Текст книги "Исчезновения"

Автор книги: Эмили Бейн Мерфи

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 22 страниц)

Глава 35

15 декабря 1942 года

Птица: лесной козодой

Известны как «птицы-призраки» благодаря их способности сливаться с останками засохших деревьев.

Могут оставаться совершенно неподвижными.

На веках есть разрез, через который птицы могут видеть, так что, на кого бы птица ни смотрела,

он не знает, что за ним следят.

Как только узнаю, что Джульет мертва и Камень мы не получим, кашель Финеаса по ночам начинает греметь в моих костях, проникая сквозь стены. Я беру все больше и больше работы, чтобы не слышать этого. Стараюсь не замечать кости, торчащие из рукавов, и какой желтой стала его кожа.

Но не перестаю искать Камень. Когда муж Джульет не отвечает на отправленные мной письма, решаю приехать сам. Стучу в дверь, дома никого нет. Кручусь около окон в поисках точки входа, пока не замечаю, что за мной наблюдает соседка из ближайшего дома. Ухожу с пустыми руками.

Конечно, Джульет могла все это разыграть и помешать мне, даже из могилы.

Возвращаюсь в свой домик в Шеффилде со странным предчувствием, жужжащим на коже. Надеваю перчатки. Щелкаю языком. Клетка с мышками шуршит в ответ.

Иду в самый темный угол подвала, где всегда держал одну мышку в пустой клетке: несчастливую, безымянную, выбранную наугад, чтобы испытывать лишь холод, голод и изоляцию за ее короткую жизнь. Теперь у нее местами нет шерсти, порвано ухо. Она уже достаточно понимает, чтобы начать дрожать, когда подхожу ближе.

Кидаю ей кусочек гниющего сельдерея и достаю инструменты. Проверяю журнал. Вытаскиваю Валу из дома и отношу ее в холодный подвал. Она устраивается за моим ухом. Подавляю слабое угрызение совести, которое ощущаю из-за ее тепла: она – всего лишь маленькая жертва ради большего блага.

– Прощай, милая. – Держу в руке мою вырезанную из дерева птичку, меняю иглу для шитья на шприц за два щелчка, наполняю его самой многообещающей формулой.

Делаю укол иглой и полностью опустошаю шприц.

То, что забираю из нее, меньше, чем наперсточек вязкой кружащейся жидкости.

Вала опадает в бесформенную кучку. Она сворачивается, неподвижно и долго лежит так на моей ладони. Едва вдыхает воздух в свои маленькие легкие. Подношу ее к клетке безымянной мышки, и, когда открываю дверцу, та дрожит и смотрит на Валу, словно она может быть едой.

Кладу Валу внутрь клетки. С любопытством смотрю на нее какое-то мгновение. Она – всего лишь горстка теплого меха. Я не глажу и не успокаиваю ее. Но ее тельце остается неподвижным недолго.

Через мгновение она начинает безудержно дрожать и трястись. Она останавливается, застывает, а потом издает высокий агонизирующий писк, начинает бегать кругами, биться о прутья клетки головой, словно пытается что-то выбить оттуда.

Я делаю записи в журнале.

Потом беру безымянную мышку крепкой хваткой, пока она извивается и пытается сбежать. Мышка с потрепанным телом и порванным ухом. И я делаю ей величайший подарок за всю ее короткую, несчастную жизнь.

Я ввожу ей содержимое пузырька, жидкость, которую забрал у Валы, прямо в кровь.

Сначала, когда мышка перестает трястись и пищать, я уверен, что убил ее. Как и всех остальных.

Но потом…

Предвкушение пробегает по моей коже без предупреждения. Делаю паузу. Еще раз смотрю на клетку.

Безымянная мышка поднимает голову, склонив ее с любопытством. Мышцы, всегда напряженные в ее голодающем теле, внезапно расслабляются.

Осторожно слежу за мышкой. Опускаю деревянную птичку и пустой пузырек на стойку. Через мгновение открываю клетку и протягиваю руку.

Безымянная мышка не колеблется. Она уверенно бежит по изгибу моего локтя, мимо плеча, к любимому месту под моим ухом.

Я начинаю гладить клочковатую шерсть мышки с величайшей осторожностью, пока не могу поклясться, что она почти урчит.

Глава36

Клиффтоны обычно прячут газету, но утром в среду я нахожу ее широко открытой на столе для завтрака.

«РУЗВЕЛЬТ ЛЕТИТ В СЕВЕРНУЮ АМЕРИКУ:

ДЕСЯТИДНЕВНЫЕ ПЕРЕГОВОРЫ С ЧЕРЧИЛЛЕМ

ГОТОВЯТ ПОЛНОЕ РАЗРУШЕНИЕ ОСИ».

Возможно, это значит, что война почти кончилась.

В субботу лежу животом вниз на полу спальни и снова пишу папе, а мамина книга открыта рядом со мной. Наклоняюсь, чтобы записать новую строчку в свой блокнот. Теперь у меня несколько списков, строки об Исчезновениях и вариантах. Часть про жизнь Шекспира: свадьбу, близнецов, соавторов, смерть. Повторяющиеся темы в его работах, которые я позже рассмотрю на предмет ответов: амбиции и верность, травы и цветы, жадность, кровь, нарушение покоя трупов, игра слов, иллюзии против реальности.

Мой список с каждым днем становится все длиннее.

– Айла! – Уилл стучит в мою дверь.

Закрываю книги и выхожу из дома следом за ним.

Он сделал опору. Рама изготовлена из деревянных планок, на нее натянута проволочная сетка. Она густо покрыта чем-то, похожим на тряпки, куски ковров и вату лоскутных одеял. Смотрю, как он закрепляет кусок холста на передней части, проверяет упругость дерева, крепость болтов.

– Нравится? – спрашивает он.

Склоняюсь к установке и разглаживаю поверхность холста ладонью.

– Это именно то, чего я хотела, – говорю, стараясь не сиять. – Что я тебе должна?

Он открывает банку серой краски и говорит:

– Этого взгляда более чем достаточно. – Когда краснею, он смеется и дает мне кисточку.

– Папа однажды сделал для меня мишень, – говорю, – научил играть в дартс, когда я была еще маленькой. – Откидываю волосы с глаз и отворачиваюсь, как только чувствую неожиданные слезы, наворачивающиеся на глаза.

Прочищаю горло и опускаю кисточку в серую бездну банки.

– Письма уже давно не приходят.

Уилл проводит кисточкой по краю мишени, чтобы нарисовать последнюю линию.

– Может, письмо просто потерялось.

Я киваю, сосредоточиваясь на заполнении середины быстрыми, резкими взмахами кисточкой.

Уилл идет красить последний концентрический круг, я присоединяюсь, и мы красим, пока не встречаемся посередине. В какой-то момент наши руки почти соприкасаются, но в последнюю секунду мы расходимся, не задев друг друга.

– Ты бы… – он делает паузу, – разве не пришла бы телеграмма, если бы что-то случилось?

Я тоже об этом думала, сотни раз. Но если бы они знали, как нам сюда написать!

– Я уверен, что с ним все в порядке, – быстро говорит Уилл с не вполне убедительной улыбкой. Он показывает на цель, словно стараясь отвлечь мое внимание от грустных мыслей. – Хорошо поработала над центром. – Он поворачивает установку так, чтобы мокрая краска оказалась полностью на солнце. – Я также сделал треножник, чтобы поставить ее. Можешь попробовать, как только она высохнет.

Уилл направляется наверх сменить одежду, но я медлю, оставаясь на кухне, где Майлз доедает яичницу и болтает ногами под столом. Мы с Майлзом едва обменялись двумя словами после ссоры. Может, письмо пришло, а он специально его спрятал?

– От папы в последнее время не было писем, – спрашиваю, – о которых… ты забыл мне сказать?

– Нет. – Майлз перестает болтать ногами. – Уже давно. Ведь так?

– Давай сыграем в настольную игру, – говорю быстро. – Ты выбираешь.

– Хорошо, – соглашается он, и, хотя никто из нас не извинился, я знаю, что это означает конец ссоры. Майлз выбирает «Манкалу». Мы плюхаемся на пол в солнечной комнате и отсчитываем стеклянные зернышки в каждой лунке. Вскоре приходит Джордж и присоединяется к доктору Клиффтону в библиотеке. Вижу, что Майлз рассеян, потому что я выигрываю первую игру, но потом он приходит в себя и побеждает в двух следующих.

– Еще раз? – спрашиваю.

– Я вполне уверен, что уже выиграл, – говорит он.

– Еще одну, – настаиваю и начинаю выставлять камешки в ряд.

– Айла, – говорит Майлз, – если от папы не будет писем, что…

Потом он останавливается и дергается, как будто его ударили током.

Сначала я думаю, что мне показалось.

Звук отдаленный, словно просачивается сквозь воду. Мы с Майлзом смотрим друг на друга, потом вскакиваем на ноги, и один из нас опрокидывает доску для игры, разбрасывая камешки по плиткам пола как гальку.

Я первой добегаю до двери и распахиваю ее.

Музыка.

Она бьет по нам как волна меда.

Я узнаю ее тотчас: Серенада для струнного оркестра до мажор Чайковского, опус 48. Одно из любимых произведений родителей. Уши впитывают ноты, и внезапно мне словно снова семь лет, я сижу у ног отца. Он постоянно проигрывал запись тем летом, когда умерла моя бабушка Элеанор Каммингс. Я встретилась с ней только раз, насколько помню. Она была доброй, пахла крекерами и привезла мне куклу.

– Иногда мы можем помочь маме разбавить грусть и выплеснуть ее, – сказал папа. Я помню свои чувства, когда сидела у его ног, а он заново ставил иглу, потом брал пряди моих волос между пальцев и позволял им падать как соломе.

Я все это забыла, пока ноты не пробудили эти воспоминания и не дали им вылететь как птицам.

Мы с Майлзом бежим в коридор, чуть не сталкиваясь с Уиллом. Миссис Клиффтон присоединяется к нам у лестницы, и мы врываемся в библиотеку все вместе и смотрим на проигрыватель.

Доктор Клиффтон торжествующе кричит и привлекает к себе миссис Клиффтон. Она смеется и двигает в воздухе руками, словно может плавать сквозь ноты. Она сияет и целует его прямо в губы.

Майлз кидается к Джорджу и, не придумав ничего лучше, кулаком бьет его по руке. Уилл издает крик радости, я поворачиваюсь к нему, и он хватает меня и поднимает, празднуя победу. Я ощущаю тепло его рук на талии, искры на кончиках пальцев там, где они касаются его кожи.

– Как вы это сделали? – спрашивает он, опуская меня. Миллион маленьких пузырьков искрится у меня в животе.

– Это Джордж, – говорит доктор Клиффтон, кружа миссис Клиффтон и притягивая ее обратно к себе под крещендо музыки. Складки ее юбки разворачиваются как аккордеон. – Что составляет самую известную музыку, песни, которые вдохновляли поэтов и деятелей искусства с начала времен? – Доктор Клиффтон выглядит на многие годы моложе, чем вчера за ужином.

Музыка начинает шептать и исчезает. Но даже в тишине воздух вокруг нас словно изменился.

– Я дам подсказку, – говорит доктор Клиффтон. – Сбежала музыка: я проснулся или сплю?

Я даже не раздумываю:

– Это Китс, «Ода соловью».

«Китс, – думаю с острым уколом разочарования, – не Шекспир».

Но трудно ощущать что-то кроме радости, когда Джордж разжимает ладонь и показывает соловьиное перо, шелковистое и красновато-коричневое, – обещание музыки, теперь лежащее в его руке.

***

Мы празднуем событие почти час. Женевьева пританцовывает, входя в комнату со стаканами пунша и сэндвичами с яичным салатом. Потом все вместе сидим в библиотеке, пьем искристый пунш и музыку, словно это нектар.

Доктор Клиффтон делает несколько звонков, чтобы узнать, можно ли заказать большое количество соловьиных перьев.

– Да, соловьиных, – повторяет он, четко выговаривая и прижимая рот к телефонной трубке. Он колеблется. – Ларкин? Я бы предпочел работать с кем-то другим. Ничего подпольного. Все официально, пожалуйста.

Миссис Клиффтон поворачивается ко мне и Женевьеве.

– Нам нужно устроить вечеринку, – говорит она, сцепляя руки вместе. – Мы могли бы всех удивить. Проведем ее одновременно с Турниром побратимов, чтобы никто ничего не заподозрил.

Доктор Клиффтон закрывает трубку ладонью.

– Это даст нам время приготовить достаточно вариантов, чтобы люди могли их получить в тот же вечер, а не ждать.

Миссис Клиффтон находит блокнот и начинает составлять список.

Доктор Клиффтон и Женевьева проводят остаток дня, перемалывая оставшиеся перья, и в конце Джордж вознагражден двумя маленькими мешочками полуночного цвета, отделанными серебряными нитями.

– Ты знаешь, куда нам нужно пойти, не так ли? – спрашивает он меня. Мы надеваем пальто и выскальзываем за дверь.

– Скоро вернемся, – говорю я миссис Клиффтон.

– Возвратитесь домой до темноты, – просит она. Уилл не поднимает глаз.

Мы с Джорджем идем больше километра до дома Беас. Стучим в дверь, на которой висит венок из самшита с ленточками.

– Вы оба выглядите как кошки, проглотившие канарейку, – говорит Беас, глядя на нас, прищурившись, когда открывает дверь.

Джордж вытягивает руку. Мешочек сидит у него в ладони как яйцо малиновки в гнезде.

Ее рот широко открывается. Брови дрогнули от первых искорок надежды.

– Тш-ш-ш. – Он подносит палец к губам. – Не говори пока никому об этом ни слова. Но… у тебя рядом случайно нет скрипки?

Глаза Беас превращаются в звезды. Она приносит скрипку и ведет нас на улицу. Мы идем в глубину мягкой тишины леса и садимся на покрытые мхом камни рядом с ручьем. Беас закрывает глаза, когда Джордж посыпает ее скрипку только что растертыми вариантами.

А потом она подносит смычок к струнам и по памяти играет нам самую красивую мелодию, какую слышали мои уши.

Глава 37

16 декабря 1942 года

Птица: сойка

Обнаружив погибшего сородича, сойки собираются вместе и тревожно кричат.

Они не оставляют тела два дня, даже чтобы поесть. Вместо этого они сидят и несут вахту около умершего.

Прямо перед рассветом я убираю истерзанную мышку под воротник пальто и с помощью Бурь бегу по железнодорожным путям, пока не добираюсь до окраины Шеффилда. Когда солнце начинает подниматься, запрыгиваю в поезд и два часа еду домой.

– Я мог бы отправить Спокойствие на Рынок как новое начало для тревожных людей или наркоманов, – объясняю Финеасу позже тем утром. – Радость – чтобы справиться с разбитым сердцем. Храбрость – которую можно ввести как инъекцию в руку.

Мы сидим вместе на крыльце, едим яичницу. Я укутываю ноги Финеаса одеялом и кормлю мою замученную мышку кусочком сыра.

– И думаешь, что можешь проделать то же самое и с людьми?

Я сглатываю.

– Да. – Зубки мышки ухватили меня за палец достаточно сильно, чтобы показалась крошечная капелька крови. Я сжимаю пальцы вместе, чтобы остановить ее, в то время как Финеас поджимает свои серые губы.

– Ты жулик. Напоминаешь мне меня в молодости. – И он заливается лающим смехом, который переходит в приступ кашля. Его позвоночник глухо бьется о спинку стула. – Просто не забывай о Камне, – напоминает он мне. – Муж Джульет все так же не отвечает тебе?

Я качаю головой.

– Возможно, тебе нужно нанести еще один визит в Гарднер.

Я киваю, вертя в пальцах флакончик со Спокойствием Валы.

– Теперь, признаюсь, черед самой сложной части, – говорю. – Найти человека… на котором можно экспериментировать. – Это поворотный момент, острие ножа. Я думаю о мышиных телах, которые собрались грудами за месяцы моих провалившихся попыток.

Финеас делает кивок головой в сторону нашей угрюмой служанки в соседней комнате, которая отскребывает пятна с украденного серебра.

– Не думаю, что кто-то ее хватится, – говорит он, зажигая сигару.

Я встаю, отталкиваю тихий голосок в голове, который умоляет прислушаться к разуму и сдержаться. Я заталкиваю его подальше, пока не перестаю слышать.

– Лоретт! – зову, взяв хлороформ Ларкина из кабинета. – Можешь помочь мне кое с чем в подвале?

Глава 38

4 февраля 1943 года

Китс. Китс – для музыки.

А Фрейд – для зубов.

Комкаю список, который сделала об исчезнувших семи годах Шекспира, о том, что он искал что-то ценное, был болен или сбегал от наказания за незаконную охоту. Но не могу заставить себя совсем убрать мамину книгу. Мне нравятся страницы, покрытые моим и ее почерком, словно наши слова держатся за руки.

– Айла! – миссис Клиффтон зовет меня на кухню.

– Чаю? – спрашивает она.

Я киваю, потирая руки.

– Не вскипятишь воды нам, пожалуйста?

У Женевьевы выходной, но она оставила огромный горшок с тушеным мясом томиться на печи. Миссис Клиффтон подносит поварешку к губам, потом просматривает набор специй. Из ее пучка выглядывает цветущая ветка розмарина.

– Айла, как тебе Майлз в последнее время? – спрашивает она, пока я зажигаю огонь под чайником.

– Лучше, – отвечаю я. – Хотя трудно быть уверенной.

– Кажется, все успокоилось, – задумчиво соглашается миссис Клиффтон. – Знаешь, в чем было дело в школе? Он не хотел мне рассказывать.

Я ковыряю ноготь на большом пальце.

– Дело в маме, в том, что люди говорят о ней.

Миссис Клиффтон вздыхает.

– Так и думала. – Она ставит для нас две чашки. В окно я вижу, как Уилл исчезает в сарае в саду, а потом уходит вместе с инструментами. Мое старое любопытство загорается.

– Твоя мама не была идеальной, – говорит миссис Клиффтон, перебирая ряды чайных пакетиков, – но она сделала много чего хорошего здесь. – Ее пальцы смыкаются на белых нитках от двух пакетиков мятного чая. – Хочу, чтобы ты это знала.

– Думаю, вы единственный человек, который верит в это, – говорю. У меня в горле словно колючки застряли.

– Ты, наверное, никогда не знала, но это твоя мама свела меня с Малкольмом. – Миссис Клиффтон убирает чайник с плиты, когда он начинает свистеть. – Мы могли бы все равно оказаться вместе, но именно Джульет поняла, что у нас есть чувства друг к другу, и подтолкнула нас, чтобы это произошло. – Она улыбается. – Так что, думаю, без Джульет, вполне возможно, Уилл не появился бы на свет.

Я беру дымящуюся кружку из рук миссис Клиффтон. Колючки понемногу исчезают.

– И, полагаю, Малкольм тебе уже сказал? Твоя мама помогла создать первые варианты. Она нашла нам чертополох.

Я смотрю, как чай окрашивает воду.

Миссис Клиффтон снова помешивает в горшке. Ее волосы сияют, словно отражают сковородки, висящие радугой меди позади нее.

– Знаю, что некоторые считают ее Катализатором, – прямо говорю. – А вы?

Миссис Клиффтон не оборачивается. Она просто продолжает мешать, так долго, что я сомневаюсь, слышала ли она меня.

– Считаю, Джульет была одним из Катализаторов, – наконец говорит она. – Не думаю, что у этого слова всегда должно быть плохое значение.

Я молчу. Пар поднимается от кружки.

Когда миссис Клиффтон поворачивается ко мне, ее глаза сияют.

– Я рада, что ты приехала в Стерлинг, Айла. Очень легко очернить человека, который больше не живет и не дышит рядом с тобой. – Она лезет в карман и ставит на стол стеклянный шар с жемчужным Внутренним взором. – Не говори Малкольму, что я дала тебе его до Совершеннолетия. Но Джульет была мне дорогой, милой подругой. Она была хорошей матерью. – Миссис Клиффтон подталкивает ко мне Внутренний взор. – И я хочу, чтобы такой ты ее и помнила.

***

Я храню столько секретов.

Так много тайн между всеми нами в действительности: больших и маленьких, глупых и значительных, сплетающихся вместе в нечто, что, хочу верить, является страховочной сеткой. Но при другом освещении она кажется паутиной.

Каждый день скрываю от Уилла свои чувства.

Есть и другие секреты.

Самые большие пытаюсь прятать от самой себя.

Наблюдаю за Майлзом из окна второго этажа. Он во дворе за садом, пинает мячик, подкидывает невысоко на колене, а потом бежит за ним. Уилл тренировал его, и теперь у него получается лучше.

Хочу спросить его, чувствует ли он тоже иногда досаду на маму: за ложь, за то, что оставила нас, и думает ли он когда-нибудь, что папа мог бы сильнее сопротивляться мобилизации, чтобы остаться с нами.

Хочет ли он порой, чтобы я была другой, как хочу я видеть его другим, чтобы с ним было легче.

Чтобы было проще его любить.

Наблюдаю за ним долгое время. Потом выхожу через заднюю дверь, иду прямо к нему и обнимаю, не проронив ни слова.

– За что это? – спрашивает он.

«За то, что ты невыносимо, неизбежно мой», – хочу сказать ему. За то, что в тебе эхо мамы и папы, хотя их здесь и нет. За то, что знаешь, каково было иметь Джульет Куинн мамой и каково стало ее потерять.

Вместо этого пожимаю плечами.

– Прости за ссоры, – говорю. – Знаю, год был сложный. Я тоже по ней скучаю.

Он поджимает губы, моргает несколько раз, словно принимая какое-то решение.

– Айла, мне нужно кое-что тебе показать. – Выражение его лица решительное, но нижняя губа подрагивает от волнения. – Не злись.

Сердце подпрыгивает, когда он жестом приглашает меня следовать за ним, потому что вдруг догадываюсь, что он скажет.

Он ведет меня по дорожке сада к внешней стороне каменной стены. Солнце садится, начинает падать легкий снежок. Майлз становится на колени и сметает несколько хлопьев снега, собравшихся наверху, как хлебные крошки. Потом протягивает руку в перчатке в щель, которая образует маленькую полку, достаточно глубокую для того, чтобы хранить сухим то, что спрятано внутри.

Я закрываю глаза. У нас у всех тайны друг от друга.

– Думал, что я больше скучаю по ней. Ты не сильно это показываешь. – Он вздыхает. – И мне жаль, что я тогда это сказал. Потому что она тебя тоже любила.

И из скрытой в стене щели он достает его.

Мамино кольцо.

Глава 39

11 февраля 1943 года

Птица: большой серый сорокопут

Певчая птица, родственник обычной вороны.

Она кажется невинной. У нее нет когтей. Но не обманывайтесь.

Она изображает певчую птичку, чтобы подманить других поближе.

Потом она забивает жертву до смерти.

Оттаскивает к ближайшему колючему растению или проволочному забору и там накалывает.

В итоге создание Добродетелей оказывается похожим на работу с замками. Оно требует времени, практики и аккуратных поправок. У меня уже есть формула Валы. Мне только надо узнать правильную дозу для человека, чтобы раскрыть то, что внутри.

Как только доставляю Лоретт в Шеффилд, извлекаю из ее тела жидкость: ее мало в пузырьке, она коричневая, неприятная на вид и почти умещается на кончике моего пальца – но этого достаточно, чтобы сделать Лоретт практически бесполезной. Понимаю, что операция прошла успешно, когда она начинает напоминать мне Валу, какой она стала к концу. Она дрожит в углу, взгляд дикий и несфокусированный, что-то бубнит себе под нос и так трясется, что самая простая домашняя работа становится для нее невозможной.

Когда мы возвращаемся к Финеасу, она разбивает поднос о пол, а потом кричит до хрипоты. Я посылаю за ее сестрой.

– Может, это удар или какой-то приступ шизофрении? – предполагаю, когда сестра приходит забрать ее. Я даже ощущаю слабый проблеск сочувствия к Лоретт.

Потом звоню Виктору и сообщаю новость о том, что у меня есть первый пузырек со Спокойствием и он может испытать его.

– Есть ли кто-то, желающий протестировать его на себе? – спрашиваю, поднося пузырек к свету.

– Да, – отвечает Виктор, – я знаю человека, которому отчаянно требуется что-нибудь для помощи сыну, чей разум поглощен пристрастием к опиуму.

– У меня его совсем мало, – признаюсь, постукивая пальцем по пузырьку, – и, скорее всего, не наилучшего качества. Но для первого эксперимента этого достаточно, чтобы выявить дефекты.

Потом вешаю трубку и даю в газету объявление о поиске новой служанки.

Но нового кандидата для Добродетели я найду не так. Мне не нужна служанка. Мне необходим кто-то, чья жизнь прекрасна, в отличие от Лоретт или от меня.

Человек, чье Спокойствие действительно стоит кое-чего.

Дом Джульет причудлив, спрятался на тихой улочке, сосульки свисают с водосточных труб. Я стучу три раза, потом вламываюсь через окно на нижнем этаже, когда над головой гремит гром. Несмотря на все, что произошло между мной и Джульет, – хотя ее сад зарос и увял, – иду осторожно, пытаюсь не наступать на ее цветы. Видно, что когда-то, не так давно, за ними ухаживали с большой любовью.

Мои шаги эхом отдаются на лестнице, ступени которой сильно наклонены вправо. В спальнях на комодах тонкий слой пыли, словно здесь никто не живет.

В доме Джульет в каждой детали заметно ее прикосновение. Я пытаюсь не давать воли чувствам, когда вижу фигурки, которые она собирала, кровать, где она спала, одежду, что она носила, все еще яркую, но в более взрослом стиле, чем когда мы были подростками. Кажется невозможным, что ее время вышло, пока мое все еще длится. Роюсь в ее вещах, думая: «Куда покойница могла спрятать то, что было способно сохранить ей жизнь?»

Но Камня здесь нет.

И потому отыскиваю в сарае лопату и иду к центру города. Прохожу сквозь маленькие белые ворота кладбища. Петляю по проходам между могил под частым холодным дождем.

Все эти изгибы и повороты приводят меня сюда. Смотрю на имя, выгравированное на надгробии, едва заметное в дождь со снегом, и пытаюсь вызвать в себе некогда испытанный гнев, все еще кипящее чувство обиды. Но ощущаю только пустоту.

Как иронично, что тренировки Финеаса подготовили меня к этому.

Копаю землю собственной лопатой Джульет. Дождь помогает размягчить замерзшую землю, но я совсем промок к тому моменту, когда наконец открываю крышку гроба. Пытаюсь не смотреть на ее лицо. Что-то во мне не хочет этого.

Вместо этого мои глаза скользят к ее сложенным на груди рукам, белым как мрамор. Кольца с Камнем на безымянном пальце, на котором она всегда носила его, сейчас нет.

Иногда кажется, что вся моя жизнь была одной жестокой игрой. В те годы, когда мне было бы легко забрать Камень, я не знал, что он мне понадобится. А когда наконец его выследил и уже почти нашел, он снова исчез.

Я близок к тому, чтобы разразиться тем смехом, от которого можно спятить.

Потому что, конечно, мне бы уже стоило привыкнуть. То, что мне нужно, просто-напросто исчезает.

Закрываю крышку гроба и сам себе удивляюсь, когда на мгновение задерживаю руку на его дереве. Как будто еще осталось место для скорби по ней.

Вылезаю из могилы.

Закапываю ее и мои воспоминания, пока они все не похоронены снова глубоко под землей.

Когда двигаюсь, ощущаю в кармане сложенные карты Финеаса с отмеченными на них местами, которые помогли бы снять Проклятие. Именно то, что заставит наконец жителей побратимов полюбить меня и сделать Малкольма, Виктора и мои Добродетели бесполезными.

Но любовь не такова, как я ее представлял. Она всего лишь валюта, которую слишком легко потратить – и в результате все равно остаться ни с чем.

Я теряю Финеаса. Без Камня я уже его потерял.

Достаю карты, которые он дал мне. Я мог бы воспользоваться ими и стать героем. Но в действительности больше этого не хочу.

Смотрю на крестики отметок на каждом из побратимов и складываю карты. Холодная сырость пробирается вверх по моим штанинам.

Теперь хочу провернуть нож, чтобы побратимам стало еще больнее.