Текст книги "Вспышка над головами (ЛП)"

Автор книги: Энни Карлайл

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 11 страниц)

“ Ты не обязан, ” говорю я. “ Я имею в виду, сегодня вечером. Я пришел сюда не для того, чтобы...

“ Я знаю, зачем ты пришел сюда. Она пересекает комнату и подходит ко мне. Кладет руку мне на грудь, поверх того места, которое дрожало. “Ты уверен?”

Я задавал этот вопрос сотни раз. Мне его ни разу не задавали.

“ Да, ” говорю я, и мой голос звучит тихо и замедленно, так, как он звучит только рядом с ней. – Ты?

“Я не делаю того, в чем не уверена”, – говорит она, и я намеренно слышу в этом фразу "Первая ночь".

Это совсем не похоже на первую ночь.

В первую ночь прорывало плотину. Это медленно. Это ее руки снимают с меня рубашку, как будто каждая пуговица – это отдельное решение, которое она принимает, а лампа создает один теплый круг по всему миру. Когда я укладываю ее на слишком маленькую кровать, во мне нет никакой спешки. Возможно, это самое новое чувство, которое я когда-либо испытывал. Я был в движении всю свою сознательную жизнь. Сегодня вечером движение исчезло, и то, что скрывается под ним, оказывается вот чем: внимание.

Я касаюсь губами ее ключицы. Я узнаю звук, который она издает, когда я беру в рот ее грудь, то, как ее дыхание становится прерывистым, когда мой большой палец касается ее соска, то, как она произносит мое имя, словно поправляя, когда я останавливаюсь. Ее руки скользят по моей спине, находят шрам на предплечье и сжимают его, намеренно, как будто она включает его в себя.

“ Все в порядке? – Спрашиваю я, стоя у ее бедра, потому что буду спрашивать до тех пор, пока она будет отвечать.

“Чрезвычайно”, – говорит она. Затем, затаив дыхание, когда каркас кровати хрустит костяшками пальцев под нами: “Эта кровать ненавидит нас”.

“Это научит”.

Ее тихий смех, а потом на какое-то время больше никаких шуток, потому что я прижимаюсь губами к тому месту, где она нежнее всего, и остаюсь там, терпеливый, точный, пока она не кончает, запустив пальцы в мои волосы, и мое имя не приземляется где-то надо мной, как погода.

Когда я, наконец, опускаюсь на нее и медленно толкаюсь внутрь, мы оба выдыхаем, как один долго сдерживаемый вздох, я останавливаюсь.

Полностью, прижавшись лбом к ее лбу, с открытыми глазами. Неподвижно.

Раньше я думал, что эта тишина была чем-то вызвана ею. Какая-то уловка ее серьезности. Но это мое, это всегда было моим, погребенное под тремя годами бегства, и она просто первый человек, который сделал возможным безопасно остановиться. Она смотрит на меня снизу вверх, обхватывает руками мое лицо, видит весь инвентарь, десять футов, радио, сорок минут, а она все еще здесь. Оказывается, вот что значит быть известной. Ужасно. Затем ужас сгорает, и под ним скрывается облегчение, огромное, структурное. Я двигаюсь, потому что оставаться неподвижным перестает быть возможным.

Мы двигаемся медленно, пока замедление не становится само собой разумеющимся, ее пятки упираются мне в поясницу, ее звуки касаются моей челюсти, и когда ее тело напрягается, и она ломается во второй раз, она забирает мой контроль вместе с собой. Звук, который я издаю в ее волосы, – это не слово. Возможно, это ее имя. Возможно, мы расстаемся на три года.

После она лежит, приложив ухо к моему сердцу, как будто наблюдает за пациентом, а я держусь, и никто ничего не делает.

– Привет, – говорит она мне в грудь.

– Привет, – говорю я ей в волосы.

Мы почти засыпаем, когда дверь делает свое дело.

Дверь квартиры торчит в нижнем левом углу. Она ежедневно проверяет ее, не сбиваясь с шага. Очевидно, у собаки есть свой метод, потому что раздается глухой удар, пауза, второй, более решительный, и затем сорок пять фунтов коричнево-серого мнения проникают в щель и стоят в свете лампы, оценивая ситуацию.

– Нет, – отвечает Слоан, не поднимая головы.

Собака запрыгивает на кровать.

Кровать слишком мала для двух человек. Собака знает об этом. Собака не считает это своей проблемой. Он совершает полный оборот, опускается точно в географический центр матраса и вздыхает как профессионал, который наконец-то взял этот проект под контроль.

– Ты временный, – бормочет она ему, уже проигрывая, одной рукой хватая его за ребра.

Он пинает меня по почкам, устраиваясь поудобнее. Я не хочу с этим бороться, и вот так мы втроем оказываемся на матрасе, рассчитанном на полтора человека: ветеринар, собака и человек, который сегодня сказал правду впервые за три года.

Она засыпает первой. Потом собака, которая храпит, как маленький генератор. Я проснулся, но это другое пробуждение. На потолке над ее кроватью трещина по северному краю и пятно от воды, оставшееся с лета до нас обоих, и я не запоминаю это, чтобы пережить. Петля тянется к своему следу и не находит его. Дэнни все еще здесь. Дэнни всегда будет здесь. Но сегодня он не приговор, который мне вынесли. Он парень, который говорил со мной сквозь внутренний огонь, и горе от этого огромно, и его можно пережить, и разница между этими двумя фактами спит у меня на груди, зарывшись рукой в собачью шерсть.

Я закрываю глаза.

Воцаряется тишина.

Глава 12

Слоан

Я

просыпаюсь с собачьим локтем в позвоночнике и рукой пожарного на талии, и первое, что делает мой мозг, – проводит перепись населения.

Жильцов: трое. Рейтинг матраса: один, щедро. Собака заняла середину кровати и излучает тепло, как дровяная печь с собственным мнением. Грейди спит на внешнем краю, одной рукой поддерживая меня, как будто я то, что может откатиться, что является либо иронией, либо диагнозом, и еще слишком рано решать, что именно.

Он проспал. Это второе, что я отмечаю. Всю ночь не выныривал, никакой бдительности в три часа ночи, которую я наблюдал в нем с июня. Мужчина рассказал мне о худшем, что с ним когда-либо случалось, на полу моей кухни, а потом проспал восемь часов на кровати размером с большое банное полотенце.

И я удержал его. Это третье, и на этом перепись остановилась.

Вот в чем проблема удержания кого-либо в самый тяжелый момент: это особая процедура. Ее не существует в обычном варианте. Вы можете небрежно поцеловать кого-нибудь. По-видимому, вы можете небрежно проводить их вверх по лестнице в четверг. Вы не можете небрежно сидеть на кухонном полу, пока мужчина распадается на части у вас на плече, а затем к утру снова собрать себя в кого-то временного. У интимности этого есть название. Я не использую это имя. Название – это то, что разобьет мою осторожную жизнь в путешествиях на части, болтик за болтиком, и я сам построил эту жизнь, и я точно знаю, где находятся все болтики.

Белая доска находится в другом конце комнаты, над письменным столом. Я могу увидеть это с кровати, если приподниму голову над собакой, что собака со вздохом разрешает.

Окончательная оценка физиотерапевта доктора Фенн поступила в понедельник. С опережением графика, потому что, конечно же, она опережает график, женщина переставила собственное бедро, как будто это был чулан. Она возвращается через две недели.

Две недели. Дата контракта отмечена синим маркером в углу. Список Durango, все еще открытый, все еще не примененный, сидит в моем ноутбуке, как стул, который кто-то оставил для меня.

Дыхание Грейди за моей спиной меняется, его рука напрягается на полградуса, и он говорит мне в волосы: “Твоя собака храпит”.

– Это не моя собака.

– Скажи ему.

“ Он знает. У нас возникли разногласия с документами.

Он смеется, тихо и неторопливо, и встает, чтобы приготовить кофе, который он приготовит неправильно. Я смотрю, как он читает карточку, приклеенную к чайнику, как будто это инструктивный документ. Он слишком быстро наливает. Он всегда наливает слишком быстро. Я все равно его пью, и тот факт, что я все равно его пью, – это данные, которые я в данный момент отказываюсь интерпретировать.

У двери, одетый, он останавливается. Что бы ни перестроилось в нем прошлой ночью, это видно отсюда, какой-то груз лег на землю или, по крайней мере, установлен по-другому.

– Привет, – говорит он.

– Привет, – говорю я.

“Спасибо”. Два слова, произнесенные замедленно, голосом, который не исполняется. Потом он уходит на станцию, а я стою в своей квартире с неправильно приготовленным кофе, собакой и доской, на которой мне делают математику, и говорю вслух, обращаясь ко всей комнате: “Хорошо, Слоан. Никому не паниковать”.

Собака вздыхает.

– Это касается и тебя.

Джемма появляется в клинике в десять с двумя чашками кофе от Peak Grounds, выглядя так, словно она это запланировала.

Она протягивает мне один. Черный, без сахара. Сеть разведки Мики остается безупречной. Затем она прислоняется к моему смотровому столу, делает глоток из своего бокала и говорит: “Ты уезжаешь через две недели”.

– Таков план.

– Ты выглядишь как человек, от плана которого тошнит.

Я прослушал версию этого разговора от Ханны. Ханна входит через боковую дверь с теплыми руками и позволяет вам самим разобраться в сути, как хороший диагност. Джемма паркует машину скорой помощи у твоей ноги.

“План прекрасен”, – говорю я. “План профессионально продуман”.

“ Мм. ” Она пьет кофе с энергией человека, изучающего меню на вынос. “ Ты знаешь, у меня когда-то был план. Когда я приехал в Коппер-Ридж, у меня была целая система. Приходи, делай работу, поддерживай стены на заданной высоте. У меня это отлично получалось. Спроси любого. Вообще-то спросите Бека, потому что он провел около года по ту сторону этих стен, стоя в непогоду, как лабрадор.

“Этот город рассказал мне эту историю в четырех вариантах”.

“Тогда позволь мне предложить тебе режиссерскую версию”. Она ставит чашку на стол, и энергетика меню на вынос остается именно там, где она есть, и именно это каким-то образом заставляет ее приземлиться. “Я думал, что стены защищают меня. В этом и заключалась вся подача. Держи всех на достаточном расстоянии, и ничто не сможет снова разлучить тебя. Вот то, о чем тебе никто не говорит”. Глоток, неторопливый, безжалостный. “Стены не удерживают горе. Оно уже внутри, с тобой. Он появился до того, как вы их построили. Все, что делают стены, – это следят за тем, чтобы, когда вы, наконец, сядете с ним на пол, вы делали это в одиночку ”.

В смотровой очень тихо.

– Я не горюю, – говорю я, и мой голос что-то делает на последнем слове, едва уловимое, и Джемма слышит это, потому что Джемма зарабатывает на жизнь сортировкой голосов.

Она не набрасывается. Она снова берет свой кофе.

“Хорошо”, – говорит она. “Тогда, чем бы ты ни занимался, ты делал это не в одиночку в течение двух лет, и ты собираешься ехать в Колорадо, чтобы продолжать не делать этого в новом почтовом индексе. Как медицинский работник, я бы назвал это планом лечения, который не работает. Как твой друг, я бы сказал, пей свой кофе, ты выглядишь ужасно ”.

У меня в груди что-то сжимается, когда кто-то называет то, чему я всю свою жизнь старался не давать названия. Это место расположено в середине грудины. У него есть размер. Это происходит сейчас, и моим рукам хочется чем-нибудь заняться, а на этом прилавке нет ничего, что нужно было бы делать, и я уже вытерла его дважды.

– У меня вызов на ферму, – говорю я.

Мне не нужно звонить на ферму.

“ Конечно, ” говорит Джемма, и доброта в ее голосе звучит хуже, чем спор. Она забирает обе чашки. У двери останавливается. “Для протокола, ты мне нравишься. Ты нравишься городу. Это не та ловушка, о которой ты думаешь”.

Я добираюсь до грузовика с ключами в руке и по большей части сохраняю профессиональное выражение лица. Я сижу на парковке, не заводя двигатель, смотрю на свои руки на руле и говорю вслух: “Ты в порядке”.

Руль не реагирует. И руль, и я оба знаем, что я лгу.

Я еду к реке.

Оуэн любил реки.

Это не совсем точно. Оуэну нравилось все, что заставляло человека чувствовать себя маленьким и ненадолго бессмертным – горы, стремнины, входные двери самолетов, – но спокойнее всего он чувствовал себя на реках. Он научил меня гадать по воде в то лето, когда мне было одиннадцать, когда я стояла в "Блэкфуте" в ботинках, слишком больших для меня. Скользкая вода означает камни. Швы означают пищу, если ты форель. Если вы не любитель форели, швы означают, что будьте внимательны. Мой брат оценивал каждую реку так, словно его знакомили с ней. Затем он ухмылялся. Затем, как правило, он принимался за дело.

Я паркуюсь там, где тропа спускается к гравийной насыпи под городом, и собака выливается из грузовика впереди меня, как жидкость по расписанию, а я стою на берегу реки в Монтане в одиннадцать утра рабочего дня, чего нет в плане, и позволяю этому всплыть.

Это всплывает.

Два года перевозки, всплытие в полном порядке. Звонки по воскресеньям, в семь вечера, каждую неделю, в каком бы состоянии он ни был, Салливан громко разговаривал по телефону, рассказывая мне о пожарах с набитым ртом. В то воскресенье телефон зазвонил в четыре вместо семи, и это был голос его суперинтенданта, а не его самого. Слово "выгорание", которое я уже знал клинически, как знаю все худшие слова, и которое перестало быть клиническим в одном предложении. Каскады. Коробка. Сложенный флажок, который они вручили моей матери, пока я стоял там в туфлях, которые потом выбросил, делая расчеты, о которых меня никто не просил: насколько быстро, насколько жарко, как далеко от зоны безопасности. Говорил ли он по радио. Должен ли был кто-нибудь слушать.

У меня была жизнь в Бозмене. Практика с моим именем в расписании, порядочный мужчина, который ни разу не рассмешил меня до боли в ребрах, квартира с растениями. Я разорвал договор аренды в течение месяца. С тех пор я очень тщательно обдумываю свою профессиональную траекторию, и эту версию я рассказываю всем, включая себя.

Я относился к этому горю как к хроническому заболеванию. Управляемый, но так и не вылеченный. Два года дозированного технического обслуживания: новые города, чистые съезды, ничего лишнего. И где-то за последние двадцать четыре часа протокол дал сбой, потому что я сидела на кухонном полу, держа на руках человека, чей лучший друг погиб при пожаре, и все это время, несмотря на уравновешенность, в которой я действительно хороша, какая-то предательская полость моей груди говорила: "Это". Это то, чего тебе никогда не приходилось делать. Никто не держал тебя на полу. Ты был в середине операции, когда раздался звонок. Ты закончил операцию.

Я закончил операцию. Крестообразное восстановление. Собака выжила. Я никогда никому не говорил, что закончил операцию, потому что нормальные люди не заканчивают операцию, а я потратил два года на то, чтобы казаться нормальным человеком.

Тем временем собака пытается напиться из реки.

Не пейте из реки. Пейте реку. Он стоит по грудь на мелководье, прижав уши к перископу, и плещется с целеустремленностью собаки, которая обнаружила серьезную проблему и верит в себя. Река, к ее чести, держится молодцом.

“ Это проблема объема, ” говорю я ему, вытирая лицо тыльной стороной запястья. – Ты в меньшинстве.

Он смотрит на меня, с его подбородка стекает вода, и возвращается к работе. Кто-то должен сказать ему. Ему никто не говорит. Абсурдность всего этого – этой собаки, этой реки, этого проекта – вызывает у меня нечто такое, что почти вызывает смех, прямо посреди худшего часа, который у меня был за последние два года, и я понимаю, почему команда Грейди шутит на линии огня. Смех не отменяет печали; он просто доказывает, что ты все еще там.

Я слышу шум грузовика раньше, чем вижу его.

Он спускается по тропе неторопливо, руки свободны, читая меня с тридцати футов, как он читает погоду. Предположительно, Джанет. Джанет увидела мое лицо на выходе и позвонила по телефону поверх очков. Инфраструктура связи в этом городе поставила бы в неловкое положение пожарный диспетчерский пункт.

Он не спрашивает, все ли со мной в порядке. Он поднимает кусок плавника, обдумывает его и бросает собаке, которая отказывается принести его, сославшись на занятость. Затем он встает рядом со мной, смотрит на воду и ждет, точно так же, как я сидел у него на полу и ждал, и я узнаю эту технику, потому что она моя, и от твоей собственной техники нет защиты.

– Его звали Оуэн, – говорю я.

Грейди замирает. Приятная тишина. Весь приемник.

“ Оуэн Хартли. Мой брат. На четыре года старше. Он был курильщиком из Миссулы. Я слышу, как это происходит, те полсекунды, когда вся наша геометрия перестраивается в его голове. “Двенадцать сезонов". Он был причиной, по которой я узнал, что такое убежище от пожара, еще до того, как ты произнес это слово. Раньше он звонил мне каждое воскресенье в семь, жевал мне на ухо и рассказывал о прыжках в места с такими названиями, как Локоть Дьявола, а я рассказывал ему о сезоне жеребятства, и он говорил, что моя работа звучит опасно ”. Смех выходит неправильным, невнятным. “Два года назад в этом месяце в Каскадах был пожар. Ветер сделал то, что делает ветер. Вся команда находилась в зоне безопасности, за исключением двоих из них, и один из них был тем, кто звонил мне по воскресеньям ”.

“ Перегорание, ” говорит он. Тихо. Он не облекает это в более мягкие слова, и я готова расцеловать его только за это.

“Я был в операционной, когда позвонил его суперинтендант. Я закончил операцию”. Я говорю это реке. Реке легче говорить. Оуэн знал это; возможно, именно поэтому он любил их. “А потом я вышел, и там было девять пропущенных звонков, и я стоял в коридоре в Бозмене и стал другим человеком. Тот, кого ты встретил. Тот, у кого есть система.

Пес отрывается от своего проекта, рассматривает нас обоих и возвращается к нему.

“ На похоронах, – говорю я, и вот она, та часть, которую я ни разу не произносила вслух, – все продолжали говорить мне, что он умер, занимаясь любимым делом. Каждый человек. Как будто это было утешением. Как будто это было утешением, официальным, одобренным для распространения ”. Мои руки сжались в кулаки, не посоветовавшись со мной. “Он умер, занимаясь любимым делом. Мне хотелось кричать каждый раз. Я все еще хочу кричать. Я не хочу, чтобы брат умер, занимаясь любимым делом. Я бы предпочел, чтобы ему было скучно. Я бы предпочел, чтобы он был жив и сходил с ума от скуки, продавал страховки в Миссуле, звонил мне каждое воскресенье и ничего не мог сказать ”.

Река продолжает течь. Реки хороши в этом.

Грейди некоторое время молчит. Когда я наконец смотрю на него, у него совсем не то лицо, которое я видела раньше. Он выполняет те же вычисления, что и я, в обратном порядке, и я смотрю, как они заканчиваются.

“Вы потеряли курильщика”, – говорит он. “А потом к вам в клинику ворвалась отчаянная команда с обожженной собакой”.

–Да.

“ И ты все равно проводил последующие проверки. Каждый четверг. О человеке, который совершил то, что убило твоего брата. Его голос стал грубым. – Ты знал всю историю до того, как я сказал хоть слово, и все равно впустил меня в дверь.

“Я понимаю, что это было не самое мое клинически обоснованное решение”.

“Это самая смелая вещь, которую я когда-либо слышал”, – говорит он, и произносит это ровно и быстро, без улыбки где бы то ни было в округе, и стеснение в моей груди вызывает нечто новое. Меняет форму. Не становится меньше. Держится по-другому.

Вот чего он не говорит, и я отмечаю каждое: он не говорит, что будет осторожен. Он не говорит, что с ним этого не случится. Он не говорит, что шансы хороши, подготовка лучше, убежища улучшились. Он знает каждое предложение в этой брошюре и не передает мне ни одно из них, потому что стоял там, где стою я, в десяти футах от нее, слушая ее по радио.

Он говорит: “Я здесь. Прямо сейчас. Я здесь”.

Этого должно быть недостаточно, но это единственное честное предложение на столе. Все остальное, что кто-либо может пообещать, – это чек, выписанный на счет погоды.

Я так понимаю.

Он предполагает, существуя, стоя на этой гравийной перекладине со свободными руками, что ремиссия возможна. Я так долго справлялся с этим заболеванием, что перестал верить в ремиссию. Я не знаю, доверяю ли я этому.

Я все равно прислоняюсь к его плечу, и его рука обнимает меня, и мы вдвоем стоим и смотрим, как собака проигрывает реке в соревновании по выпивке.

Мы идем обратно по тропе с собакой между нами, промокшие до нитки и глубоко довольные проведенным утром, и за вторым поворотом он останавливается, выпрямляется и встряхивается – упражнение для всего тела, в результате которого половина реки распределяется на нас обоих с полной беспристрастностью.

– Спасибо, – говорю я ему.

Он бежит дальше, получив отпущение грехов.

Две недели. Слово "временный" всплывает по расписанию, как оно появлялось в каждом городе в течение двух лет, надежное напоминание о вакцинации, и я пробую его на фоне всего этого: реки, мокрой собаки, мужчины, вытирающего с челюсти воду со вкусом собаки и ухмыляющегося мне, как будто день что-то выиграл.

У него неправильный вкус.

Не больно. Неправильно, как слово из языка, которое я годами неправильно произносил, и никто меня не поправлял, потому что я произносил его с такой уверенностью. Временное должно было означать преднамеренное. Это означало сокрытие. Диагноз, который я поставил еще до того, как осмотрел пациента, и я продлевал рецепт город за городом, ни разу не перепроверив карту.

Я ничего из этого не говорю вслух. Я еще не достиг этого. В моем ноутбуке есть бланк, а над столом – белая доска, и женщина с восстановленным бедром быстро возвращается на свою тренировку, и ни одна математика не изменилась.

Его рука находит мою на тропинке. Теплая, грубая, осторожная, предложенная без комментариев.

Две недели, и он будет там, где пожары, а я буду в Колорадо, и это будет лето, которое случилось с двумя людьми, которые очень хорошо умеют расставаться.

Я сжимаю руку еще крепче и не отпускаю.