Текст книги "Вспышка над головами (ЛП)"
Автор книги: Энни Карлайл
сообщить о нарушении
Текущая страница: 8 (всего у книги 11 страниц)
Глава 13
Грейди
T
ветер меняет свое решение в четверг, потому что, очевидно, все важное в моей жизни теперь происходит по четвергам.
Через четыре дня после реки прогноз, который был угрожающим всю неделю, наконец-то подает документы: предупреждение о красном флаге, устойчивый северо-западный ветер, влажность, выражающаяся однозначными цифрами, влажность топлива где-то между "высушенной в печи" и "оскорбительной". Элк-Крик, который мы повергли в уныние, снова встает на ноги. В первые два часа он пересекает свою собственную линию сдерживания на северо-восточном углу и устремляется к хребту к востоку от города, как будто читает нашу почту и точно знает, где у нас проблемы.
С наступлением темноты его можно увидеть с Главной улицы.
Это та часть, которая меняет город. Не цифры площадей, не рекомендации. Это как сойти с Водораздела с чашкой "на выход" и посмотреть поверх церковного шпиля на оранжевое пятно, лежащее вдоль хребта, как второй, худший закат, и понять, что у абстракции теперь есть адрес. Первую ночь Коппер-Ридж проводит, повернувшись лицом кверху. Рекомендации по эвакуации распространяются на все районы к востоку от устья каньона. Телефонное дерево миссис Дельгадо активируется и, как сообщается, опережает систему оповещения округа на сорок минут.
Мы идем на работу.
Двадцатичасовые смены, я имею в виду двадцать. Моя бригада перерезает линию на восточном фланге, в то время как люди Бека обеспечивают защиту сооружений в разбросанных домах ниже каньона, и координация между нами такая, что вы не сможете обучить две бригады. Оно растет, как плесень или дружба. Три месяца общих отсеков и общих обедов, а "Ривера чили" делает свою дипломатическую работу, и теперь Кэл предугадывает, куда направится моя команда saw, еще до того, как я заканчиваю радиосвязь, и я знаю, не спрашивая, какие структуры Бек проверит в первую очередь, а Диас и Бек ведут полноценный разговор, состоящий из четырех слов и карты.
Вторая ночь – это та, о которой в этом городе будут говорить всю зиму.
Ветер дует в устье каньона в 01.00, потому что пожарные читают карты и относятся к этому грубо. Одиннадцать домов стоят на двух дорогах ниже контрольной линии, восемь из них пустуют, три из них недавно и неохотно пустуют, и огонь прорывается сквозь заросли жуков на склоне выше со звуком, похожим на товарный склад. Двигатели Бека установлены на конструкциях. Келлер поднимается по отрогу дороги в качестве дозорного, потому что, когда кольями становятся строения и недосыпающие люди, ты выставляешь своих лучших зорких и дважды проверяешь пути отхода, а затем моя команда выжигает траву между бульдозерной полосой и дорогой, используя факелы, работающие в темноте, забирая топливо до того, как огонь успеет его израсходовать. Мы сжигаем вещи, чтобы спасти их. Прошло тринадцать сезонов, но эта часть по-прежнему кажется самой близкой к волшебству.
Это громкая, горячая, точная работа, и в середине ее голос Кэла доносится по каналу tac с подъездной дорожки, где он заливает пеной чей-то баллон с пропаном.
“Кто-нибудь еще заметил, что небо становится фиолетовым? Похоже на синяк. Природа невероятна”.
– Работаю, – говорю я.
“ Понял. Просто это действительно нечто.
Это Кэл. Каждый раз не вовремя, специально, потому что команда, которая смеется, не сжимается в кулак, и Бек позволяет ему побегать, потому что это работает. Примерно в 03: 30 ветер стихает, выгорание продолжается, и завершающий забег поражает нас до черноты и истощает, переходя с рева на шипение, как спор, теряющий обороты. Все одиннадцать сооружений заканчиваются утром. Ривера вкатывается на рассвете с холодильником для буррито на завтрак, паркуется на подъездной дорожке, которую мы сохранили, и говорит “Нет” первым трем людям, которые пытаются организовать раздачу, которая каким-то образом организует раздачу.
Пожар серьезный. Никто им не занимается. В этом нет противоречия. Это единственный способ для любого из нас оставаться работоспособным.
День второй, то, что считается обедом, Дерек обходит очередь отличников, привалившихся к багги, и принимает оценки, как специалист по претензионной работе.
“Пул активен”, – объявляет он. “Большинство MRE потребляется containment. Бай-ин – пять баксов. Я отслеживаю это. ” Он постукивает по своему шлему, где у него, по сути, прикреплен листок учета.
“Какая у меня реплика?” Спрашивает Наварро.
“ Ты фаворит. Три к двум.
– Я оскорблен.
– Ты сейчас ешь четвертую порцию.
– Это мой третий.
– Я смотрел, как ты съедаешь один за четыреста, как будто это секрет.
“ Это был завтрак. Завтрак не учитывается в общей сумме, то есть, это означало бы, что в системе, которая учитывает завтрак, нет целостности ”.
Дерек что-то пишет на шлеме. Ухмыляется. Движется вдоль строя.
Келлер, который произнес, возможно, девять слов с тех пор, как началось мероприятие wind, поднимает взгляд от своего макарон с чили.
“Он обменял мне на это фонарик”, – говорит он. “Это перестало быть бассейном. Это рынок”.
Тай, проезжающий мимо со свертком шлангов, даже не сбавляет скорость. Вот и все событие. Самый тихий человек на станции 7 слышит фразу "это рынок", кивает, как судья, принимающий решение суда низшей инстанции, и продолжает идти, а Наварро так сильно смеется, что ему приходится сесть в темноте.
Вот что я имею в виду. Огонь овладевает нашими руками и легкими двадцать часов в сутки. Остального ему не дано.
Мой телефон находит ночной бар на ридже.
Марен: Ваш пожар в новостях. Настоящие национальные новости.
Я: это не мой огонь
Марен: Именно это сказал бы человек с огнем.
Марен: Шкала от 1 до потолка?
Я: здесь нет потолка. только небо.
Марен: Стихи. Ты, должно быть, устала.
Я убираю телефон и не задумываюсь, почему я ответил ей за четыре секунды с линии огня, когда раньше мне требовалось три дня, чтобы добраться до мотеля.
День третий, 03:00, я нахожусь на станции 7 для шестичасовой перезагрузки, стою на кухне, пока Бек варит кофе, это выражение я использую вскользь, а он использует с гордостью.
Он протягивает мне кружку. Я пью, потому что в 0:300 третьего дня соревнований wind – это норма для хорошо отдохнувших. На вкус это как ботинок, который прошел через некоторые испытания с момента первой загрузки. Мне все равно приходится скорчить гримасу, потому что Бек говорит: “Это сильно”.
“Это что-то”.
Он воспринимает это как согласие, и это единственный способ, которым Бек воспринимает что-либо в отношении своего кофе. Мы стоим в темной кухне, из дежурки доносится бормотание радиопередач, двое усталых мужчин держат в руках горячую жидкость, и это хорошая тишина, рабочая. И тогда он делает это. Не заводится. Бек не заводится.
“Родригес получил одобрение бюджета на другую линейную позицию этой осенью”, – говорит он, глядя на доску дежурств вместо меня. “Нам мог бы понадобиться кто-то с опытом работы в дикой природе в постоянной команде. Если тебе когда-нибудь надоест быть туристом”.
Кружка останавливается на полпути ко рту. Я натягиваю улыбку, потому что усмешка рассчитана именно на это.
“Строительные работы”, – говорю я. “Тебе придется научить меня, какой конец гидранта является передним”.
– Мм, – говорит Бек.
“ Кроме того, я тебе не по карману. Я предмет роскоши федерального значения.
“ Конечно. Он споласкивает кружку и неторопливо ставит ее на подставку. – Предложение не истекает.
Он уходит. Вот и все. В этом-то все и дело. Четырнадцать секунд разговора в темной кухне, как будто это ничего не значит, как будто это не открытая дверь в доме, о котором я всем говорю, что я просто в гостях.
Я отшучиваюсь. Я очень хорошо умею отшучиваться. Три года практики, техника элитного уровня. Я отшучиваюсь и иду валяться на своей койке пять часов, и предложение приходит вместе со мной, и оно не вызывает смеха.
Это сидит у меня в груди, как уголек в яме от пня, для чего и существует уборка, уголек, который ты должен выкопать и утопить, потому что он переживает ночь и все воспламеняет заново. Постоянный экипаж. Станция 7. Город, где продавец кофе знает меня , бармен кормит меня, а женщина из клиники нарочно пьет не из той кружки.
Я не думаю об этом.
Я думаю о ветре. Ветер, и задания в отделе, и тот факт, что слово "турист", слетевшее с губ Бека, выполняло примерно четыре задания, а Бек не из тех, кто тратит впустую даже одно задание на слово. Он наблюдал за мной в течение трех месяцев, а затем оценил всю ситуацию за четырнадцать секунд.
Я не думаю об этом.
Уголек не согласен.
На койке фанерный потолок мне ни к чему. Дэнни говорил, что крутые парни не увольняются, они просто пропускают один сезон и узнают, что такое стулья. Он рассказал это как страшилку. В течение трех лет я повторял это себе одним и тем же способом, предостерегающую историю, причину продолжать двигаться: не останавливайся, Салливан, остановка – это то, как тишина захватывает тебя. За исключением того, что я останавливался все лето. Небольшие остановки. Дверной проем клиники. Урок переливания. Кухонный пол. Тишина настигла меня несколько недель назад, я все еще здесь, и ничто во мне не сгорело дотла.
Я сплю пять часов без помощи потолка. Все бывает в первый раз.
Слоан сама разжигает огонь.
Я получаю отчеты о том, как все происходит в этом городе, боком, ото всех. Клиника превратилась в полевой госпиталь для перемещенных лиц: эвакуированные собаки размещены в конурах, амбарные кошки в смотровой, чья-то игуана в кладовке под обогревательной лампой, которую Джанет расценивает как личное оскорбление. Слоан координировала перемещение скота из консультативной зоны, скота Моррисона – на ярмарочную площадку, лошадей Бреслина – на ранчо к западу от реки, за один день, из кузова своего грузовика с планшетом и голосом, который владельцы ранчо, очевидно, решили, что это федеральный закон. Ламу Луи перевели в первый день в знак протеста, и всю дорогу он плевался на запад со своей обычной точностью, то есть не попал ни во что, во что целился. Кэл с благоговением описывает мне всю операцию, и Кэл видел, как я ем огонь на гребне холма.
Наши пути пересекаются дважды за четыре дня. Вот что оставляет вам пик сезона.
Первый раз – на станции, на третий день. Во время нашей перезагрузки подъезжает ее грузовичок с ящиком медикаментов для моторной компании, аптечкой, которой они с Ханной занимались все лето, и я заношу ее из багажника, потому что моим рукам нужен повод.
“Ты должен был спать”, – говорит она. На ее рукаве пепел, а за ухом ручка, которую, готов поспорить на деньги, она искала.
– Предполагается, что ты ветеринар по мелким животным.
“У меня их множество. Вчера одной из них была игуана”. Она окидывает меня оценивающим взглядом, быстрым и полным. “Вода, а не просто кофе. И съешь что-нибудь, что не было вынуто из пакетика из фольги”.
–Да, мэм.
Секунд сорок, может быть. Диас звонит из залива, и ее радио работает, и в этой версии "Этого дня" нет места. Она сжимает мое запястье один раз, выше линии перчатки, где обнажена кожа, и это звучит как целая беседа. Затем она возвращается в грузовик.
–Ручка у тебя за ухом, – говорю я.
Она проверяет. Так и есть. “Это уже третий за сегодня”, – говорит она, обращаясь то ли ко мне, то ли к загону, то ли к ситуации в целом, и уезжает, а я стою на стоянке, ухмыляясь ничему, пока мимо не проходит Наварро и не говорит, что мое лицо смущает съемочную группу.
Второй раз – Водораздел, четвертый день, 22.00. Обе команды, пошатываясь, входят в одно и то же окно перезагрузки, и Большой Джим проходит через комнату со спокойствием человека, управляющего сортировочной палаткой, решающего, что всем есть. Он замечает меня и поворачивается к кухне. “Бургер”. Он видит, как Слоан входит следом за мной, в волосах у нее дым от неподходящей близости, собака следует за ней, как за сотрудником, и говорит: “Два”.
Мы оказываемся в баре бок о бок, слишком измученные, чтобы говорить. От нее пахнет дымом и антисептиком. На ее левом предплечье повязка, и она отмахивается, прежде чем я заканчиваю вдыхать, чтобы спросить. Верховая рыба оценивает нас обоих.
– Привет, – говорит она.
– Привет, – говорю я.
Ее плечо прижимается к моему и остается. Большой Джим кладет на стол два бургера и одним экономным покачиванием головы отказывается от денег ни у кого из нас, и мы едим, прислонившись друг к другу за стойкой, пока пес хозяйничает в зале, как младший сенатор.
– Ты ужасно выглядишь, – говорит она, закусывая картошкой.
– У тебя есть повязка.
“ Профессия. Мы с коллегией по животноводству разошлись во мнениях по поводу геометрии. Она с хирургической точностью обмакивает следующего малька. “Ешь свой бургер”.
Вот что мы получаем на этой неделе. Сорокаминутные перерывы, общая усталость, ее плечо прижато к моему, пока музыкальный автомат исполняет что-то заунывное в новой тональности. Этого не должно быть достаточно. Учитывая последние три функционирующих нейрона, которые у меня есть, я подвожу итоги: я меньше устал в своей жизни и ни разу так не уставал.
Она возвращается в клинику в 22:40, потому что у чьего-то эвакуированного ретривера послеоперационный период, и она не доверяет швам. Я смотрю, как отъезжает ее грузовик. Когда я оборачиваюсь, Кэл сидит на табурете рядом со мной, материализовавшись на пути Кэла, с рутбиром в руках, который он определенно заказывал не потому, что так решил Большой Джим.
“ Ты же знаешь, что мы тебя видим, верно? – спрашивает он.
–Что видишь?
“То, когда ты притворяешься, что с тобой все в порядке, в то время как все твое лицо выражает совсем другое”.
“Мое лицо делает одно”.
“Твое лицо делает примерно шесть вещей, и ни одна из них не является ‘в порядке’. ” Он поворачивает рутбир на четверть оборота. На секунду спортивный комментатор замолкает, и остается только Кэл, уставший, как и все мы, и смотрящий на дверь, из которой она вышла. “Шестьдесят часов наблюдения за тем, как вы двое передаете друг другу припасы и опираетесь друг на друга, как строительные леса. Я даже больше не веду записей. Анализировать больше нечего. Анализ завершен”.
“Кэл”.
“ Я просто говорю, что данные получены. ” Он допивает рутбир. Спортивный комментатор появляется, как гаражная дверь. “Также рухнул рынок MRE у Дерека. Келлер загнал "Чили мак" в угол, а Наварро оспаривает правило о завтраке в арбитраже. Там Дикий Запад ”.
Я не отвечаю ни на одну половину. Обе половины все равно заканчиваются.
Рассвет, пятый день, и ветер, наконец, иссякает.
Я нахожусь на гребне вместе с Диасом, когда это происходит, и вы можете почувствовать это еще до того, как приборы согласятся: порывы ветра теряют свою остроту, столб дыма выпрямляется, а затем откидывается назад над чернотой, как будто он тоже устал. Всю ночь линия обороны удерживалась на северо-восточном углу, выгорание охватило траву каньона, на которую рассчитывал огонь, и теперь весь восточный фланг превращается из боя в рутинную работу. Математика сдерживания начинает работать в нашу пользу впервые за пять дней. Под нами бригады зачистщиков уже устанавливают решетки, и поднимающийся вверх дым – ленивый, натруженный вид.
Ниже – Коппер Ридж. Все еще стоит. Целый.
Свет становится розовым и отфильтровывается пеплом, и отсюда я вижу все очертания этого места, реку, делающую изгиб, колокольню, Главную улицу, тянущуюся по всей длине, как позвоночник. Неоновая вывеска "Водораздела" все еще горит, потому что Большой Джим всю ночь дежурил на пересменках. А в дальнем конце Мэйн, достаточно маленьком, чтобы я мог дотянуться до него большим пальцем, находится клиника. Одно окно на втором этаже. Она там, внизу, спит или притворяется спящей, с послеоперационным ретривером внизу и собакой точно по центру ее кровати, а моя кружка, из которой я пью сейчас, стоит в ее шкафчике слева от раковины.
Первая тишина за три года, которая не причиняет боли, – там, внизу.
“Хорошая реплика”, – говорит Диас рядом со мной. От Диаса это вступительная речь.
Я уже составляю план дня в своей голове. Проложи черную дорожку вдоль каньона, пройдись по краю, где земля еще теплая, дай знак отделению, и, может быть, если огонь сдержит свое слово, укради четыре часа и съезди в дальний конец Мейн-стрит с кофе, который я на этот раз приготовил медленно и правильно.
У меня потрескивает рация.
“Салливан, Диас”. Диспетчерская ретранслирует, затем подключается канал суперинтенданта, и я знаю, что это такое, еще до того, как появляются слова, потому что я слышал точно такой трафик в конце каждого сезона на протяжении тринадцати лет. “ Ротация подтверждена. Демобилизация через десять дней, перевод на юг, последует инструктаж. Подтвердите копию.
Десять дней.
Диас смотрит на меня. Одно лицо, полный вес.
Огонь под нами разгорается. Город внизу просыпается. Где-то там, внизу, клиника, и доска, и две недели, которые только что превратились в математическую задачу с моим именем на ней, и тринадцать сезонов моей жизни на одном канале, в которых меня просят подтвердить копирование, а ответ – одно слово, и я повторил его десять тысяч раз.
Я смотрю на город.
Я не беру трубку.
“Салливан”, – снова говорит радио.
Я не беру трубку.
Глава 14
Слоан
T
пожар локализован на восемьдесят процентов, и Большой Джим кормит город посменно, а я сижу в "Водоразделе" в девять вечера и ем бургер, который не заказывал, потому что заказ – это не услуга, предоставляемая этим заведением.
Большой Джим поставил это передо мной с видом, который я бы назвал диагностическим, и добавил тарелку картошки фри, которую я тоже не заказывал, что в устах Большого Джима означает, что он слышал что-то, чего не слышал я.
Во всем помещении возникает свободное, звенящее ощущение, будто наконец-то выдохнули задержанные. Обе съемочные группы разбросаны по нему в различных вертикальных положениях. Джемма спит, сидя в угловой кабинке с открытыми глазами – навык парамедика, о котором я собираюсь спросить позже. Ривера объясняет кому-то, что чили мягкий, хотя это не так. Собака лежит под моим стулом, расположившись с профессиональной точностью животного, которое точно знает, куда падает картошка фри.
Город сделал это. Горный хребет почернел, и дома стоят, и никто не пострадал, кроме швов и дыма, и на один вечер все в этом баре могут быть просто, глупо счастливы.
Дерек приходит за деньгами. Пул MRE, очевидно, завершился скандалом, победой, отмеченной звездочкой, официальным протестом, решением Диаса, состоящим из одного слова, и Дерек теперь сводит счеты в баре с мрачным удовлетворением человека, которому выгоден любой исход. Он останавливается у моего табурета, рассматривает меня и ни о чем не просит, хотя от Дерека это букет.
“Актив”, – говорит он, кивая на собаку под моим стулом.
“У него проблема с именем, а не с именем”.
– Имущество, – повторяет Дерек, как человек, исправляющий земельный акт, и идет дальше.
Грейди здесь нет. Оформление документов на дембель, сказал кто-то, подготовка к брифингу, административный хвост пожара, которого публика никогда не увидит. Я не слежу за дверью. Я ощущаю дверь так же, как вы ощущаете кардиомонитор, беспристрастно, профессионально.
Кэл садится на табурет рядом со мной с корзинкой луковых колец и хронометражом человека, который кружил над воздушным пространством в ожидании разрешения.
“Десять дней”, – говорит он. “Диас подтвердил замену. Наши крутые друзья уезжают”.
Он говорит это так, как Кэл сообщает всю важную информацию, небрежно, не переставая жевать, глядя вперед, как будто читает табло. И тогда он делает то, что говорит мне о том, что это никогда не было случайным: он наблюдает за моим лицом.
Я ничего ему не даю. Это навык. Я подвергал эвтаназии любимых животных за кухонными столами и сохранял ровный голос, когда вокруг меня распадалась семья; мужчина на барном стуле не расколол меня. Я беру картошку фри. Я ем жаркое.
“Перевод на юг”, – добавляет Кэл. “Брифинг завтра”.
“В этом вся работа”, – говорю я. “Сезон пожаров еще не закончен, он только что закончился здесь”.
–Угу, – говорит Кэл.
Я ем еще одну картошку, и теперь у нее нет вкуса, но вам понадобятся приборы, чтобы это определить, а Кэл Ларсен, кем бы он ни был, не подходит для приборов.
Вот только он продолжает смотреть на меня, и чем дольше я не реагирую, тем больше выражение его лица становится таким, какого я никогда на нем не видела. Падает, немного. Кэл ожидал реакции. Кэл хотел реакции, потому что реакция – это информация, и никакая реакция не является худшей информацией, и он свободно владеет именно этим диалектом молчания. Он составил словарь.
“ Он знает номер, ” говорит Кэл тише. Сейчас не спортивные передачи. – С рассвета.
С рассвета. Сейчас девять вечера.
– Спасибо за кольца, – говорю я, вытаскивая одно из его корзинки, устойчивое, как стендовый тест, и Кэл позволяет мне выйти, что является самым добрым поступком, который он сделал за все лето.
Десять дней. Я знал это. Я знаю это с июня; временное было первым словом, которое кто-либо из нас когда-либо произнес, словом, о котором мы договорились, словом, которое я привел. Но знать что-то абстрактно и слышать это с прикрепленным номером – это разные медицинские события. Число конкретное. Число вписывается в предложение.
Через десять дней его здесь не будет.
И он знает об этом с рассвета, и я слышала это от Кэла.
Он приходит на следующий вечер с ополаскивателем для ушей собаки и пакетом корма, который собаке, как он делает вид, не нравится, и он не упоминает об этом.
Я наблюдаю, как он не упоминает об этом в течение двух часов. Он варит кофе у меня на кухне, снова наливая слишком быстро, и протягивает мне чашку с чем-то, что выглядит как кофе и не выдержало бы экспертной оценки. Он рассказывает мне о Холлисе, который прислал команде открытку и коробку груш с запиской: “Это все еще самый страшный пожар, который я видел со своего крыльца”. Разговаривая, он поглаживает живот собаки ботинком. Он теплый, забавный, настоящий и непринужденный, и слово "ротация" никогда не слетает с его губ.
Я открываю перед ним двери. Я не горжусь своим методом, но я весь вечер открываю перед ним двери: широкие, очевидные, сконструированные клинически.
– Сезон заканчивается, – говорю я, возвращая ему ужасный кофе.
“Огонь так не думает. В Айдахо есть сложное горение, которое представляет собой целую личность”.
– Что у вас дальше, ребята? – спросил я.
“Спи”, – говорит он и ухмыляется. “Наварро говорил об озере. Никто не знает, о каком озере. Мы перестали спрашивать”.
Он проходит мимо каждой двери. Вежливо. Умело. То, как я все лето наблюдал, как он проходит мимо самых сложных вещей, с шармом вместо раствора. Я мог бы просто спросить. Предложение существует. Оно состоит из семи слов. Я говорил скорбящим владельцам ранчо перед завтраком вещи и пострашнее. Я этого не говорю, потому что провожу эксперимент, и у эксперимента есть гипотеза, и гипотеза подтверждается в режиме реального времени по всей моей кухне.
День второй, то же самое. Он появляется в перерыве между заданиями на дембель, пахнущий соляркой и солнцезащитным кремом. Он чинит торчащую петлю в четвертой конуре, чего я никогда не просил его делать. Он неправильно варит кофе. Он целует меня у двери, как человек, которому некуда идти, а ему нужно быть где-то через девять дней, и он не говорит этого.
Вот что я знаю о Грэйди Салливане с точки зрения диагностики после лета наблюдений. Он храбр во всем, кроме концовок. Он не выбирал переезжать в Коппер-Ридж; его прислал сезон. Он тоже не захочет уезжать оттуда. Он просто позволит машине делать это, ротации, переназначения, календарю, как он позволял это каждый год в течение трех лет, потому что, если уход – это ничье решение, то в этом никто не виноват, и ему никогда не придется стоять в дверях и прощаться с кем-либо в лицо.
Он собирается бежать. Он бежит прямо сейчас, на моей кухне, в реальном времени, с этой ухмылкой.
Я узнаю эту технику. Она моя.
Я сделал это в Бозмене с расторгнутым договором аренды вместо разговора. С тех пор я делал это в каждом городе, the vanishing выглядели как профессионализм. Впервые наблюдая за этим с принимающей стороны, я, наконец, понимаю, за что я должен извиниться примерно перед шестью почтовыми индексами: это не воспринимается как доброта. Это читается как получение брошюры от кого-то, кого ты любишь.
В ночь, когда он уезжает, после того как его задние фонари освещают стоянку, я некоторое время стою у окна.
Затем я открываю ноутбук, открываю приложение Durango и на этот раз печатаю.
Контактная информация. Номер лицензии. Сертификаты. Поле доступности – это то, что делает это реальным, это всегда поле доступности, и я заполняю его, не переставая ничего чувствовать, потому что я, прежде всего, профессионал.
Если он уходит, я уйду первой. Однажды я стояла на крыльце и смотрела, как кто-то, кого я люблю, едет к пожару, и после этого я проводила каждое воскресенье в ожидании телефонного звонка, а потом в одно воскресенье раздался чей-то другой голос. Теперь я знаю, как это работает. Ты не ждешь на крыльце. Ты опережаешь уходящих до двери.
Я нажал отправить в 11:42 вечера
Собака со своего места у двери поднимает голову и смотрит на меня.
– Не надо, – говорю я.
Он не вздыхает. И это самое странное. Он просто наблюдает за мной, насторожив уши, в то время как электронное письмо с подтверждением приходит с небольшим звоном, который звучит громче, чем есть на самом деле.
Я отправляю сообщение Бекке, прежде чем закрыть ноутбук, потому что эмодзи с ее обеспокоенным лицом накапливаются с июля, как непрочитанные заказные письма, и потому что сообщение своему старому другу – это то, что делает дело официальным.
Я: нахожусь на шестимесячной стажировке в Дуранго. Все хорошо.
Бекка: ты делаешь то, что нужно
Я: Я обдумываю свою профессиональную траекторию.
Бекка: ты ДЕЛАЕШЬ то, что НУЖНО
Я перенес телефон в другую комнату. В последнее время здесь стало слишком тесно для тех, кто путешествует налегке.
Доктор Фенн звонит в восемь утра следующего дня, и я отвечаю как выспавшийся человек.
Ее бедро официально очищено. Она возвращается через неделю после понедельника, и это совпадение с расписанием настолько аккуратным, что кажется, будто оно составлено куратором: практика возвращается к своему владельцу почти в тот же день, когда команда hotshot переезжает на юг. Календарь у всех совпадает. Все лето складывается само собой, как карточный стол.
“Я посмотрел на цифры”, – говорит доктор Фенн после обсуждения логистики. “Этим летом практика расширилась. Новые клиенты, работа на ранчо, рекомендации в Грейндж. Это ты, и не спорь со мной, я читал графики. Нарочитая пауза. “Это было дело двух ветеринаров, прежде чем у моего бедра появилось свое мнение. Что бы вы подумали о разговоре, когда я вернусь? О том, что практика больше не превратится в шоу с участием одной женщины ”.
Слово партнерство не произнесено. Оно огромно и недосказано.
Все в моей груди замирает и в то же время очень громко.
“ Я согласился на работу, ” говорю я. – В Колорадо. Шесть месяцев.
“Ах”, – говорит она. В этом нет упрека, что еще хуже. “Хорошо. Это сохранится. В любом случае, поговори со мной, прежде чем уйдешь.
– Я попробую, – говорю я, и мы оба знаем, что именно так люди говорят, чтобы смягчить “нет”, и она позволяет мне это, а я вешаю трубку и стою в смотровой, где однажды без разрешения переставил ее хранилище, и говорю вслух, ни к кому не обращаясь: “Ты в порядке”.
Зал, который слышал, как я говорил это раньше, отказывается подтвердить.
Выход занимает два дня, потому что у меня это хорошо получается.
Я делал это дюжину раз. Существует протокол, и суть протокола заключается в следующем: заметки о переходе для каждого активного пациента, напечатанные в алфавитном порядке. Отметьте сложные случаи. Распечатайте сводки о передаче. Сверьте журнал регистрации лекарств. Упакуйте личные вещи, которые поместятся все в одну коробку по дизайну. Протрите стойку. Я профессиональный временный работник. Я могу уйти до того, как расставание причинит боль. Вот и весь набор навыков. Это написано в моем резюме другими словами.
Я тоже не звоню Грейди, чтобы рассказать ему о докторе Фенне. Замечу для протокола: он не единственный в этом городе, кто умеет не упоминать. Мы могли бы провести семинар. Мы могли бы вести его совместно, в разных комнатах.
Осложнения небольшие и повсюду, как заусенцы.
Джанет находит причины, чтобы все утро находиться у моего конца прилавка. Она ничего не говорит. Джанет, у которой есть комментарии по поводу погоды, парковки, морального облика представителей наркоконтроля, абсолютно ничего не говорит и смотрит на меня поверх очков примерно каждые одиннадцать минут, и к полудню я признался бы почти в чем угодно за один слог ее мнения. Она приносит мне кофе, который я не просил в два часа. Он из гущи Пик. Черный, без сахара. Я благодарю ее, и она говорит “Мм” поверх бокалов, и на этом прощание заканчивается.
Парень из магазина кормов заходит за кормом для кроликов и спрашивает, во сколько открывается клиника по субботам: “Ну, знаете, осенью”, и я слышу, как я говорю, что доктор Фенн вернется до осени, и смотрю на его серьезное лицо, когда он подсчитывает и приходит к ошибке, и он говорит: “О”, – тоном человека, который обновляет файл, который не хотел обновлять.
Нарисованная мелком лошадка достается из холодильника. Это единственная вещь, выставленная во всей квартире, лошадь, нарисованная в виде собаки в шляпе, спасибо, что спасла мне жизнь решительными заглавными буквами девятилетнего ребенка, и для того, чтобы взять один лист бумаги, не нужно сидеть на кухонном полу, а я на кухонном полу не сижу. Я кладу его в коробку ровно, между двумя книгами, чтобы он не сгибался.
На поилке для собаки написано SMOKY в Keller's Sharpie. Это не мое, чтобы упаковывать. Здесь почти ничего не мое, чтобы упаковывать. Два года я проектировал свою жизнь именно для этого, и все идет по плану, а мне все время приходится останавливаться, класть руки на стойку и дышать как человек, который никогда раньше этого не делал.
Наконец, белая доска. Дата возвращения доктора Фенна, дата контракта, выделенная синим цветом в углу, восемь недель арифметики посередине, где я продолжал подсчитывать цифры, как будто цифры могли изменить свои показания. Я беру ластик и вытираю его дочиста четырьмя мазками.
“ Вот, ” говорю я пустой доске. – Математика закончила спорить.
Вытертая доска выглядит так же, как все доски в каждой клинике в каждом городе, который я когда-либо покидал, в этом смысл системы, и система работает, и я стою там минуту с ластиком в руке, как будто забыл, для чего он нужен.
