Текст книги "Исчезновения"
Автор книги: Эмили Бейн Мерфи
сообщить о нарушении
Текущая страница: 10 (всего у книги 22 страниц)
В моих письмах Кэсс все больше умолчаний. Я ничего не говорю о том, что происходит здесь, когда пишу ей в субботу, об открытии Майлза, о вариантах, Рыночной площади, гонке Бурь или Дне Исчезновений, и о том, как я наконец перестала искать свое отражение, проходя мимо окон и зеркал.
– Теперь я тренируюсь для этой игры, называемой «Звезды», – пишу. – Она похожа на дартс. – Веду ручкой по бумаге. – Я скучаю по тебе и папе, но больше всего по маме. Иногда так сильно хочу снова вернуться домой, к вам.
Но есть и другие дни, как, например, следующий, когда сижу на улице с Уиллом и Майлзом под красными листьями, забрызганными дождем, окутанная теплом из Угольков и Покрывал, и смотрю, как капли дождя стекают на мою открытую ладонь. И тогда я понимаю, что скучаю не так сильно, как бывало раньше.
***
За завтраком Миссис Клиффтон открывает свой ежедневник.
– Давайте поговорим о том, что еще надо сделать до двадцать девятого.
– Двадцать девятого? – спрашиваю я, резко поднимая голову.
– Да, – говорит она, – Ярмарка урожая двадцать девятого.
– Каждый год?
Она кивает, а потом продолжает просматривать список.
– Мы принесем мед и инжир. А Малкольму нужно будет взять свой телескоп.
Но я не слушаю. Мои мысли возвращаются на три года назад, тогда Майлзу было пять, и это был первый раз, когда он настоял, чтобы мы устраивали что-то особенное не только на его день рождения. Он помог папе и мне сделать лимонный бисквитный торт с глазированными ягодами клубники наверху. Уговорил отца купить билеты в кино на «Волшебника из страны Оз», хотя потом из-за летающих обезьян ему неделями снились кошмары. В конце сеанса Майлз уговорил весь зал спеть для мамы. По ее улыбке я поняла, что все это она делала для нас, а не потому, что ей нравилось. В действительности она никогда не любила свой день рождения, и я не понимала, почему.
Но теперь понимаю.
Дата рождения моей мамы – 29 октября 1907 года.
Она родилась в первый День Исчезновений.
Глава 21
28 июля 1941 года
Птица: глупыш
Название этой птицы на норвежском языке – Fulmar – означает «плохо пахнущая чайка».
Тошнотворный запах действует как защита от хищников.
Но это плохая защита, так как большая часть птиц почти не чувствует запахов.
Очевидно, Финеас начинает понимать: что-то случилось. На моей щеке порез, который я не вижу. Я порезался, когда брился, и не почувствовал.
– Ты режешь себя? – однажды утром спрашивает он, показывая на свой рот в обрамлении усов. Я пробую языком засохшую корку крови, пока она не начинает снова кровоточить.
– Не знаю, как промахнулся, – беспечно отвечаю я. Финеас приносит мне пластырь и аккуратно накладывет его на порез.
Этот жест меня пугает. Впервые за долгие годы кто-то коснулся моего лица.
В мусорной корзине снова окровавленные салфетки, сложенные под другими отходами. Я обнаруживаю их, когда вытряхиваю корзину. Их слишком много, чтобы это были только мои.
Продолжаю обдумывать это, пока тру картошку, чтобы приготовить хаш нам на ужин. Кладу несколько первых картофелин на плиту жариться и натираю остальные. Мои глаза жжет, и они начинают болеть, будто режу лук. Не останавливаюсь, чтобы подумать о причине, и все еще раздумываю над этими окровавленными салфетками.
Когда Финеас появляется в дверном проеме, я поднимаю взгляд как раз вовремя, чтобы заметить, как меняется его лицо: глаза расширяются и становятся безумными от увиденного.
– Какого черта? – кричит он.
Я поворачиваюсь и вижу позади себя желтый и голубой огонь. Это не лук ел глаза, а дым.
Хватаю крышку кастрюли и кладу на огонь, потом кидаю пригоршню соли на языки пламени, которые вырываются по краям. «Как тушащие огонь варианты», – смутно думаю. Дым царапает горло словно гравий. Из-за него я кашляю так же, как Финеас. Он рывком открывает окно, посылая дым наружу, в холодный воздух. Пламя под сковородой наконец ослабевает и гаснет.
Когда дым рассеивается, вижу, что сотворил с идеально чистой кухней Финеаса.
На стене позади испорченной задней конфорки осталась черная подпалина. Хлопья белого пепла оседают вокруг нас наподобие снега. Мне удалось загасить пламя до того, как оно добралось до занавесок.
Извинение, которое я пытаюсь произнести, вызывает у меня новый приступ кашля.
Но Финеас не слушает. Он сосредоточенно разглядывает кухонную лопаточку, которая лежала достаточно близко к жару пламени, чтобы расплавиться в лужицу резины.
Думаю, я где-то читал, что плавящаяся резина пахнет отвратительно. Так сразу не могу вспомнить, особенно когда Финеас сверлит меня взглядом, сверкающим и холодным.
Он игнорирует беспорядок и наливает два стакана кроваво-красного кларета. Ставит стакан побольше передо мной и жестом велит сесть.
– Рассказывай, – приказывает он.
– Я не чувствую запахи, вообще, – склоняю голову в признании, словно это каким-то образом моя вина, – с самого дня рождения.
Финеас снова поправляет стул, тяжело садится, вздыхает, трет виски пальцами, суставы которых помечены каждым годом, проведенным за решеткой. Я глотаю вино, гадая, о чем он думает, будут ли последствия моих Исчезновений хуже, чем я думал.
Но внезапно он открывает мне ладони в знак признания, чистые и белые на фоне почерневшей печи. Когда он пожимает плечами, меня осеняет.
– Ты… тоже не можешь? – Вино, понимание… из-за этого голова кружится.
Он коротко кивает.
– Еще что-нибудь необычное происходило с тобой? – Его голос становится угрожающим и низким.
– Исчезновения, – выдыхаю. Я считаю их по пальцам, и глаза Финеаса темнеют с каждым новым: утрата цвета и снов, беззвездное небо, пропавшие отражения. Что-то исчезает каждые семь лет как по часам.
К тому моменту, как я заканчиваю, он уже осушил два стакана вина.
– Все это время, – говорит он заплетающимся языком, – я думал, что проблема только во мне.
Я борюсь со странным желанием рассмеяться.
– В тебе и в населении трех городов.
– Что ты имеешь в виду? – Теперь его голос звучит достаточно громко. – Каких городов?
– Стерлинга, Коррандера и Шеффилда.
К этому времени мы уже оба пьяны, выпив бутылку вина без ужина. Но я вижу, что он о чем-то усердно думает, будто перед ним пазл, который он пытается составить.
– Я оставил тебе кольцо, камень, – наконец говорит он, – с каплей внутри. – В уголках его губ следы от вина.
– Да, помню, – говорю, для устойчивости облокотившись рукой о стол. – Но у меня его нет.
Финеас поглаживает щетину на подбородке. Она больше не с проблесками седины, а вся седая. Или, может быть, цвет просто покидает его.
– Тогда у кого?
Хрипло обещаю:
– Я верну его.
Комната слегка съезжает с оси, словно Финеас вертит ее вместе с вином на дне бокала.
– Все прощено, – говорит он, рассеянно кивая на причиненное мной разрушение. – Просто достань мне этот камень.
Глава 22
Что может значить тот факт, что мама родилась в День Исчезновений?
Ее изобличающие связи с Исчезновениями все сложнее игнорировать. Я вздрагиваю каждый раз, когда кто-то упоминает Ярмарку урожая, 29 октября.
«Перестань вести себя так нелепо, – говорю себе, – и сомневаться в маме». Может, то, что она родилась в День Исчезновений, не преступно – и в действительности это причина, по которой она смогла уехать.
«Да, – думаю, поднимая взгляд от обведенных ее рукой слов в томе пьес Шекспира, – возможно, в этом все дело». Какая-то сверхъестественная сделка, некое волшебство в воздухе сделали ее невосприимчивой к Исчезновениям, потому что она родилась в тот же день, когда они случились, – что-то, похожее на удар молнии.
Добавляю еще один пункт в моем растущем списке. В любом случае не хочу, чтобы другие знали о связи. Мама, должно быть, молчала, пока жила в этом городе, поэтому другие люди не знали: никто ничего об этом еще не сказал, и даже статья в книге Совета не упомянула этого. А я уж точно не собираюсь привлекать внимание к этому факту.
Но из-за осознания его мне еще больше хочется, чтобы День Исчезновений прошел быстрее.
Еще четыре дня.
***
Когда до Дня Исчезновений остается меньше двадцати четырех часов, я направляюсь во двор, к столу для пикников, где мы с Джорджем всегда встречаемся во время перерыва на обед. Достаю сэндвич с арахисовым маслом и мою книгу «Подлесок» без обложки, когда вдруг рядом со мной садится Беас.
– Можно присоединиться? – спрашивает она.
– Пожалуйста, – киваю, и она достает свой коричневый пакет с обедом.
– Что читаешь?
Показываю ей потрепанный том Роберта Льюиса Стивенсона.
– Кажется, это произведение любят, – говорит она, копается в своей сумке и достает книгу Джона Гринлифа Уиттьера.
– Это я не читала, – говорю. – Хочешь поменяться?
– Конечно. – Она передает мне книгу через стол. – Здорово знать, что кому-то нравится то же, что и тебе. – Пятнышки солнечного света на ее лице словно веснушки. – Другу, – добавляет она.
Я пытаюсь скрыть улыбку удовольствия, когда к нам присоединяется Джордж.
– Дамы. – Он приветствует нас, разворачивая свой сэндвич с арахисовым маслом, который съедает примерно за три укуса.
Беас ест пирожное с джемом.
– В последнее время ты не носишь ожерелье, – замечает она, – то красивое, похожее на стекло.
– Ой, – говорю я, и мои пальцы находят пустое место, где обычно висел камень, как раз между ключицами. – Вообще случилось что-то странное. – Я рассказываю им, как проснулась и увидела, что ожерелье пропало.
По лицу Беас пробегает выражение ужаса.
– Пропажи происходят же только в День Исчезновений, правда? – я шучу лишь отчасти. – Остальные вещи не пропадают просто так ночью?
– Нет, – говорит Беас. – Твой рассказ пугает. Такое здесь никогда не случается. Мы даже большую часть времени не закрываем двери.
– Кто мог его взять? – спрашивает Джордж.
Я пожимаю плечами. Мне не нравится раздумывать над этим. Все это настолько меня продолжает беспокоить, что я все время держу звезду под рукой. Большую часть дней я храню ее завернутой и убранной в карман юбки или штанов: просто на всякий случай.
И потом как будто ниоткуда в лицо Джорджа летит мяч. Он вскрикивает и отпрыгивает, но мяч попадает ему в руку, и настолько сильно, что кожа краснеет.
– Осторожно, – кричит кто-то лениво. – Почти еще одно несчастье Макельроев.
Слышится смех, и потом двое парней из толпы на гонке Бурь идут дальше по саду.
– Ужасно весело, – бормочет Джордж, убирая остаток обеда. – Мне в любом случае нужно работать над Инновацией вариантов. – Он машет нам и уходит легким шагом, его рубашка не заправлена, волосы на затылке примяты, как будто он только что проснулся.
– Не повезло Джорджу, да? – говорит Беас.
Я киваю. Не хочу, чтобы Катализатор был связан с Джорджем, конечно же. Но предательски хорошо чувствовать в такие дни, что ты в медовой теплоте солнца, а не в тени Стерлинга.
– Я рада, что познакомилась с Томом на гонках, – говорю. – Он кажется потрясающим.
– Он такой, – соглашается Беас.
– Но он не отсюда, – сообщаю, колеблясь. – Так… как ему разрешили прийти?
Беас смеется.
– Ты всегда следуешь правилам, да?
– Не всегда, – отвечаю. – Но, думаю, по большей части.
Она улыбается и смотрит вниз, на целлофан, который снимает с другого пирожного с джемом.
– Том жил прямо за границей Стерлинга. Он узнал об Исчезновениях, когда мы были младше, и ни разу и словом не обмолвился об этом, даже когда уехал жить дальше на два города. За эти годы он завоевал наше доверие.
– И также потому, что ты влюблена в него.
– Да.
– Есть исключения.
– Иногда. – Она снова кусает пирожное. – То есть посмотри на себя.
– Думаешь, останешься с ним? – спрашиваю, скрестив ноги под столом. – Считаешь возможным… чтобы люди из разных мест жили вместе?
Она смотрит на меня чуть нахмурясь, потом вздыхает.
– Не знаю. Каждые семь лет все становится сложнее.
– Здесь не все так плохо, – говорю. – Том мог бы жить здесь и пользоваться вариантами. Это не самое большое самопожертвование.
– Да? – говорит она. – А ты бы так сделала? Была бы готова лишиться того, что может исчезнуть, а ты еще не знаешь? Мы можем прожить еще десять, одиннадцать Исчезновений. И, может, когда будет забрано достаточно, оно не перестанет того стоить.
Я молчу.
– Но варианты. Они в конце концов заменяют пропавшее.
– Нет гарантий, что варианты будут найдены для всего, что исчезнет. Иногда на поиск уходят годы. А кое-что никогда не находят. – Она делает паузу. – Не хочу просить Тома делать выбор.
– А ты когда-нибудь думала уехать отсюда ради него?
Она коротко смеется и смотрит на скомканную в руке салфетку.
– Хотела бы сказать, что да. Но здесь у меня, по крайней мере, есть шанс вернуть что-то с помощью вариантов. А если уеду, то по-настоящему это потеряю.
Яростно хочу с ней поспорить, убедить ее, что, может, Том этого стоит.
– Тогда нам просто придется найти способ остановить Исчезновения, не так ли? – говорю беспечно.
– Конечно, – соглашается она и хитро улыбается. Разворачивает последнее пирожное и передает его мне. – Я думала, ты здесь за этим.
Глава 23
29 октября 1942 года
День Исчезновений
В половине третьего в День Исчезновений я надеваю красное пальто и стучу в дверь Майлза. Он сидит, скрестив ноги на полу, и рисует.
– Готов? – спрашиваю.
На нем перчатки, слишком большие для него, они свободно собираются вокруг его пальцев ниспадающими складками, когда он держит вариантные карандаши.
– Разве они тебе не велики? – спрашиваю я.
– Это Уилла, – отвечает он. – Он дал их мне, – добавляет настойчиво Майлз, и не могу не почувствовать холодок в его голосе.
– Все нормально? – Напряженность между нами исчезла после открытия вариантов Снов, но сейчас Майлз встает и проходит мимо меня, не удостоив ответом.
Я вздыхаю. Он прямо как мама со своими невозможными перепадами настроения. Может, он слишком волнуется, как и все остальные, из-за того, что принесет этот день.
– Чересчур тягостно быть сегодня вечером дома, – говорит миссис Клиффтон, когда мы забираемся в машину. Она посыпает вариантами пудреницу и наносит темно-красную помаду на губы. – Так что благодаря Ярмарке урожая мы превращаем это в праздник, поднимаемся, чтобы встретить его.
В этом году Ярмарку устраивает Стерлинг, поэтому мы паркуем машину и присоединяемся к очереди, заходящей в здание старшей школы. Доктор Клиффтон несет свой футляр от телескопа, а Уилл – тарелку миссис Клиффтон с сыром. Огромный знак с внушительными буквами висит на входной двери. Написано «Ярмарка урожая. СТРОГО ТОЛЬКО ПО БИЛЕТАМ». Миссис Клиффтон легонько толкает Уилла, ее волосы полыхают как корица на фоне осеннего неба, а в уголках глаз собираются морщинки.
– Мятный воздух, – говорит она, вдыхая.
Мы отдаем билеты и проходим в длинный школьный коридор, наши шаги отдаются эхом в темных классах, и мы оставляем пальто на нескольких пустых партах. У темно-голубого платья миссис Клиффтон с поясом на талии пышная юбка, развевающаяся у колен. На мне лучшее платье цвета мха, с короткими рукавами и высоким воротником, которое раньше идеально скрывало ожерелье мамы. Я пытаюсь привести в порядок хохолок Майлза, но он отталкивает мою руку и сердито смотрит на меня.
– Что? – спрашиваю.
Он он сжимает челюсти и не отвечает.
Доктор Клиффтон посыпает нас Угольками, и мы выходим на улицу. Бумажные фонарики висят на ветках садовых деревьев, и ноты живой музыки долетают откуда-то издалека. По краям дорожек стоят стеклянные банки со свечками и цветы. Мы проходим мимо стайки куриц, клюющих семена, горы тыкв, детей, которые играют в «катание на возу с сеном». Настроение более праздничное, чем я представляла, здесь чувствуется поток энергии или, возможно, облегчение, оттого что этот день наступил, что неизвестное почти стало известным.
– Здесь есть твои друзья, Уилл, – говорит миссис Клиффтон, показывая на ребят. – Хочешь к ним присоединиться?
Уилл здоровается с ними, а мое сердце взмывает от радости, когда он говорит:
– Найду их попозже.
Вместе мы оставляем еду и направляемся к озеру. Лодки-понтоны разрезают воду, у которой сегодня совершенно другое настроение: она неспокойная и голубая, а не стекольно-черного цвета той ночи. Люди сидят за столиками для пикника или лежат на одеялах на траве, едят золотисто обжаренные пончики с корицей. Светловолосая девушка, читающая книгу, устроилась между корнями дерева. Очки у нее слишком большие, она все время поднимает лицо к небу, чтобы улыбнуться. Дети помладше лазают по веткам над ней, посылая вниз дождь из кроваво-красных листьев, и собирают оставшиеся на самых верхних ветках яблоки.
Доктор Клиффтон оставляет нас и присоединяется к трем мужчинам, которые ловят рыбу у соседнего причала. Ему трудно идти с тростью по песку, и те спешат освободить ему место на прибившейся к берегу коряге. Кто-то говорит то, что заставляет доктора засмеяться, и рыбаки предлагают ему свежую рыбу, еще шипящую в масле над огнем, разведенным в песочной яме. Несколько моих одноклассников жарят маршмеллоу «Бетти Лу», пока оно не становится хрустящими подушечками. Маленький мальчик с огромными карими глазами сидит рядом на песке, просеивая его между пальцами, и периодически дует в свисток. В любую другую ночь, думаю, кто-то постарался бы его остановить. Но сегодня никто и не пытается.
Мы оставляем доктора Клиффтона и продолжаем идти дальше. Повсюду стоят столы, ломящиеся от еды: яблочное масло на толстых печеньях, кабачковый суп со свежими сливками, вкусные мясные пироги с корочкой, которые понравились бы маме, лимонные и лавандовые кексы, посыпанные лепестками цветов, бутылки с вином и кружки с пряным сидром, а также темный горячий шоколад. Майлз так и не снимает перчатки, однако тянется, чтобы коснуться всего: коры на деревьях, свисающих кисточек скатертей, радужных китайских колокольчиков, вырезанных из перламутра. Растаявшее мороженое пятнами растекается по его перчаткам, как след кометы.
Даже посреди этого излишества видно, что припасы всех жителей были собраны для этой ночи. Когда доктор Клиффтон устанавливает свой телескоп, чтобы предложить посмотреть на планеты, пробегает группка маленьких детей с наполненными корзинами и рубашками, подвернутыми, чтобы удержать набитые в них конфеты. Одна маленькая девочка падает, ее запасы рассыпаются, как стеклянные шарики, по земле, и тогда все наклоняются и помогают собрать их.
Я выпрямляюсь, услышав треск конфеты, разлетевшейся осколками под ботинком.
– Малкольм, – произносит чей-то голос.
Доктор Клиффтон встает с места, где он сидел на корточках, изучая в угасающем свете дня покрытый сахаром миндаль девочки.
– Виктор, – доктор Клиффтон коротко кивает мужчине перед нами. Рядом с ним стоит мальчик, который кажется смутно знакомым. У них обоих резкие черты лица и острые подбородки, хотя у сына нет маленьких усов, из-за которых его отец очень похож на крысу.
– Думаю, сегодня снова будут гонки, – говорит Виктор доктору Клиффтону, и его слова возвращают мне память. Теперь я узнаю мальчика. Лерой Ларкин. Тот, с которым соревновался Уилл в ночь на озере. – Нам двоим нет отдыха, когда Исчезновения продолжают приходить, – продолжает Виктор. Он улыбается, но только показывает зубы, теплоты в этой улыбке нет.
– Удачи нам всем, – сухо говорит доктор Клиффтон. Он не улыбается Виктору в ответ. – Будем надеяться, что следующие Исчезновения окажутся чем-то незначительным и вариант будет легко найти.
– Я слышал, что Клири планирует участвовать в выборах нового мэра Стерлинга, – говорит Виктор. – Но, возможно, ты лучше подходишь для этой работы. Небольшая смена деятельности, а, Малкольм? Найдешь другой способ быть спасителем людей.
– Хорошего вечера, Виктор, – четко произносит доктор Клиффтон, отворачиваясь к своему телескопу.
Виктор Ларкин сжимает плечо сына.
– Пойдем, Лерой, – говорит он. – Матильда. – Он кивает миссис Клиффтон.
Уилл что-то бормочет себе под нос, присаживаясь на корточки в поисках еще одной конфеты. Я склоняюсь, чтобы помочь ему, хотя девочка с корзинкой давно ушла.
– Это другой изобретатель вариантов? – тихо спрашиваю.
Уилл сжимает зубы.
– Я бы не ставил Виктора Ларкина и отца в один ряд, – говорит он. – Мистер Ларкин изобрел некоторые Усиления. Например, Бури. Но он придумал и варианты Гипноза. Они везде вне закона, но это его не останавливает. – Уилл засовывает руки в карманы. – У него нет проблем с продажей своей порядочности тому, кто больше заплатит.
– Варианты Гипноза? – уточняю я, но меня прерывает Майлз.
– Так когда они должны произойти? – спрашивает он, забрасывая одну из забытых девочкой конфет в рот. – Ну, Исчезновения? – добавляет он громким шепотом.
Доктор Клиффтон устанавливает последнюю часть телескопа и проверяет часы.
– В любое время. На первой Ярмарке это случилось только в шесть часов, в другой год – около двух, потом – четырех. Кажется, на Ярмарке в Стерлинге они происходят позже. Так что теперь мы просто ждем и наблюдаем.
– Может, в этом году ничто не исчезнет, – говорит Майлз, грызя конфету, – и потом все кончится.
И по тому, как внезапно выпрямляется, словно удилище, спина мистера Клиффтона, как с каждым часом возрастает возбуждение, а новых Исчезновений еще нет, я понимаю, что именно на это все и надеются.
***
Когда солнце начинает садиться, огоньки и фонарики зажигаются огнем и Мерцанием. Я покупаю у Вив, женщины с Рынка, цветочное ожерелье и венок из цветов – у одной из ее дочерей. Девушка нанизала венки на руку, как браслеты из цветов. Один из них, который она кладет мне на голову, сплетен из персиковых георгинов, оранжевых лилий и веточек нежных белых бутонов, которые кажутся жемчужинками. Я чувствую взгляд Уилла, когда она прикалывает венок к моим волосам.
Впереди на низкой ветке дерева, которая тянется параллельно земле, сидит мужчина и играет на банджо. Отец и его юная дочь танцуют вместе под оживленную мелодию, и девочка смеется, когда он кружит ее, а мой венок кажется тяжелым, когда отворачиваюсь от них.
И в это мгновение замечаю, как миссис Клиффтон что-то засовывает в сумку одной женщины. На той какое-то неприметное платье и платок, натянутый на немытые волосы. Она так поглощена погоней за маленьким мальчиком, одновременно пытаясь не уронить кричащего ребенка, перекинутого через ее руку, что не замечает того, что сделала миссис Клиффтон.
– Айла! – Беас пробирается сквозь толпу. У нее в руках завернутый в салфетку тыквенный рулетик с корицей, с которого течет глазурь.
– Хотела убедиться, что у тебя есть такой, – она передает мне еще горячий рулетик. За Беас следует Элиза, аккуратно откусывая карамельное яблоко на палочке. – О, и тебе надо встать в очередь за печеными яблоками с корицей Бэбкока, – учит меня Беас. – Я бы подождала с тобой, но мне нужно разогреваться для концерта. – Она держит темно-фиолетовый вязаный ремень от футляра для скрипки как сумочку.
– Увидимся, Беас, – говорит Элиза, аккуратно откусывая еще раз яблоко.
На ней облегающий костюм, на котором капельками висят красные и серебряные бусинки, а мальчик помладше с такими же ярко-зелеными глазами, как у нее, ходит за ней, держась на полшага позади. Он широко улыбается, завидев Майлза.
– Привет, Майлз, – говорит он, ступая вперед.
Майлз пинает землю в ответ.
– Привет, – бормочет он.
– Миссис Клиффтон, – говорит Элиза радостно, – моя мама пришла в восторг, услышав о новом варианте – варианте Снов. Она хотела бы пригласить вас с доктором Клиффтоном на ужин, когда вернется через несколько недель.
– Это было бы мило, – говорит миссис Клиффтон, но она несколько рассеянна, машет рукой какому-то мужчине и слегка хлопает его по плечу, когда он проходит мимо, другой рукой незаметно кидая что-то в его сумку. В этот раз я присмотрелась лучше. Это мешочек с вариантами.
Я начинаю понимать, когда вижу, что у Уилла тоже есть несколько мешочков. Так много, что они чуть не вываливаются из его кармана. Клиффтоны используют неразбериху толпы и тени, чтобы незаметно положить варианты в сумки людей. Они дарят анонимные подарки тем, чья одежда изношена, а на лицах печать усталости, в эту ночь, когда им больше всего нужно приободриться.
Вот какими я вижу Клиффтонов. Глаза открыты, они ищут вокруг себя тех, кто нуждается, и тихо помогают. Как случилось и с новыми пальто для Майлза и меня.
Как и с нами самими.
– Я выступаю позже, – говорит Элиза, показывая на свой костюм. – Именно практика помогла выиграть Турнир побратимов в прошлом году. Я не могла отказаться, когда меня попросили выступить сегодня вечером.
– Они хотели пригласить мою старшую сестру, Кассандру, – вставляет ее брат, – но она настоящий исполнитель там, куда отправилась мама, чтобы увидеть ее.
Глаза Элизы горят.
– Спасибо тебе, Уолт, – цедит она сквозь зубы, испепеляя брата взглядом, потом касается руки миссис Клиффтон. – Надеюсь, вы примете мамино приглашение, – говорит она, и ее улыбка становится шире и искренней, когда она смотрит на Уилла. – Я найду тебя.
– Я найду тебя, – беззвучно передразнивает брат за ее спиной, корча рожицу.
– Приятно видеть тебя здесь, дорогая, – говорит миссис Клиффтон уклончиво.
– Уильям, тебя искал Картер, – говорит Элиза. – Я помогу тебе найти его. Думаю, я видела его вон там.
Когда Элиза уводит Уилла и своего брата, миссис Клиффтон кладет руки на плечи мне и Майлзу. Она слегка сжимает мое плечо, этот жест – признание того, как много она понимает и никогда не выскажет.
– Пойдемте, – говорит она сухо.
Я сжимаю губы, чтобы спрятать улыбку. Клиффтоны, стараются они или нет, завоевывают мое сердце.
***
Я рада, когда Майлз находит двоих одноклассников и вместе с ними растворяется в толпе. Как только солнце полностью село, сразу же один за другим раздаются два ложных сообщения об Исчезновениях: первое – когда кто-то кусает рыхлое, безвкусное яблоко, второе – когда мистер Бэбкок заявляет, что ром в его фляжке превратился в воду. После нескольких экспериментов оба утверждения отмели, и все расходятся в ночь со вздохом облегчения.
Я нахожу Джорджа в очереди к телескопу доктора Клиффтона. Мы попеременно смотрим на кратерные тени на Луне и ярко горящий красный Марс, а потом присоединяемся к толпе, собравшейся у края озера. Листья под ногами шуршат как пергамент.
– Давай надеяться, что он будет необычайно краток, – говорит Джордж, когда директор Клири прочищает горло на подиуме.
– Добро пожаловать на восемьдесят пятую ежегодную Ярмарку урожая Стерлинга, – начинает Клири. Его глубокий голос эхом разносится над водой. Огни мерцают вдоль пляжа. – Мы тепло приветствуем наших друзей из Коррандера и Шеффилда сегодня вечером.
В ответ на раздающиеся слабые аплодисменты он снова откашливается, потом водружает монокль на один глаз и читает текст по бумаге кремового цвета, которую держит в руке.
– Наши предки – упокой их душу, – поет директор Клири, – никогда не знали, какое огромное двойное значение приобретет эта Ярмарка. Да, мы собираемся, чтобы отметить щедрый урожай прошлого года. И хотя некоторые могут сказать, что у нас многое забрали, мы всегда должны помнить, сколько смогли вернуть благодаря усердной работе и примененным умственным способностям.
– О, вот и началось, – бормочет Джордж. – Для него это разогрев перед выборами в мэры.
– Сегодня вечером и каждый вечер мы думаем о наших храбрецах, сражающихся сейчас, и я уверен, что мысленно они с нами в этот знаменательный день, когда мы вспоминаем начало наших скромных усилий тридцать пять лет назад.
В этот раз аплодисментов нет. Стало так тихо, что можно услышать неровное дыхание директора Клири и шелест бумаги у него в руках. Я бросаю взгляд на толпу вокруг меня. Снова думаю о кольце мамы. Здесь ли сегодня вечером забравший его человек?
– Так что мы собрались сегодня праздновать в этот самый горько-сладкий день? – спешит дальше директор Клири. – Да, мы празднуем наш урожай, но и наблюдаем нечто большее: видим, что люди побратимов – сильные, выносливые и, что важнее всего, находчивые. Мы все выстояли – нет, посмею сказать, справились – великолепно, скромно, достойно перед лицом беспрецедентного вызова.
Джордж сдувает густую прядь волос цвета песка со лба.
– Это вообще один из любимых дней Клири, – говорит он, – этот и выпускной. И Рождественский бал. По правде говоря, любой случай, когда он может поораторствовать и сфотографироваться.
Я собираюсь отметить неудачный выбор галстука директора Клири, когда краем глаза кое-что замечаю.
– Скоро вернусь, – быстро говорю и незаметно ухожу.
Майлз стоит один, в двадцати метрах от толпы, взгляд его устремлен на землю. Когда я подхожу ближе, то вздрагиваю, увидев слезы, которые дождем падают на его руку без перчатки. Что-то в этой открытой руке заставляет сердце сжаться, а потом открыться, пока из-за пустоты моя грудная клетка не кажется слишком маленькой.
– Майлз, в чем дело?
Он поднимает на меня взгляд и поспешно вытирает слезы на лице.
– Я не плачу, – говорит он сердито.
– Я и не думала, что ты плачешь, – лгу.
– Ты забыла, да? – говорит он. – Она умерла не так давно, а ты уже забыла, что сегодня ее день рождения.
Я отступаю назад, касаюсь своей щеки. Так вот почему он так отдалился сегодня.
– Я не забыла, – возражаю я.
– Не ври. Ты ни разу не упомянула об этом, – продолжает он.
– Я не забыла, – настаиваю. – Сожалею, Майлз… Надо было что-то сказать. Я просто не знала, что. – Колено почти касается чьего-то перевернутого рожка с мороженым, тающего на земле. – Что произошло с твоей перчаткой, Майлз?
Он пытается сохранить безразличное выражение лица.
– Я ее где-то потерял.
– Давай поищем. Я помогу тебе.
Беру его за руку. Она холодная, как камень, почти такая же, какой всегда была мамина рука во сне, который я видела прежде. Майлз разрешает мне подержать его руку где-то с полминуты. Потом внезапный взрыв аплодисментов отмечает конец речи, и он высвобождает свою ладонь.
***
Мы снова идем за Майлзом по территории, мимо киосков с пирогами, хрюкающих поросят и конфетти, которое сияет в грязи как кусочки золота. Толпа направляется к саду, усаживаясь перед началом концерта на места с бокалами вина и дымящимися кружками. Беас сидит на своем стуле, в последний раз просматривая ноты. К ней подходит женщина, и, пока они разговаривают, Беас кивает головой. Я присматриваюсь к даме, у которой отглаженная юбка, рубиновые ногти и строгая укладка, и узнаю ее: она из числа тех, кого я встретила в мой первый день в городе, та, которая положила записку в мою сумку.
Женщина протягивает руку, чтобы заправить Беас волосы за ухо, и мой желудок сводит спазм. Так прикасаться может только мать.
А потом к ним подбегает Элиза. Она раскраснелась и слишком возбуждена, чтобы притворяться отстраненной. Бусинки на ее костюме бьются друг о друга, мерцая.
– Давай попробуем вяснить, есть ли в школе бюро находок, – говорю Майлзу, подходя ближе к местам для оркестрантов. Мне любопытно узнать, что неожиданно могло сделать Элизу такой счастливой.
