Текст книги "Исчезновения"

Автор книги: Эмили Бейн Мерфи

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 22 страниц)

Глава 26

11 ноября 1941 года

Птица: канадский поползень

Поползни строят свои гнезда в дуплах деревьев, а потом покрывают вход смолой, защищаясь от хищников.

Каждый раз, возвращаясь в гнездо, они рискуют жизнью.

Они должны выбрать правильный угол и залететь прямиком домой или попасться в свою собственную ловушку.

Добродетели – это только идея.

Но какое-то время такими же были и варианты. Такими же были и великие изобретения: всего лишь концепцией. Поэтому я начинаю подкармливать идею, прочитав все, что нашел, о мозге, анатомии, психологии, эмоциональном развитии, даже работы Аристотеля по этике, добродетели и пороках.

Читаю весь день и раздумываю ночью, когда я глубоко в грязи могил. Изображаю диаграммы на обратных сторонах страниц с моими рисунками птиц. Искра моей идеи разгорается.

Это не так уж сложно. Я привык учить себя тому, что хочу знать.

Прошу Виктора Ларкина встретиться со мной за чашкой кофе без запаха в кафе рядом с Шеффилдом. Меня раздражает то, как он пересчитывает деньги под столом и сразу же смотрит на часы. Ложкой он кладет кубик сахара в кофе.

– Я не совсем понял, зачем надо было встречаться, – говорит он сухо.

– Я слышал, вы изобрели кое-что, заинтересовавшее меня.

Ложка Виктора замирает, но кофе продолжает вращаться вокруг нее.

– И что бы это могло быть?

– Варианты Гипноза.

Он резко вскидывает голову. Теперь я завладел его вниманием.

– Как ты услышал об этом? – шипит он.

Я понижаю голос.

– Я вырос в Стерлинге и знаю все об Исчезновениях.

Он делает глубокий вдох. Я лезу в карман за своей деревянной птичкой. Ставлю ее на стол в пределах досягаемости.

– Я не собираюсь забирать у вас контроль, а хочу помочь расширить его.

Виктор пьет кофе маленькими глотками и жестом приглашает меня продолжать.

– Я тоже немного изобретатель, – говорю и глажу спинку птички. – Создаю то, что можно ввести в мозг с целью отделить Добродетели, такие как Радость, Спокойствие, Храбрость, заставить их подняться наверх подобно сливкам, потом собрать их и поместить в бутылки на продажу, чтобы использовать позже. – Я наслаждаюсь тем, как расширяются его глаза, кофе забыт и остывает на столе. – Можно сказать, экстраполяция вариантов.

– Ты понимаешь, что нечто вроде этого может превзойти даже Малкольма Клиффтона, – говорит он. – Этот лицемерный ублюдок не хочет иметь со мной дело. – Он трет щетину на подбородке. – Что тебе нужно, чтобы начать?

Я рассказываю ему, пока он оплачивает счет.

– Я достану все для тебя, – говорит Виктор, протягивая руку. – Стивен, у меня такое чувство, что мне будет приятно иметь дело с тобой.

Когда я возвращаюсь домой, Финеас в своей комнате.

– Где ты был? – спрашивает он и ходит взад-вперед, заламывая руки. Выглядит взволнованным. Я медленно ставлю на пол свою сумку.

– Договаривался с Виктором.

– Ты узнал, где сейчас Камень?

– Занимаюсь этим, – отвечаю. – Но у меня есть эта великая ид…

Я замолкаю. Внезапно замечаю карты, разложенные вокруг него, которые он нарисовал в спешке, снова и снова, помеченные крестиками. Карты Коррандера, Шеффилда и Стерлинга.

– Что происходит? – спрашиваю медленно.

– Стивен, – говорит он, – думаю, это я вызвал Исчезновения.

Глава 27

Спустя восемь дней после исчезновения музыки в столовую во время обеда входит директор Клири, чтобы объявить об отмене Рождественского бала. Когда он уходит, в комнате становится так тихо, что сышно эхо его шагов в коридоре.

– Он даже не собирается дать нам шанс найти вариант вовремя? – бормочет Джордж, гоняя еду по тарелке.

– Как много времени обычно нужно доктору Клиффтону?

Джордж опускает вилку на стол.

– Ну, – признается он, вытирая рот, – обычно… годы.

Кто-то выставляет ногу и делает мне подножку по пути из столовой, но Джордж вовремя подхватывает меня.

– Прости, – бормочу, – неуклюжая. – Рука Джорджа задерживается на полсекунды дольше, чем нужно, на моей. Он вспыхивает и отодвигается от меня с таким взглядом, который внезапно меня смущает.

***

Я все еще думаю о том взгляде несколько часов спустя, во время тренировки со «Звездами», гадая, возможно ли, что Джордж стал видеть во мне не просто друга.

Пальцы ног касаются линии, которую миссис Перси наклеила вдоль деревянных досок на полу. У меня перехватывает дыхание, когда представляю легкую улыбку Джорджа, его помятые рубашки, торчащие во все стороны волосы, которые так напоминают мне о Майлзе.

Бросок.

Нет ни электрических покалываний, ни обостренных чувств или смущения, которые я испытываю, если рядом Уилл. Но… могут ли они появиться?

Бросок.

Все будет настолько понятнее, чем наша ситуация с Уиллом. К тому же Уиллу, судя по всему, нравится Элиза.

Уилл, наверное, думает обо мне как о сестре, которая ему никогда не была нужна.

Очень сильный бросок.

Отхожу и смотрю на свои результаты. Все три звезды попали в цель и застряли, войдя глубоко в мишень. Мои тренировки начинают давать плоды.

Отхожу еще на шаг от линии броска, туфли шуршат по дереву в приятном тепле физкультурного зала. Моя последняя звезда рассекает воздух и цепляется зубчиками за дерево в белой области, прямо на границе с центром.

Миссис Перси взрывается аплодисментами так неожиданно, что я пугаюсь.

Потом двери спортивного зала резко открываются, и быстрым шагом входит Элиза, следуя мимо стены трофеев за стеклом. Она в костюме для фехтования, с сетчатой маской в подмышке, рядом с ней – еще одна ученица.

Миссис Перси машет ей рукой.

– Здесь полно места для тебя и твоей партнерши, дорогая.

Элиза кивает и взмахивает рапирой.

– А еще место для одного-двух человек найдется? – спрашивает женщина, идущая следом за Элизой. Она одета в строгий костюм с юбкой, черные волосы стянуты в пучок. Дама подзывает тощего человека с огромным фотоаппаратом.

– Привет, Дейзи, – говорит миссис Перси. – Как дела в «Пост»?

– Самое напряженное время года. Людям интересно, как идет подготовка к турниру. – Уголки губ женщины опускаются. – Может, потому, что кто-то хочет отвлечься от более… неприятных событий.

Дейзи напрягается, а потом указывает место на полу.

– Дариен, устанавливай здесь, – говорит она фотографу. – Поснимай Элизу. Она выиграла два соревнования в прошлом году: верховую езду и танцы, а в этом году будет участвовать еще и в фехтовании. Верно, дорогая?

Элиза кивает в знак согласия, лицо у нее свежее и красивое.

– Никто из Стерлинга еще не выигрывал три соревнования за год? – продолжает Дейзи ее высказывание, что-то среднее между утверждением и вопросом.

– Так мне сказали, – говорит Элиза.

Дейзи записывает это в своем блокноте. Дариен устанавливает штатив. Я кидаю еще одну звезду.

– Ты уверена? – еще одно утверждение-вопрос от Дейзи.

– Я подумала: почему бы и нет? Отчего не попробовать что-то, чего еще не добивались раньше? В действительности я все сделаю для Стерлинга, чтобы поднять дух людей в сложное время, – любезно говорит Элиза.

Дейзи записывает.

– Чудесно, – говорит она. – Ну, продолжай тренироваться. Хочу сделать несколько снимков в движении для статьи: мы желали бы показать приверженность делу, которая ведет к созданию местной истории.

Светлый хвостик Элизы подпрыгивает, когда она кивает. Она надевает маску и делает три шага вперед, пока не находит слепое место партнерши и не делает туда выпад.

Кидаю три звезды подряд, притворяясь, что не замечаю здесь кого-то еще.

– Хорошо, хорошо, – говорит Дейзи. – Я хочу хороший снимок ее выпада.

Когда щелкает фотоаппарат Дариена, я вытаскиваю звезды из цели. Иду назад к линии броска, стараясь не касаться острых как бритва концов.

– А ты… как тебя зовут? – спрашивает Дейзи.

Не сразу понимаю, что она обращается ко мне.

– Айла Куинн, – говорю. – Айла Каммингс Куинн, – добавляю после паузы.

Дейзи на это не реагирует.

– И ты будешь участвовать в соревнованиях по «Звездам» в этом году? – она переворачивает новую страницу в блокноте. – Дариен, когда сделаешь фотографии, двигайся сюда. У нас не было представителя в «Звездах» уже так долго. Что заставило тебя попытаться?

Она выжидающе поднимает на меня взгляд, словно хочет услышать что-то глубокомысленное. Как можно было предугадать, все мысли из головы улетучиваются.

– Я просто… – начинаю, смотрю вниз, на звезды в моих руках, – нашла что-то, в чем могла бы быть успешна, и хотела сделать то, что смогу. – Мой взгляд перебегает на голову Элизы. Ее лицо скрыто маской, но я почти ощущаю ее ярость из-за того, что интерес Дейзи переместился на меня. – Надеюсь, что могу сделать что-то для Стерлинга в этом году.

Пока Дейзи пишет, я отталкиваю знакомый мне шелковистый голос надежды, тот самый, который шептал: «Маме станет лучше», «Папу не заберут в армию».

«Уильям заметит тебя».

«Стерлинг будет рад тебе».

– Ну, мне бы хотелось посмотреть, на что ты способна, – говорит Дейзи. – Дариен, убедись, что сделаешь пару хороших снимков тренировки Айлы. – Высокий тощий мужчина по имени Дариен передвигается ближе ко мне. Несколько учеников в мокрой от пота форме после тренировок вошли в зал и смотрят на нас.

Кончиком туфли касаюсь линии, нервы гудят. Если такая маленькая толпа заставляет меня нервничать, что случится тогда, когда будет смотреть весь Стерлинг?

Размахиваюсь и кидаю. Моя первая звезда разрезает воздух и попадает в цель. Звучит несколько вежливых аплодисментов. Я не оборачиваюсь.

– Да, – говорит Дейзи Дариену, – думаю, нам точно стоит сделать об этом репортаж.

При этих словах Элиза ударяет свою бедную партнершу по фехтованию со всей силой. Собравшиеся ученики аплодируют маленькой победе Элизы, и внимание Дейзи переключается на нее.

– Мы должны ожидать прямо-таки хорошего выступления от вас в этом году, мисс Пэттон, – говорит Дейзи. – Вы такая одаренная девушка. Некоторые видят в вас неофициального представителя молодежи этого города. Что движет вами?

Пальцами в перчатке Элиза перехватывает рукоять рапиры.

– Вырасти здесь, быть частью этого общества – это такая гордость и чувство принадлежности, что я не могу объяснить, – произносит она многозначительно. – Вот что движет мной. Мне льстит, что так много людей хочет видеть меня их представителем. – Элиза делает паузу, чтобы глотнуть воды, и подкупающе любезно машет толпе.

Я кидаю еще одну звезду в цель. Она едва попадает в край мишени. Чтобы вытащить ее, мне нужно пройти мимо Элизы.

– Кажется, кому-то нужно больше практики. – Элиза вертит рапиру в руках. – Прости за любопытство, ты хоть знаешь, с кем будешь соревноваться?

Я вырываю звезду из цели и не отвечаю.

Элиза убирает рапиру.

– Потому что, если бы ты знала… – она замолкает, – то, думаю, нашла бы лучший способ потратить время.

Ее глаза замечают кого-то у двери. Там, прислонившись к косяку двери, стоит, наблюдая, Уилл. Мне требуется лишь один взгляд, чтобы понять: мне все еще нужен он, и так будет всегда.

Я убираю мои звезды для тренировки, ощущая в мышцах приятную боль.

– Думаю, я только что нашла, – говорю и иду туда, где ждет Уилл, чтобы проводить меня домой.

Глава 28

Я натягиваю красный капюшон пальто на голову и выхожу за Уиллом на улицу, где снег падает плотными мокрыми комками. Уилл осыпает меня горстью Угольков. Холод уменьшается, и мы идем в ореоле приятного тепла.

– Вы с Элизой хорошо там смотритесь, – говорит Уилл.

– Спасибо, – бросаю на него взгляд и улыбаюсь. Я устала таить на него обиду за то, что ему нравится Элиза, и мне просто приятно быть рядом с ним, снова общаться. Он, кажется, расслабляется тоже, понимая, что я перестала отгораживаться от него. Порыв ветра откидывает мой капюшон назад и находит открытую кожу у основания шеи, но он не холодный.

– Можно задать вопрос? – Уилл засовывает руки в карманы. – Что вы с Майлзом все время говорите друг другу? Что-то о Финляндии?

– Финляндии? – смотрю на него в недоумении.

Он добавляет:

– Или финских словах?

Не сразу соображаю, но когда понимаю, о чем он спрашивает, то начинаю смеяться. Смеюсь и смеюсь, пока живот не начинает болеть, смеюсь громче, чем за долгое время, и, скорее всего, громче, чем следует, но в любом случае всегда чувствую себя головокружительно рядом с ним.

Когда снова могу говорить, смахиваю слезу.

– Думаешь, нас учат финскому в Гарднере?

– Хорошо, смейся надо мной сколько хочешь. – Он трет затылок, там, где волосы переходят в шею. Волосы у него снова короткие. Он, должно быть, их только что подстриг. Мне больше нравится, когда они начинают отрастать, как будет примерно через неделю.

– Это называется «финальное слово», – объясняю. – Финальное – то есть последнее, заключительное. Это просто глупая игра, в которую мы играли с мамой. Типа моста, который она построила между моими и ее интересами. Ей нравились загадки, а мне – слова. Так что, если сумеешь подобрать правильное слово для ситуации или человека – это как доставить финальный кусочек пазла.

– Игра применима и к людям? – Он наклоняет голову. – Значит ли это, что и для меня есть финальное слово?

Да, думаю, и оно: «захватывающий», «учтивый», «недоступный».

– Не хотел бы узнать?

Он улыбается мне, я вижу его кривой зуб, и дрожь пробегает у меня по спине в кончики пальцев.

– Мама делала победителю корону из одуванчиков, – говорю, переплетая дрожащие пальцы перед собой. – Два лета назад у меня было постоянное желтое пятно на лбу. В общем, я выигрывала так часто, что это сделало меня проигравшей.

Его смех вырывается облачком пара изо рта. Он покашливает.

– Скучаешь по нему? По Гарднеру?

Думаю об уголке на чердаке Кэсс, о маме в саду, каким ужасно тихим он стал после ее смерти.

– Скучаю по тому, каким он был.

– Я иногда думаю о том, каково будет отсюда уехать, – от Уилла это звучит как признание, – чаще, чем иногда. Не навсегда или типа того. Просто посмотреть, что там. Мы, бывало, ездили, когда я был маленький, к побережью, горам. И тогда, когда мама отвезла меня к вам, в Гарднер, – он выдыхает. – Но теперь мы уезжаем все реже и реже. Думаю, это становится тяжелее с каждым новым Исчезновением.

Он пожимает плечами. Снег кружит вокруг нас. Я молчу. Позволяю тишине окутать нас, чтобы он продолжил говорить.

– В самые странные мгновения, даже когда бегу по воде, я начинаю волноваться обо всем том, чего еще не видел, – говорит он. – Потому что кто знает, что исчезнет следующим: вкус еды, все цвета за пределами красок и ручек? Жить здесь – словно находиться внутри бомбы с часовым механизмом.

Глаза у него темно-синие, мраморные. Его голос вдруг разрезает воздух как острие. Я киваю, подбадривая его продолжать.

– Если бы я был богат, – говорит он, – то, скорее всего, потратил бы состояние на путешествия по миру, а не на постройку большого дома и приобретение кучи вещей. Я лучше строил бы воспоминания, потому что их ты носишь с собой всегда, везде, это то, что нельзя уничтожить или отнять. – Его лицо вспыхивает, но не только от холода.

Хочу сказать ему, что никогда не слышала, чтобы чьи-то мысли оказывались так близки с моими, дотянуться до его руки, переплести наши пальцы. Вместо этого мое дыхание вырывается белым и мягким облачком.

– Да, – все, что я могу сказать.

– Но ведь приятно иметь мечту, за которой можно гнаться, – говорит он, – что-то, к чему стоит стремиться.

Я киваю.

– Лучше, чем постоянно оглядываться назад.

– Так ты за чем-то гонишься?

Я думаю о мамином прошлом, о том, как его ветки словно постоянно дотягиваются и касаются моего будущего.

– Возможно, – говорю. – Может, за чем-то таким, про что не знаю, хочу ли его поймать.

– Как интригующе. – Он поворачивается ко мне и поддразнивает. – Может, твое финское слово должно быть «осторожная».

– Предпочитаю «сдержанная», – отвечаю и наклоняюсь к нему, сокращая расстояние между нами, чтобы сказать ему на ухо: – Тебе нравится хорошая гонка, не так ли, Уильям Клиффтон?

Он кивает, и его правая бровь поднимается, а глаза снова становятся обычного голубого цвета.

– Почему бы тебе тогда не поймать меня? – говорю, вдавливая ботинки в землю под нашими ногами. – Варианты – это мухлеж! – добавляю, срываясь с места.

Я едва могу поверить в собственную храбрость, особенно когда вижу улыбку Уильяма, только начинающую расцветать позади брызг чистого белого снега.

Глава 29

13 января 1942 года

Птица: европейский белый аист

Птенцы, недовольные едой, которую приносят родители, могут оставить их и попытаться перебраться в другое гнездо.

Для своих экспериментов я снимаю в Шеффилде маленький заброшенный домик с подвалом. Набиваю карманы деньгами от организованных Финеасом краж, потом еду в Шеффилд и смотрю на клетки, кишащие мышками, ненавидя то, как они дергаются и пищат, а их коготки скребут по прутьям клетки. Рад, что никто не присутствует при моей первой попытке извлечения. Подпрыгиваю и потею как жалкий трус.

Они просто мыши, говорю себе и беру первую, извивающуюся и мягкую, выбирая место, куда ввести иглу. Но одну мышь спасаю. Называю ее Валой. Она забирается по моей руке и устраивается за ухом. Мне нравится ее мягкое тепло, едва ощутимое дыхание и биение сердца.

Неделю спустя возвращаюсь домой с сумкой, полной моих неудач. Кидаю мертвых мышей с обрыва, где их съедят птицы. Потом, когда наступает вечер, присоединяюсь к Финеасу на крыльце и спрашиваю:

– Где ты был, когда понял, что запахи исчезли?

– Я не вполне уверен, – он откидывается назад, раскуривает сигару, пока его не окутывает клочковатое облако дыма. – Все случилось примерно одновременно. Я потерял твою маму, стал отцом, был словно в тумане. Мое сердце было разбито, и я действовал неосторожно, небрежно. Вскоре меня поймали копы, – он фыркает. – То, что я не мог ощущать запах в тюрьме, оказалось не таким уж проклятием.

Он надолго замолкает.

– Они забрали меня, когда ты был совсем малюткой, – продолжает он, – и я знал, что ты, возможно, не захочешь даже знать меня. Но я всегда планировал вернуться за тобой.

Я так оцепенел, что едва могу дышать. Смотрю через повешенную мной оконную сетку на волны, черные как смола, на луну, висящую над головой словно металлическая.

– Но, еще находясь в тюрьме, я понял: что бы ни происходило со мной, оно будет продолжаться, – говорит он. – Однажды я проснулся в своей камере и не увидел своего отражения.

На крыльце стало так темно, что я едва могу его видеть.

– Тогда я понял, что не смог бы больше за тобой вернуться. Думал, что схожу с ума. Или что досадил кому-то, кто проклял меня. Нетрудно в это поверить, когда провел годы, делая то, что делал я.

Какая пустая трата времени. Провести все эти годы, дожидаясь его. И все это время он пытался защитить меня от проклятия, которое и так уже лежало на мне.

Но что-то в чернильных глубинах моего запекшегося сердца тает при этих словах. Знать, что он держался подальше, чтобы защитить меня. Оно почти жжет сначала, это тепло возвращается туда, где давно поселился мороз. Потом начинает разливаться плотным золотым потоком по животу. Словно я выпил спиртное.

Той ночью, прежде чем заснуть, я глажу Валу. Несколько дней спустя возвращаюсь к своим экспериментам.

В Шеффилде растет горка мышиных тел.

Мне потребовалось почти три месяца, чтобы найти Джульет.

– Она в Гарднере, Коннектикут, – мой источник повторяет адрес дважды, и я обещаю сделать следующую работу бесплатно.

«Дорогая Джульет, – пишу скрипя зубами. – Знаю, что между нами все кончилось плохо. Можем ли оставить прошлое позади?»

Это, конечно, ложь. Чересчур много боли было причинено слишком давно. К этому времени оно незыблемо, как окаменевшие останки. Но Финеасу нужен Камень. Он думает, что из-за него началось Проклятие, и считает, что знает, как покончить с ним. Я не уверен, более того, даже не знаю, желаю ли этого.

Но пока буду действовать так, как хочет Финеас. Посмотрим, куда это заведет нас. «Ведь, в конце концов, – думаю, слегка улыбаясь своей шутке, пока ввожу иголку следующей мыши, – терпение – это Добродетель».

Глава 30

Со снегом, падающим за окнами, и огнем, потрескивающим в камине, Рождество ощущается и уютным, и тихим. Елка сильно пахнет хвоей и смолой, но только короткое время после того, как мы посыпали ее вариантами. Никаких рождественских песенок, маминых рисунков на коричневой оберточной бумаге, спрятанных по дому загадок, ведущих к подаркам, которые мы с Майлзом откроем перед Рождеством. Папа не спускается по скрипучей лестнице в своей красной пижаме и с бородой из крема для бритья, чтобы приготовить нам вафли на завтрак.

Но, сидя вокруг огня с Клиффтонами, обмениваясь подарками и переполненными носками, поедая ветчину, окруженную ананасом, стручковой фасолью вместе с миндалем, картофельное пюре, покрытое слоем сыра, и ванильные меренги легче воздуха, ощущаю странную надежду там, где, я боялась, будет только зияющая грусть. Это похоже наполовину на предательство, а наполовину на глубокий выдох, когда надолго задерживал дыхание.

Бросаю взгляд на окружающие меня лица за столом. Думаю об отце, о том, что даже не знаю, где он сейчас, о том, как много перемен может произойти всего за год. Я бы никогда это не выбрала. И все же почему-то заметны намеки на зелень, прорастающую сквозь обожженную землю.

Мы обмениваемся подарками, но мне бросается в глаза отсутствие подарка от Уилла. Я купила ему модель моста «Золотые ворота», полную мудреных деталей, которые ему придется собрать. Признаюсь: презент для него стоил больше, чем все, что я купила другим.

«Пока не доберешься туда…» – написала я на бирке и знаю, что правильно сделала, увидев, как он вспыхнул, открыв подарок.

Разворачиваю последний подарок с моим именем на бирке – пару мягких перчаток цвета масла, которые миссис Клиффтон, должно быть, выбрала от имени папы. Они красивые, я смотрю на гору порванной бумаги у своих ног и говорю себе, что глупо ощущать разочарование.

Мы убираем бумагу, собираем ленточки, чтобы оставить на следующий праздник, когда Уилл касается моей руки.

– У меня есть кое-что для тебя, – говорит он и пробегает руками по волосам на шее, как будто нервничает. – Оно еще не закончено. Но уже близко к этому, думаю. Хочешь взглянуть?

Мы надеваем пальто, и он ведет меня на улицу сквозь сады и просит подождать, а потом исчезает в сарае. Наши ноги оставляют глубокие отпечатки на снегу. Мне требуется мгновение, чтобы понять, на что смотрю, когда он выходит. Иду к нему, теребя рукава пальто, мой хвостик развевается на ветру.

– Счастливого Рождества, Айла, – говорит он.

Это деревянная шкатулка с красивыми бронзовыми петлями.

– Чтобы потом хранить здесь варианты, – говорит он, – или письма.

Он вырезал слово витиеватыми буквами внизу, в том вместе, где дерево цвета сливок. Я прищуриваюсь, чтобы убедиться, что правильно его прочитала.

LUMOAVA – так написано.

– Что это значит? – спрашиваю, пробегая пальцами в перчатках по контурам букв.

– Ты поймешь, – говорит он с хитрой улыбкой, которая будоражит меня надеждой, смешанной со смущением, – со временем.

– Спасибо, – благодарю, держа шкатулку, и эта его улыбка заставляет меня подумать, что, может, я не так уж ненавижу загадки, как полагала.