Амстердам и Париж всего лишь небольшие городки для пробы сил?

– Да, считаю, – сказал Харок, не моргнув глазом. – По сравнению с Нью-Йорком любой другой город на земле – это Нью-Хейвен. Вот когда ты покоришь его,это и будет означать, что у тебя все получилось.

– И когда, по-вашему, я буду готов к своему «звездному часу»?

– С удовольствием скажу тебе, чтобы ты знал точно, – ответил организатор концертов, как бы невзначай протягивая руку к документу, который лежал на краю его старинного письменного стола. – Пятнадцатого февраля тысяча девятьсот шестьдесят первого года, с Ленни и его Филармоническим оркестром. Он предлагает, чтобы ты сыграл один из концертов Бетховена.

– Но ведь этого ждать еще больше года. Чем мне прикажете заниматься все это время, кроме того, чтобы грызть ногти от страха?

– Дэнни, – сказал импресарио по-отечески, – кто я тебе, по-твоему, – устроитель концертов или нянька? Ты поездишь с гастролями и завоюешь еще несколько Нью-Хейвенов.

Рекламная кампания, предшествовавшая концерту, возымела такой успех, что публика, заполнившая Карнеги-холл в день первого выступления Дэнни в Нью-Йорке, уже готова была обожать его, а вовсе не оценивать.

Во время продолжительной овации, которую устроил зал по окончании концерта, Бернстайн вытащил Дэнни на свой подиум и поднял его руку вверх, словно он боксер, победивший на ринге. Но Дэнни и в самом деле стал новым чемпионом мира. Он одержал победу там, где она ценнее всего.

Банкет проходил в роскошном пентхаусе, принадлежавшем одному из попечителей Филармонического оркестра. И несмотря на то, что Дэнни теперь и сам, бесспорно, был крупной звездой, он даже в самых смелых фантазиях (при всем своем самомнении) не представлял себе, что окажется в окружении светил такой величины.

Сюда пришли знаменитые актеры, у которых еще пару лет назад он бы сам робко стал просить автограф. Присутствовали другие всемирно известные музыканты, а также важные политические деятели. Фотомоделей было не меньше, чем официанток в форме, разносивших черную икру.

И что самое невероятное, все эти люди собрались здесь потому, что захотели познакомиться именно с ним.

И он совсем не удивился, когда его попросили что-нибудь сыграть. В центр гостиной выкатили «Стейнвей», подняли крышку рояля.

Дэнни еще раньше предвидел, что в этот поздний час, после концерта, который потребовал от него полной самоотдачи, ему уже не удастся сыграть что-либо из серьезных классических произведений на должном уровне. А потому он приготовил небольшую jeu d'esprit [47]47
  Легкую шутку (фр.).


[Закрыть].

Прежде чем сесть к инструменту, он произнес краткую речь.

– Дамы и господа, – начал он, – я бы мог до бесконечности благодарить всех, кто помогал мне в моей жизни. Поэтому простите, если я назову только двоих. Во-первых, это мистер Харок, который верил в мою звезду и поддерживал меня все это время…

– Прошу прощения, мой дорогой мальчик, – пошутил импресарио, – это ты меня поддерживал все это время.

– И если Ленни не возражает, ему я бы выразил свою признательность, сидя за роялем.

Дэнни начал играть фортиссимо первые аккорды вступления фортепьянного концерта, который он исполнял сегодня вечером. А потом сразу же перешел к джазовому попурри на тему мелодий из «Вестсайдской истории» Леонарда Бернстайна.

Публика пришла в восторг и не отпускала Дэнни от инструмента.

– А что теперь играть? – спросил Дэнни простодушно. – У меня иссякли мелодии.

Бернстайн улыбнулся и предложил:

– Может, вы и с другими поступите точно так же, как только что обошлись со мной?

Дэнни кивнул, снова сел за инструмент и почти полчаса выдавал импровизации на музыку из «Моей прекрасной леди» в джазовой обработке, а также на темы известных песен Коула Портера, Роджерса и Харта и еще Ирвина Берлина. В конце концов он взмолился, чтобы его отпустили.

Чуть позже тем же вечером к нему подскочил какой-то проворный тип, похожий на чиновника, и, размахивая перед ним визитной карточкой, стал нашептывать ему на ухо, что неплохо бы записать на пластинку все те импровизации, которые он исполнил сегодня.

Как только этот человек отстал от него, к Дэнни приблизилась весьма элегантная брюнетка и заговорила приятным голосом:

– Мистер Росси, я получила огромное удовольствие от вашего выступления. Надеюсь, нам с Джеком удастся как-нибудь заманить вас к себе, чтобы вы пришли и поиграли в Белом доме.

Борясь с усталостью и будучи немного навеселе, Дэнни сначала просто вежливо кивнул и сказал:

– Это очень мило. Большое спасибо.

И только когда эта особа грациозно повернулась и удалилась прочь, до него вдруг дошло, что он разговаривал с супругой самого президента Соединенных Штатов Америки.