Текст книги "«Красин» во льдах"
Автор книги: Эмилий Миндлин
сообщить о нарушении
Текущая страница: 3 (всего у книги 13 страниц)
– Спасите Амундсена!
На улицах Бергена за красинскими матросами бегали норвежские школьники, снимали шапки и хором твердили:
– Спасите Амундсена!
Два дня «Красин» грузился углем в Пудде-фиорде. Мы покидали Берген в белую, молочную ночь. На склонах гор расцветали костры. Отъезд совпадал с праздником Ивана Купалы. Яхтами и катерами был покрыт Пудде-фиорд. Сотни лодок окружали нашего «Красина».
В лодках сидели люди и горестно кричали вслед уходившему кораблю:
– Спасите нашего Руала! Спасите нашего Амундсена!
Фиорд одевался туманом, когда большой катер, переполненный пассажирами, прошел у самого борта ледокола. Красное знамя было развернуто на его корме. Люди на катере пели «Интернационал».
Утром зеленые волны Атлантического океана мерно покачивали наш корабль.
Товарищи красинцы
Сигара в зубах. Над сигарой – на верхней губе – крошечные черные усики. Лицо у человека смуглое, бритое, волосы напомажены и зачесаны аккуратно, на висках седина, а под пиджаком три жилета. Человек в чулках и коротеньких брючках потирал руки и, вынув наконец изо рта сигару, принялся развивать свою точку зрения. Говоря, он сжимал двумя пальцами толстую, наполовину выкуренную сигару, подносил ее к выпуклым стеклам своих больших круглых очков, внимательно рассматривал серый пепел и излагал свою мысль на немецком языке, хотя его родным был итальянский. Мысль собеседника заключалась в том, что он вовсе не против социализма.
Джудичи, корреспондент миланской газеты «Коррьера делла Сера», только называл те условия, без которых он не считал возможным согласиться на социализм. Во-первых, он, Джудичи, должен получить «одну маленькую жену», во-вторых – «одну маленькую виллу», в-третьих – «один маленький автомобиль», в-четвертых – «одну маленькую тысячу долларов в неделю». При соблюдении этих условий Джудичи готов дать согласие на социализм!
Изложив свои условия, Джудичи вставлял сигару в зубы, смотрел поверх очков и в совершенном восторге от собственных слов в течение получаса шумно потирал руки. Он умудрялся производить при этом такие звуки, что штурман Яков Петрович Лекздынь выскакивал из своей каюты выяснить, не оборвалась ли якорная цепь или не обрушился ли на спардеке деревянный помост, на котором стоял самолет Чухновского.
Давид Джудичи стал пассажиром «Красина» в Бергене вместе со знаменитым норвежским исследователем Шпицбергена доцентом Адольфом Гулем.
Джудичи отправился в Арктику в коверкотовом летнем пальто. Но уже в Бергене он напялил на себя несколько жилетов, которые один за другим снимал в течение первого дня. К вечеру на Джудичи остался только один жилет. С неудовольствием оглядев нашу «робу», из которой мы после Бергена вовсе не вылезали, Джудичи заметил, что даже в полярном походе намерен соблюдать элегантность. Когда через некоторое время, уже во льдах, мы влезли в огромные теплые полушубки, вид их привел Джудичи в ужас. Он смотрел на нас с мистическим страхом и боязливо дотрагивался пальцем до черной кожи моего полушубка.
Бедный Джудичи! Через два дня после того, как «Красин» вошел во льды, в разговоре с Пономаревым он спросил, нельзя ли и ему, Джудичи, получить полушубок. Итальянцу выдали его в тот же день. Джудичи влезал в него, испуская крики восторга. Он был очень забавен в своем черном кожаном полушубке, в коротеньких штанишках и в шерстяных чулках.
С первого дня итальянец стал одним из пяти «угловых» жильцов кают-компании «Красина». Ледокол вовсе не приспособлен для такого количества людей, какое было на нем в течение всего времени исторического похода на север. О комфорте и думать никто не смел. Кают-компания одновременно служила и столовой, где мы ели и пили пять раз в день, и комнатой отдыха, где отдыхали после вахты сменявшиеся штурманы. Наконец, кают-компания служила и спальней для «угловых жильцов», как в шутку называл наш капитан Давида Джудичи, Адольфа Гуля, журналистов Южина, Суханова и меня.
Джудичи водрузил на столик возле себя пишущую машинку и часами выстукивал радиотелеграммы объемом в тысячи слов. Иногда он ложился с книжкой в руках, ставил книжку перед глазами, и через минуту тонкий свист разливался по кают-компании. Джудичи необыкновенно музыкально храпел. Ксения очень любила звук храпа Джудичи. Она слушала его, сложив на груди руки, и умиленно разглядывала лицо спящего итальянца.
Доцент Гуль был самым пожилым человеком не только в нашей кают-компании, но и на всем корабле.
Штурман Петров назвал его «человеком, который есть полуостров». Именем Гуля назван маленький полуостров на западном берегу Шпицбергена, на так называемой Земле Хокона VII. Шпицбергену Гуль посвятил свою жизнь. Он являлся начальником почти всех норвежских правительственных экспедиций на Шпицберген. В то время лучшими картами Шпицбергена считались те, что составлены Адольфом Гулем.
Очень крепкий человек пятидесяти лет, с коротенькой рыжеватой бородкой, он много раз на день причесывал свои светлые, седые с рыжинкой, волосы. Гуль был скромен и мягок в обращении всегда и со всеми. Подходя к столу, он обычно потирал руки и произносил русское «доброе утро». Дотрагиваясь до суповой миски, смотрел внимательно на соседа и задавал вопрос: «Суп?» – «Суп», – говорил сосед, и Гуль удовлетворенно качал головой. Так он поочередно знакомился с названиями всех блюд, а также со всеми предметами, находившимися в кают-компании. Затем он продолжал расширять круг своих знаний, запоминал русские названия частей корабля, названия одежды, заучивал глаголы и радовался, когда ему удавалось произнести за столом русскую фразу.
Во время одной из своих экспедиций на Шпицберген Гуль остался в горах. Безмолвие гор Шпицбергена полно звуков. С горных вершин ползут сияющие синие глетчеры. На горных вершинах рушатся ледяные глыбы и синими метеорами слетают в долину. Гул рождения этих ледяных «метеоров» разносился по горным вершинам, где бродил тогда еще молодой ученый Гуль. В тот день Гуль унес с горных вершин в долину горсть промерзлой земли – память о почве горных вершин. В одном из красных деревянных домов людского поселка Гуль рассматривал, изучал горсть земли, взятой им на высоте двухсот сорока метров над уровнем моря. Горсть земли была кладбищем миллиардов живых существ, живших миллионы и миллионы веков назад. В горсти земли, принесенной им с высоты двухсот сорока метров, Гуль увидел остатки морских моллюсков. Тот день положил начало работе Гуля по изучению состава горных высот Шпицбергена. Гуль понял и доказал, что суша архипелага Шпицберген поднимается, растет из воды. Море отступает от этой земли. Эта земля – бывшее дно моря. Гуль написал об этом книгу. В Осло, столице Норвегии, Гуль был директором Института Шпицбергена и Медвежьего острова.
На «Красине» Гуль ревностно принялся изучать русский язык.
Он выговаривал не «суп», а «су-уп». Он произносил не «спасибо», а «спаси-ибо». Гуль бывал в России и переписывался с русскими учеными.
Гуль и Джудичи так не походили один на другого, что не могло быть зрелища более странного, чем Гуль и Джудичи, живущие в общем углу. Оба они были у нас на положении иностранных гостей советской арктической экспедиции и обитали с нами в кают-компании.
Ленинградец Южин подсаживался иногда к пианино и напевал. Весь его репертуар состоял из единственной песни, которая в короткий срок стала знакома всем на «Красине», так же как и единственная острота его, с которой Южин не расставался в течение двух месяцев плавания на ледоколе. Острил он следующим образом. Если его собеседник выражал по поводу чего-нибудь неудовольствие, Южин скалил зубы и изрекал:
– Но ведь экспедиция «Красина» из-за этого не расстроится!
– Отчего бы вам не побриться? – спрашивал собеседник. – Вы уже пятый день не бриты!
– Экспедиция «Красина» не расстроится, если я и не побреюсь, – неизменно отвечал Южин.
Позднее, когда острота его приелась, к нему обращались примерно так:
– Южин, хотя экспедиция «Красина» не расстроится, если вы не побреетесь, но почему бы вам не побриться?
Тогда Южин фыркал и на долгое время оставался с оскаленными зубами и глазами, которые не переставали смеяться. Он обладал способностью, которой все искренне завидовали: мог читать в любой обстановке. За два месяца красинской экспедиции при ежедневных попытках засесть за книгу мне удалось прочитать семьдесят две страницы книги, которая называлась «Благонравный роман». Другим удавалось не больше. И только невозмутимый Южин читал целые дни.
Кроме него, оживлял наше печально расстроенное пианино в кают-компании Чухновский. Но его редко удавалось уговорить. Чаще садился Южин, и, хотя у него не было никакого голоса, его единственная песенка под его же нетвердый аккомпанемент доставляла тихую радость людям, отрезанным от обыкновенной человеческой жизни.
Я на ло-одочке ката-алась, Золоти-истоой, зоолотой, Не гребла, все целова-алась, Не-е каач-ай, брат, гоолово-ой…
Суханов, даже если он уже спал, что бывало чаще всего, в этот момент приподнимал голову, отрывая ее от подушки, и, раскачиваясь из стороны в сторону, как шаман, произносящий заклинания, подтягивал:
В лесу, говорят, В саду, говорят, Росла, говорят, сосенка! Понравилася молодцу Хорошая девчонка!
Подпевая, Суханов выбивал ногами дробь по зеленому дивану.
Таковы были мои соседи. Разумеется, мы не часто оставались в кают-компании без гостей. Владимир Александрович Березкин, гидрограф и метеоролог, по нескольку раз в день сиживал на наших диванах. Березкин, как и мы, не имел отдельной каюты и ютился в проходном помещении, смежном с каютой капитана.
Этому человеку принадлежит честь организации научных работ красинской экспедиции.
В круг его повседневных обязанностей входило составление метеорологических сводок. Никто не мог запомнить случая, когда бы Березкин ошибался в своих предсказаниях метеорологических условий. И если он обещал назавтра густой туман, то каждый знал, что завтра «Красин» будет стоять на месте в ожидании, когда туман разойдется: ведь в Арктике туманы гораздо большее бедствие, нежели шторм в южных морях.
Помимо регулярного обслуживания нашего корабля метеорологическими сводками, Березкин много и неутомимо работал над измерениями глубин тех мест Ледовитого океана, относительно которых ни одна в мире морская карта не могла сказать больше, чем простой лист белой бумаги. Владимир Александрович Березкин умел так объяснять свои сводки, что даже в глазах полного невежды в этих делах сводки начинали сиять, как замечательное произведение искусства. Вероятно, такая влюбленность в дело, которому посвящена человеческая жизнь, – непременное условие для того, чтобы дело это велось так хорошо, как у Березкина.
Конечной целью изысканий гидрографа красинской экспедиции было изучение всех тех условий, которыми определены морские течения в этих широтах. Чтобы это изучение стало возможным, Березкин посвятил все дни своего пребывания в Арктике собиранию данных.
Он должен был на различных морских глубинах измерять температуру воды и ее соленость.
Батометр Березкина – прибор для измерения глубины, а также для определения температуры воды на глубине – приносил своему хозяину вести со дна Ледовитого океана.
Березкин записывал данные измерений температуры в связи с глубиной. Затем при помощи своих точных приборов он извлекал пробу воды с той глубины, которая была для него интересна в данный момент. Эти пробы воды в небольших белых склянках размещались Березкиным в деревянных ящиках, внутренность которых разделена на клетки. В каждую клетку он опускал склянку с пробой воды, для того чтобы по возвращении в Ленинград в лаборатории анализировать химический состав добытых проб Ледовитого океана. Зная соленость и температуру воды, определив ее плотность, имея данные о глубине, на которой вода была добыта, гидрограф Березкин мог приступить к конечной цели своих интересных научных работ, подсчитать те динамические условия, которыми определены морские течения в районах Северного океана, о которых так мало могли рассказать людям даже самые подробные карты морских путей.
У Леонардо да Винчи записная книжка была разделена на особые графы. Каждая графа соответствовала какому-нибудь характерному штриху человеческого лица или фигуры. Были предусмотрены все возможности красоты и уродства. Когда художнику следовало запомнить человеческое лицо, он только ставил точки в различных графах своей записной книжки. По точкам впоследствии он создавал человеческое лицо.
Нечто подобное напоминала записная книжка Владимира Александровича, в которой он собирал материалы о льдах на краю мира. Каждая графа предусматривала какую-нибудь деталь: цвет льда, форму, движение, плотность, толщину, характер. Березкин умел читать по льдинам жизнь океана, определять, откуда они пришли, в каких условиях рождались.
Березкин фотографировал льды, писал биографию их, анатомировал, исследовал их покров.
Современная глациология – наука о льдах – немалым обязана наблюдениям Березкина во время красинской экспедиции.
Молодой журналист Кабанов устроился в радиорубке. Вместе с коротковолновиком Добровольским он тщетно пытался наладить работу коротковолновой радиостанции ледокола, причинившей нам множество бед своей непригодностью. Радисты «Красина» работали только на длинной волне. Кабанов не любил бывать у нас в кают-компании. Он либо делил с радистом его увлечение книгой о Робинзоне Крузо, либо хлопотал у радиоаппарата. Журналист Шпанов и кинооператор Блувштейн устроились удачнее нас – разместились в санитарной каюте. В кают-компанию они входили лишь в часы, когда буфетчик Миша на весь ледокол орал:
– Обед прозеваете! Обедать!
Шпанов появлялся с пачкой телеграфных бланков в руках. Он был беспокойным корреспондентом-репортером – вечно настороженный, выискивающий новые темы, в любую минуту готовый отправить радиотелеграмму в свою редакцию.
Начальником санитарной каюты был Анатолий Иванович Щукин – фельдшер нашего ледокола, который позволял себе громогласно оспаривать одно из убеждений Фритьофа Нансена. Нансен считал, что употребление спирта в полярных походах вовсе не обязательно и даже с наибольшим успехом может быть заменено употреблением сладостей. Щукин подобного «ляпсуса» знаменитому норвежцу не мог простить. Во всем остальном Щукин оставался безукоризненным работягой. Не было такой ночи, в течение которой фельдшера Щукина не будили бы шесть или семь раз: тому надо спешную перевязку, у того болит голова, у третьего с желудком неладно, четвертый отморозил ухо, а пятый ошпарился кипятком. Щукин, бормоча непонятные никому слова, из которых каждое непременно оканчивалось на «ус», поднимался со своей узкой койки, зажигал свет, впускал страждущего в каюту и добросовестнейше возился с болячками пациента.
– Раниус чепуховикус, – безошибочно определял фельдшер состояние раны, если больной пришел к нему с небольшой раной.
Если же у больного был ожог, Щукин ставил диагноз:
– Ожогус ерундовикус.
Щукин снабжал страдавшего «ожогусом» баночкой «мазикуса».
Как правило, действие щукинского «мазикуса» оказывалось достаточно благотворным.
У самого Анатолия Ивановича в течение всего времени плавания, не знаю из-за чего, болела нога. Он прихрамывал и лечился той жидкостью, необходимость которой в полярных походах отрицал Фритьоф Нансен.
– Фритьофус Нансениус, – разводил руками Анатолий Иванович, – головикус грандиозус, а заскокус несомнениус!.. Заскок, – пояснял он, переводя свою речь на русский, когда собеседник отказывался его понимать. – Заскок! Понятия нету. Бывает.
Начальником Анатолия Ивановича был доктор Средневский, в обязанности которого входило не только наблюдение за состоянием здоровья красинцев, но и заботы о продовольствии. Выполнял обязанности свои – члена продовольственной тройки – доктор Средневский очень добросовестно. Он не только возился с ящиками консервов, горами соленой трески и мороженого мяса, но и своими средствами добывал нам в Арктике свежую дичь. Так, в Кингсбее в один только вечер он ухитрился подстрелить почти два десятка отличных уток, которыми на следующий день мы с удовольствием пообедали.
Доктор Средневский был прекрасный охотник. Редко можно было зайти в его каюту и не застать на столике мертвую птицу, запрокинутая головка которой свешивалась со стола.
Доктор Средневский, подобно Южину, мог много и долго читать. Много читала также вторая из двух женщин на судне – Любовь Андреевна Воронцова, попавшая в экспедицию в качестве стажерки-радистки. Коротковолновая «Красина» забастовала, и у Воронцовой таким образом оказалось достаточно времени, чтобы предлагать свои услуги всюду, где они могли быть полезными. Она помогала фельдшеру Щукину ухаживать за больными итальянцами, когда они были спасены и приняты на борт корабля. Она же могла помочь любому из нас, пришив отвалившуюся пуговицу, хотя чаще всего пуговицы пришивали мы сами, а у Любови Андреевны только брали иголку и нитки.
Джудичи, описывая людей красинской кают-компании на страницах своей газеты, писал о Воронцовой как о «синьорине, которая целыми днями глотает папиросы и книги».
«Синьорина в возрасте от пятнадцати до тридцати лет», – определял Джудичи ее возраст.
Воронцова ко всему еще обучала доцента Гуля русскому языку.
Обыкновенно они сидели вдвоем в одном из углов кают-компании, за желтым круглым столиком.
Воронцова не говорила по-немецки, а Гуль только начинал делать первые шаги в изучении русского языка.
Нередко их прерывал Джонни Страубе, молодой помощник Чухновского, второй летчик на самолете. В присутствии Джонни Страубе становилось удивительно весело. Увидеть Страубе не улыбающимся было бы так же странно, как обнаружить улыбку на суровом лице второго бортмеханика Федотова. Страубе – самый молодой из счастливой семьи чухновцев, Федотов – по возрасту самый старший. Страубе – весь в шутке, в юношеском задоре. Но юноша-весельчак Страубе умел быть не по-юношески серьезным, хотя даже в наиболее серьезные минуты жизни не переставал улыбаться. Тридцатилетний Чухновский не мог не чувствовать в двадцатичетырехлетнем Джонни ученика, на которого может положиться учитель.
Но так же он мог положиться и на обоих бортмехаников самолета, первого – Шелагина и второго – Федотова. Они как бы составляли неотделимую часть самолета. Оба реже других показывались в кают-компании. Но их редко можно было застать и в каюте чухновцев. Похоже было, что Федотов и Шелагин ревновали трехмоторный «Юнкерс», стоявший на спардеке, друг к другу. Они ползали внутри и на поверхности самолета, обтирали, осматривали и подготовляли его едва ли не большую часть суток. Работали они всегда молча, хотя широколицый, улыбающийся Шелагин был вовсе не прочь послушать и порассказать. В присутствии друг друга Федотов и Шелагин не произносили ни слова, искоса один на другого поглядывая, не работает ли другой лучше или быстрее, чем он.
Пятым в семье чухновцев был Алексеев – летнаб, очень высокий, с молодыми насмешливыми глазами, на редкость спокойный и находчивый человек.
Он был мастер на все руки. Изобретательность его не однажды спасала положение дел. Уже в середине похода, незадолго перед отлетом нашего «ЮГ-1», Шелагин обнаружил отсутствие креномера – прибора, определяющего степень наклона самолета. Алексеев создал прибор буквально из ничего. Он раздобыл на судне кусок водомерной трубки, над огнем согнул его край, запаял и получил таким образом необходимую трубочку с закрытым дном. Однако гораздо сложнее оказалось подыскать и приготовить жидкость, годную для креномера. Нужна была жидкость, которая не смачивала бы стекло и в которой воздушный пузырек был бы ясно и хорошо виден. Алексеев перепробовал десятки различных жидкостей, под конец остановился на хинной настойке. Настойка, однако, показалась чрезмерно темной. Алексеев разбавил ее спиртом и получил требуемый состав. Креномер, кустарным способом сделанный в последнюю минуту летнабом, выручил летчиков. Алексеев был фотографом, химиком и радистом. Каждая из этих специальностей ему пригодилась.
Алексеева в экспедиции любили как милого шутника.
Однажды, когда «Красин» стоял во льдах, Алексеев показался на палубе ледокола в фуражке с белым летним чехлом.
– Анатолий Дмитриевич, Арктика! Лед и мороз минус восемь, а вы в летней фуражке!
Алексеев поднес к козырьку руку:
– Согласно приказу Реввоенсовета, обязан, как военный летнаб, в июне месяце носить летнюю форму.
Таковы были люди, которыми руководил обаятельный Чухновский. Его лицо, так часто покрывавшееся густым румянцем, и юношеские глаза на первый взгляд меньше всего свидетельствовали о замечательной воле и мужестве этого человека. Не знаю человека, который был бы скромнее его. Еще прежде, чем он со своими товарищами прославил экспедицию нашего ледокола, Чухновский сделался всеобщим любимцем красинцев.
Мы все относились к нему как к первому человеку в экспедиции, но сам он этого словно не замечал. Он производил иногда впечатление человека застенчивого и часто краснел. А между тем к началу похода «Красина», несмотря на свою молодость, Борис Григорьевич был уже известен как арктический летчик – один из пионеров советской авиации в Арктике. Он родился в 1898 году. Ленинградец, а по тем временам еще петербуржец, он окончил реальное училище в Гатчине и был принят в Морской корпус. В 1917 году вместе с третьей ротой этого корпуса он выступил против правительства Керенского, и это было началом его верной службы делу Советской республики. Окончил морскую авиационную школу, был начальником Ораниенбаумской морской летной дивизии. В 1919 году отправился на фронт гражданской войны, воевал в Каспийской военно-морской дивизии. После фронта Чухновский поступил в Морскую академию и в 1924 году по поручению академии участвовал в научной экспедиции на Новую Землю. На Новой Земле за четыре года до красинской экспедиции произошла случайная встреча профессора Самойловича и Чухновского. Год спустя Чухновский вместе с летчиком Кальвицем совершил по тем временам очень трудный перелет из Ленинграда на Новую Землю. По пути летчикам пришлось сделать посадку на Канином Носу, полуострове, по которому кочевали тогда еще полудикие ненцы. Кочевники приняли самолет за чудо, а летчиков чуть ли не за богов. Вскоре они убедились, что «свалившиеся к ним с неба» два человека – просто добрые и смелые русские люди.
Чухновский служил в Черноморском военном флоте. Уже по окончании красинской экспедиции Борис Григорьевич повез меня в район вблизи Севастополя, где в 1928 году была расположена его часть. И мне пришлось быть свидетелем трогательной встречи всемирно прославленного летчика с его бывшими однополчанами.
В то время, когда весь мир с волнением следил за попытками экспедиций различных стран разыскать исчезнувший экипаж дирижабля «Италия», Чухновский лежал в госпитале. Через несколько дней должна была состояться операция аппендицита. Когда летчик прочитал в газетах о предстоящем походе «Красина», операция по его требованию была отложена. Чухновский решил вместе с другими принять участие в розысках Нобиле.
Но гораздо раньше, чем имя Чухновского стало известно всему миру, имя это приобрело необыкновенную популярность среди экипажа нашего корабля.
На «Красине» бывали дни, когда приходилось работать, забыв об отдыхе и еде. Работали дни и ночи, выбивались из сил. А было и так. Человек доползал до койки, снимал полушубок и сапоги, готовясь ко сну. Но приходил другой человек, останавливал его, передавал приказ снова надеть полушубок и снова идти работать. Бывало, что люди, выбившиеся из сил, говорили, что больше они не могут, что хотят спать и имеют право на отдых. Но, когда в переданном приказе прибавлялось слово «Чухновский» – мол, «нужно для Бориса Григорьевича», «нужно для самолета Чухновского» или «нужно для авиагруппы», – тогда человек, у которого подгибались колени от усталости, опять покорно надевал полушубок, натягивал сапоги и, подавляя в себе чувство усталости, поднимался наверх, на палубу, или спускался на лед и работал, трудился, из каких-то неиссякаемых источников добывая новые и новые запасы сил.
Нобиле спасен!
В Бергене Воронцова купила пучок желтых цветов и поставила их на столе нашей кают-компании. На корабле были вовсе не сентиментальные люди – моряки, прожившие на море большую половину своей жизни, техники, ученые, радисты, кочегары. Многие из них беспокоились о судьбе желтых, пахнущих землей и жизнью цветов в кают-компании «Красина». Я видел однажды, как грузный Михаил Иванович Ершов, старший механик, проплававший двадцать лет, серьезный, неразговорчивый человек, стоял, наклонившись над пучком цветов, и пальцами раздвигал их, как бы надеясь найти под ними кусок земли. Затем он принялся бережно расправлять пальцами желтые лепестки. Когда старший механик заметил меня, он покраснел, отскочил от стола и, не сказав ничего, на цыпочках вышел из кают-компании.
Такими же желтыми простыми цветами, какие стояли у нас на столе в кают-компании, были расцвечены долины на берегах.
Весь день 24 июня «Красин» шел то в шхерах, то в океане. Океан ежечасно менял цвета. Он бывал прозрачно-стеклянным, таким, что снизу глядело обманчиво близкое дно. Когда солнце светило, океан голубел, весь подергивался сияющей голубизной, а когда облака покрывали небо, становился белесым. Он мог быть синим и фиолетовым, зеленым и совершенно белым с чуть розоватой искрой.
Под вечер 24 июня началась мертвая зыбь. Серо-зеленая поверхность океана в этот час казалась недвижной. Но под верхним недвижным слоем воды что-то вздрагивало и бурлило. «Красин», шурша серо-зеленой чешуей океана, то наклонялся набок и высокая мачта его описывала почти полукруг, то на секунду замирал и снова ложился на борт.
Под вечер мы опять вошли в шхеры. Чем далее к северу, тем меньше цветов в долинах, тем ослепительнее синева гор.
В одном месте у самой воды, между водой и отвесной синей стеной горы, белел городок. Напротив него на воде фиорда лежал крошечный островок с рваными, неровными берегами. На островке строили керосиновый склад. У людей было так мало земли, что для склада в городе не хватило места. На склад ездили в лодках. Люди из города покидали свои маленькие белые домики, когда «Красин» шел мимо, бежали к берегу, садились в лодки, гребли к ледоколу и кричали:
– Спасите нашего Амундсена!
«Красин» шел к северу.
Двадцать пятого ледокол пересек заветную черту Полярного круга. После 25 июня люди на «Красине» видели над своей головой солнце, которое не заходило все дни, в течение которых длился поход. Начался день, который для красинцев длился больше полутора месяцев.
На «Красине» объявили аврал. В трюме возились с ящиками, на спардеке сбивали скрепы помоста, на корме разбирали лыжи, матросы мыли палубы ледокола. К вечеру все устали. Я уснул на зеленом диване в своем углу в большой кают-компании «Красина», не успев раздеться, как был в черной робе.
В соседнем углу, на таком же диване и также не раздеваясь, лежал изнемогший после многочасовой работы Суханов. На другом конце кают-компании Гуль повторял за Воронцовой русские фразы. Джудичи спал сидя. Ксения, проходя мимо, останавливалась и с умилением слушала тонкий, свистящий храп итальянца.
Я проснулся от шумных возгласов в кают-компании. Джудичи уже стоял возле стола с сигарой в руке. Поверх очков он смотрел на заместителя Самойловича – краснолицего Ораса, размахивавшего исписанным листом белой бумаги. Здесь же был Самойлович, радист Экштейн, штурманы Лекздынь и Бачманов и еще кто-то. Меня подняла с дивана и разбудила фраза, единственная, которую можно было расслышать в общей массе возгласов и голосов:
– … спасение Нобиле!
Маленький взволнованный Орас, окруженный людьми, переводил шведское радио, только что принятое нашим радистом.
Поздней ночью 25 июня в кают-компании «Красина» родилась идея издавать бюллетени. В бюллетенях помещали радионовости с Большой земли, от которой красинцы с каждым днем становились отрезанными все более и более.
Составление и выпуск бюллетеней поручили мне.
За все время нашего путешествия вышло двадцать таких бюллетеней, которые я печатал на машинке в крошечной походной канцелярии. В ту ночь в канцелярии «Красина» был напечатан бюллетень номер первый в трех экземплярах. Один из них я повесил в кают-компании, другой – на доске в коридоре у матросского кубрика, где вывешивались объявления и приказы, третий был сдан в архив экспедиции. Бюллетени, которые устаревали, снимались мною с доски и заменялись новыми, а старые, со следами клея, с чуть изорванными краями, я укладывал в папку.
Ночью был выпущен бюллетень номер первый.
Вот он:
«По полученным только что сообщениям, шведский летчик Лундборг на самолете «Фокер» спас Нобиле и одного итальянца. При третьей попытке снизиться в месте лагеря группы самолет скапотировал. Снесено шасси. Поручик Лундборг при аварии остался невредим. Результаты аварии, по данным предыдущей практики, не должны быть серьезны. Запасные части имеются на «Квесте» и «Тании». Считается возможным сбросить на парашютах винт и лыжные шасси. Лундборг подготовит площадку для взлета. Шведские самолеты вылетели со Шпицбергена, чтобы попытаться спасти Лундборга.
Финский пароход «Марита», прибывший 24 июня с финским самолетом в Ню-Олесунн, перехватил сигналы SOS и другие, которые не были поняты. Во время приема этих сигналов, в пятницу, судно находилось на траверсе Форланда.
По сообщениям из Шпицбергена, в понедельник 25 июня шведские летчики должны полететь к месту аварии Лундборга, чтобы спасти его. Они постараются спуститься на лед, так как предполагают, что самолет Лундборга совершенно разбился.
(Шведское телеграфное агентство) Принято на борту «Красина» 24 июня 1928 года».
Иностранцам – Гулю и Джудичи – новости были переведены на немецкий язык. Джудичи стряхнул пепел с сигары, стащил с носа очки с огромными выпуклыми стеклами, снова надел их на нос, поднял большие мохнатые брови и сказал по-немецки:
– Нет!
– Нет?
– Не верю! Чепуха!
– Но это сообщает шведская пресса! Генерал Нобиле находится на борту «Читта ди Милано». Позвольте поздравить вас как итальянца!
Джудичи поднял кверху обе руки, держа в одной из них больше чем на половину выкуренную сигару.
– Если бы шведская пресса сообщила о женитьбе римского папы, я поверил бы в это с большей охотой, чем в то, о чем говорится здесь!
Джудичи отказывается верить, что генерал Нобиле, капитан потерпевшего аварию воздушного корабля, согласился быть спасенным первым из всего экипажа! Кто же не знает, что капитан любого корабля – воздушного или морского – последним покидает гибнущий корабль или место аварии.
