Текст книги "Собрание сочинений. Т.24. Из сборников:«Что мне ненавистно» и «Экспериментальный роман»"

Автор книги: Эмиль Золя

сообщить о нарушении

Текущая страница: 25 (всего у книги 37 страниц)

III

А теперь рассмотрим условия жизни писателя в наши дни. Революция уничтожила все привилегии, она, как молния, испепелила былую иерархию и почтение к знати. В новом государстве писатель, бесспорно, принадлежит к тому разряду граждан, чье положение коренным образом изменилось. Заметили это не сразу. В правление Наполеона, Людовика XVIII, Карла X все в этой области, казалось, шло по-прежнему; однако мало-помалу обстановка менялась, взаимоотношения писателей и общества стали иными, постепенно возникал новый дух в литературе – его создавали те новые условия, в какие поставило литературу народившееся общество. Всякое социальное движение приводит к движению в духовной жизни общества.

Прежде всего ширится образованность, появляются тысячи новых читателей. Газета проникает всюду. Даже в деревнях покупают книги. За каких-нибудь полстолетия книга из предмета роскоши превращается в предмет широкого спроса. Некогда она стоила очень дорого, а в наши дни даже люди с тощим кошельком могут составить себе небольшую библиотеку. Все это весьма важные факты: с той поры, как народ овладевает грамотой и может покупать книги по доступной цене, размах книжной торговли многократно возрастает, писатель уже добывает себе средства к существованию пером. Итак, покровительство сильных мира сего перестает быть необходимостью, теперь больше не принято состоять в прихлебателях, писатель ныне – такой же труженик, как всякий другой, он собственным трудом зарабатывает на жизнь.

Это еще не все. Знать была поражена в самое сердце. Канул в прошлое роскошный образ жизни, который она вела, мало-помалу она склоняет голову перед уравнительным духом времени. Она медленно, но неотвратимо приходила в упадок, и это лишало ее возможности опекать, как прежде, поэтов и историографов, если бы даже те, как и раньше, вынуждены были просить себе крова и пищи. Нравы изменились, ныне невозможно представить аристократическое семейство из Сен-Жерменского предместья, которое могло бы позволить себе роскошь содержать нового Лафонтена. Таким образом, писатель не только должен зарабатывать на жизнь, обращаясь к читающей публике, но он тщетно стал бы искать сегодня вельможу, который в ответ на посвященные ему творения назначил бы писателю пенсион.

Давайте рассмотрим, не мешкая, какие формы принял денежный вопрос в нынешней литературе. Журналистика в первую очередь служит для многих источником заработка. Газета – это крупное предприятие, она кормит большое число людей. Молодые писатели, только начинающие свою карьеру, могут сразу найти там хорошо оплачиваемую работу. Видные критики, прославленные романисты, – не считая профессиональных журналистов, многие из которых играли важную роль, – зарабатывают в периодических изданиях солидные суммы. Высокие гонорары стали выплачиваться в прессе не сразу: вначале они были весьма скромными, но постепенно росли и все еще продолжают расти. Лет двадцать тому назад литераторы, которым сотрудничество в газетах приносило двести франков в месяц, считали, что это огромная удача; в наши дни те же литераторы зарабатывают по тысяче франков и более. Литература постепенно становится очень дорогим товаром, особенно если произведение подписано модным именем. Конечно, газеты не могут предоставить свои столбцы всем новичкам, прибывающим из провинции, но они все же кормят множество молодых людей; и только сами литераторы виноваты, если в один прекрасный день они не освобождаются от пут журналистики для того, чтобы создавать прекрасные книги. Говорят, что когда журналы и газеты приходят на помощь литературной молодежи, то они же и отупляют ее, лишают возможности создавать великие творения. В этом вопросе надо еще разобраться. А пока что я только указываю на те возможности, которые создал наш век для писателей, живущих своим пером.

В свою очередь, издателю теперь нетрудно сбыть книгу, и она гарантирует строго определенный и справедливый доход. В наши дни просто смешно жаловаться на то, что трудно будто бы найти издателя. Напротив, у нас слишком много издают; каждый год во Франции появляется несколько тысяч новых томов. Когда видишь целый поток слабых и посредственных произведений, наводняющих витрины книжных лавок, невольно спрашиваешь себя, существуют ли такие сочинения, от которых книгопродавцы отказываются. Что касается договоров, то ныне они проникнуты похвальным духом взаимной честности. Еще недавно книгоиздательское дело было непременно сопряжено с риском, как всякая азартная игра. За определенную сумму издатель на десять лет приобретал право собственности на рукопись; затем он всячески старался вернуть свои деньги и заработать как можно больше, подавая произведение под разными соусами. И почти всегда кто-то неизбежно оказывался в дураках: либо книга успешно расходилась, и тогда автор кричал на всех перекрестках, что его обворовали; либо книга не продавалась, и тогда издатель заявлял, что он разорен по вине глупца, который кропает жалкие произведения. Вот почему издатели и авторы постоянно находились в состоянии войны; почитайте переписку Бальзака, послушайте рассказы еще живущих ныне ветеранов литературы, и вы получите представление о тех распрях и тяжбах, которые сопутствовали выходу в свет многих произведений. Отдельные издатели все еще придерживаются прежней моды, но большинство из них платит автору определенную сумму с каждого экземпляра книги; если, например, эта сумма составляет пятьдесят сантимов, то книга, выпущенная тиражом в тысячу экземпляров, принесет автору пятьсот франков; и он столько же раз получит по пятьсот франков, сколько изданий его книги выйдет в свет. Понятно, что теперь всякие обвинения и упреки становятся невозможными; в наши дни уже нет риска, автор получает больше или меньше денег в зависимости от успеха книги, а книгопродавец заранее уверен в том, что доход автора будет пропорционален его собственным доходам. Следует прибавить, что книга – если только ей не сопутствует необычайный успех – никогда не обогащает автора. Когда издание расходится тиражом в три или четыре тысячи экземпляров, это уже считается удачей; другими словами, автор получает две тысячи франков, если ему платят по пятьдесят сантимов за экземпляр, а это – сумма немалая, ведь обычно платят по тридцать пять или по сорок сантимов. Всякому понятно, что если книга потребовала от писателя года работы и если она даже сразу вышла в свет, то две тысячи франков – весьма скромные деньги, на них в наши дни не разгуляешься.

В театре, напротив, доходы достигают огромных размеров. Автор пьесы, как и автор книги, получает определенный процент от сборов; но сборы в театрах громадные, ибо многие скупятся заплатить три франка за книгу, но не пожалеют отдать семь или восемь франков за кресло в партере, и нередко случается, что драма или комедия приносит автору во много раз больше, чем роман. Возьмем такой пример: пьеса, пользующаяся успехом, как правило, выдерживает в наши дни сто представлений; сумма сбора с одного спектакля составляет в среднем четыре тысячи франков, таким образом, в театральную кассу поступает четыреста тысяч франков, что приносит автору, если он получает десять процентов от сбора, сорок тысяч франков. А для того, чтобы роман принес писателю такой доход, он должен быть издан в количестве восьмидесяти тысяч экземпляров (будем считать, что писатель получает по пятьдесят сантимов с экземпляра); это тираж настолько исключительный, что за последние пятьдесят лет можно назвать всего четыре или пять книг, которые были отпечатаны в таком количестве. Я уже не говорю о представлениях в провинции, о договорах, которые драматический писатель заключает за рубежом, о возобновлении сошедшей было со сцены пьесы. Таким образом, стало общеизвестной истиной: театр приносит гораздо больше, чем книга, многие авторы прекрасно живут на доходы с театральных постановок, но можно по пальцам пересчитать тех, кто, не бедствуя, живет на доходы от издания своих книг.

Я хочу коротко остановиться на том, как стоит денежный вопрос для начинающего писателя, попавшего в Париж. Допустим, что молодой человек приезжает в столицу почти без средств, он располагает лишь небольшой суммой, позволяющей ему продержаться несколько месяцев. Нужда очень скоро заставит его обратиться к журналистике. Газета дает возможность заработать на хлеб насущный, и наш юный автор в конце концов подчиняется необходимости. Если он человек энергичный или хотя бы настойчивый, то найдет приложение своим способностям, продаст несколько своих статей, словом, завоюет положение в журналистике, которое будет приносить ему от двухсот до трехсот франков в месяц. Этой суммы достаточно, чтобы не умереть с голоду. У нас любят ополчаться на журналистику, ее обвиняют в том, что она будто бы развращает литературную молодежь, губит таланты. Я никогда не мог выслушивать без улыбки такие сетования. Журналистика губит только тех, о ком можно сказать: туда ему и дорога! Несомненно, с развитием периодических изданий из лавок и мастерских хлынула целая толпа молодых людей, которым лучше было бы всю жизнь продавать сукно или делать свечи; они не родились писателями, они исполняют ремесло журналиста так же, как исполняли бы всякое другое ремесло, и это никому не приносит ущерба. Я не говорю о прирожденных, пламенных журналистах, о тех, кто одарен особой склонностью к этой ежедневной борьбе и особой любовью к этой деятельности; но пусть мне назовут хотя бы одного настоящего писателя, который утратил свой талант потому, что на первых порах с трудом зарабатывал себе на хлеб, печатаясь в газетах и журналах. Я, напротив, убежден, что такие писатели почерпнули в занятиях журналистикой новую энергию, что они благодаря этому возмужали и приобрели пусть горестное, но глубокое представление о современном мире. Я уже высказывал эту мысль по другому поводу и когда-нибудь разовью ее шире. А пока что наш начинающий писатель зарабатывает деньги, сотрудничая в газетах и журналах; разумеется, на его долю выпадает немало обид, хлеб журналиста – зачастую горький хлеб, не говоря уже о том, что он всякий час может его лишиться. И все-таки борьба уже завязалась; если начинающий литератор – человек сильный, если у него крепкий хребет, он не только справится с повседневным трудом, но еще и напишет книгу или пьесу, непременно попробует счастья в настоящей литературе. Книга издана, пьеса сыграна – это уже серьезный шаг. Битва продолжается, за первым томом появляются другие тома, за пьесой – новые пьесы, и так до тех нор, пока не приходит настоящий успех. Тогда достигший известности писатель оставляет журналистику, если только не решает сохранить работу в ней, как оружие полемики, – для защиты своих взглядов. Театр или книги принесли ему богатство; теперь он сам себе господин. Вот примерная история почти всех прославленных писателей нашего времени. Правда, некоторым из них удалось избегнуть горестной борьбы на поприще журналистики – либо потому, что они уже в начале деятельности располагали кое-какими деньгами, либо потому, что книги или театр сразу же их обеспечили.

За последние пятьдесят лет некоторые писатели составили себе большое состояние. Можно привести примеры. Начиная с тридцатых годов нашего века литература стала приносить солидные доходы. После всенародного успеха «Парижских тайн» Эжен Сю очень дорого продавал свои романы. Жорж Санд сначала сильно нуждалась, ей приходилось рисовать на продажу незамысловатые картинки на дереве, но в дальнейшем если она и не скопила состояния, то зажила в полном достатке. Но больше всего прошло денег через руки Александра Дюма: он заработал и промотал миллионы, жизнь его была отмечена нечеловеческим трудом и безудержным разгулом. Надо упомянуть также Виктора Гюго, который женился, не имея никакого состояния; юная чета бедствовала до тех пор, пока успех «Осенних листьев» и «Собора Парижской богоматери» не послужил началом триумфального шествия писателя, – к его услугам были отныне и почести и богатство.

В настоящее время обогащаются, главным образом, драматические писатели. В первую голову я назову Александра Дюма-сына, который настолько же осмотрителен и ловок, насколько его отец был расточителен и беспорядочен. Викторьен Сарду, сперва терпевший беспросветную нужду, также добился благосостояния и с комфортом живет в своем замке Марли, на очаровательных холмистых берегах Сены. Я мог бы умножить примеры, но и этих достаточно для того, чтобы показать: ныне занятие литературой иной раз позволяет автору скопить состояние.

Я ничего не сказал о Бальзаке. А следовало бы изучить его необычайную жизнь, если хочешь глубоко рассмотреть вопрос о роли денег в литературе. Бальзака можно уподобить промышленнику, он создавал книги, чтобы расплатиться с кредиторами. Удрученный долгами, разоренный своими деловыми начинаниями, он вновь брался за перо, видя в нем единственное, хорошо знакомое ему орудие, которое сулило спасение. Вот когда денежный вопрос стал играть особую роль. Бальзак требует от своих книг не просто средств к существованию; он хочет, чтобы они помогли ему возместить денежные потери от неудачных деловых затей. Битва продолжалась долго, состояния Бальзак не скопил, но он уплатил все долги, а это уже немало. Не правда ли, как далеко мы ушли от славного Лафонтена, который грезил под сенью дерев, а вечером усаживался за стол какого-нибудь вельможи и платил за трапезу басней. Бальзак как бы воплотил самого себя в образе Цезаря Бирото. Он тоже боролся против угрожавшего ему банкротства с нечеловеческой волей, он искал в занятиях литературой одной только славы, а обрел, кроме того, достоинство и честь.

Любопытно посмотреть, во что превратились в наши дни субсидии и пенсии. На смену королю, который как бы из своего кармана помогал литераторам, пришло государство, то есть нечто безличное. К тому же теперь получение субсидий уже не считается делом почетным, не служит свидетельством высочайшего благоволения; их назначают нуждающимся литераторам или таким, на чью долю выпала безрадостная старость; и чаще всего субсидии эти стараются завуалировать: человек получает их в виде синекуры, в виде какой-нибудь придуманной должности, что помогает ему сохранить собственное достоинство. Одним словом, теперь субсидиями не только не гордятся, а скорее стыдятся их; разумеется, они не служат признаком падения, но указывают на то, что писатель находится в стесненных обстоятельствах, а это предпочитают скрывать. Чтобы ясно представить себе нынешний взгляд широкой публики на денежный вопрос в литературе, надо вспомнить то, что случилось с Ламартином, когда он совсем разорился. Тем, кто негодовал, что Франция оставляет великого поэта в затруднительном финансовом положении, тем, кто требовал объявить национальную подписку в его пользу, во всеуслышание ответили, что страна не обязана выплачивать ренту расточительным писателям, через руки которых прошли миллионы. Ответ был суровый, но вполне в духе нашего нового общества; оно отправляется от равного для всех принципа: каждый человек должен быть кузнецом собственного состояния. Конечно, Франция, как об этом говорят, достаточно богата, чтобы платить за тех, кто составляет ее славу; однако общественное мнение, не колеблясь, делает выбор между писателем, который приобрел свободу и достоинство благодаря своим произведениям, и писателем, который протягивает руку за помощью, потому что он жил, нимало не заботясь ни о своем таланте, ни об уплате своих долгов, – оно с нежностью относится к первому и с суровостью – ко второму. В наши дни Бальзак, – я говорю о Бальзаке, жившем в XVII веке, – не считал бы для себя лестным получать субсидию от правительства. Таков пройденный нами путь.

Тем не менее на субсидию еще весьма одобрительно смотрят в мире ученых и эрудитов. В самом деле, существуют изыскания и опыты, которые требуют большой затраты времени и в конечном счете не приносят ученому никакого дохода. Тогда на помощь приходит государство, и это вполне справедливо; заметьте, что вопрос неизменно ставится следующим образом: либо писатель зарабатывает себе на жизнь, и тогда ему стыдно кормиться за счет общества; либо он не в силах удовлетворить свои нужды литературным трудом, и тогда у него есть, по крайней мере, оправдание, что он принимает помощь от государства. Правда, остается решить, не имеют ли права, например, сапожники и портные жаловаться на свою судьбу; ведь порою они тоже после тридцати лет труда оказываются на пороге нищеты, но не считают себя вправе говорить стране: «Я не мог скопить себе денег на хлеб, дай их мне!»

Существуют еще всякого рода государственные пособия, заказы, награды, – обо всем этом я также хочу сказать несколько слов. Награды ничего не стоят государству, это очень удобный способ приносить удовлетворение людям, и я упоминаю о них только для того, чтобы лишний раз показать, как сильно укоренился в нашем обществе дух равенства. В прошлом кресты никогда не украшали грудь писателя; а ныне немало деятелей литературы удостоено высоких наград. Что касается заказов и пособий, то на долю литературы они выпадают редко, их получают от государства обычно театры, да и то они больше относятся к постановке пьес на сцене, а не к самому произведению. Многие писатели, особенно молодые, жалуются и обвиняют правительство, упрекают его, будто оно не делает для литературы того, что делает, например, для живописи и скульптуры. Такого рода требования весьма опасны, слава нашей литературы в том и состоит, что она остается независимой. Я хочу повторить сказанное мною в другом месте: правительство может сделать для нас только одно – дать нам полную свободу. В наше время самое высокое представление о писателе складывается как раз потому, что он – человек свободный от всяких обязательств, что ему незачем кому-либо льстить, ибо своим талантом, славой, средствами к существованию он обязан лишь самому себе; он все отдает своей родине, ничего не требуя взамен.

IV

Так сто и т в наши дни вопрос о роли денег в литературе. Теперь мне будет легко определить дух современной литературы и показать, чем именно он отличается от духа литературы прошлых веков.

Прежде всего салонов больше не существует. Я хорошо знаю, что некоторые беспокойные и честолюбивые женщины, «синие чулки» нашей демократии, хвастаются тем, что принимают у себя писателей. Но их салоны походят на уличные перекрестки, гости стремительно сменяют друг друга, там царит атмосфера суматошного и непомерного тщеславия. Нынешние салоны совсем не походят на прежние, в которых знатные дамы собирали близких по духу талантливых людей; тут уже не встретишь бескорыстной любви к литературе, которая придавала беседам задушевный характер, делала их похожими на камерную музыку; в наши дни в салонах господствует жадное стремление к власти, здесь на первом месте борьба корыстных интересов, сюда рвутся те, кто полагает, что хозяйка пользуется влиянием в какой-либо области. Здесь все заслоняет политика, – громогласная, прожорливая, она отводит литературе роль блеющей овцы, идеального барашка, чисто вымытого и с голубой ленточкой на шее. Тут неизменно разыгрывается одна и та же безвкусная комедия: развлекаются игрой в литературу, меж тем как человек-зверь, ринувшись в омут наслаждений, норовит урвать себе свою долю земных благ. И вот в силу рокового стечения обстоятельств сегодняшние салоны, став средоточием политических страстей, важно заявляют, будто они идут в ногу с прогрессивными и даже с революционными идеями, а на самом деле они яростно противодействуют литературному движению эпохи; в них читают альбомные стишки, закатывают глаза при упоминании о Риме или Афинах, делают вид, будто смертельно тоскуют по античности, на все лады восхищаются барышней, которая читала творения классиков, в то время как ее сверстницы играли гаммы, и, разумеется, отрицают живую литературу наших дней, – ее бы охотно изничтожили, но только пороху не хватает. Все эти сборища не следует принимать всерьез, здесь говорят о литературе так же, как женщины говорят о нарядах.

Исчезновение литературных салонов – факт многозначительный, он указывает на распространение вкуса к литературе, на постоянный рост числа читателей. С тех пор как мнение о книге уже не диктуется небольшими группами избранных, не определяется литературными кружками, у каждого из которых был свой божок, случается, что сама масса читателей выносит суждение и создает успех писателю. Есть даже явная связь между тем обстоятельством, что читателей становится все больше, и исчезновением литературных салонов, – салоны эти утратили влияние, а затем и исчезли, потому что уже не могли управлять читателями, имя которым – легион и которые не желают повиноваться. Таким образом, небольшие литературные объединения, еще существующие до сих пор в академических кругах, не имеют никакого веса; они со страхом взирают на то, как мощная волна новых книг грозит вот-вот затопить их, они вынуждены искать прибежища в навсегда исчезнувшем прошлом. Это – агония духа, некогда царившего в литературе, она началась уже во времена Сент-Бева.

Прибавьте к этому, что и сама Академия также перестала существовать, – я разумею, как сила, влияющая на литературу. Люди по-прежнему жадно добиваются кресла академика, подобно тому как добиваются наград, – во всех нас прочно живет тщеславие. Но Академия больше ничего не решает, она даже утрачивает былую власть над языком. Присуждаемые ею литературные премии не играют никакой роли в глазах широкой публики; обычно их получают посредственности, премии эти ни во что не ставят, они не определяют и не поддерживают никакого литературного движения. Бунт романтиков произошел вопреки воле Академии, а позднее ей пришлось их признать; в наши дни то же самое происходит и с развитием натурализма; таким образом, Академия превращается в некое препятствие на пути эволюции нашей литературы, и каждому новому поколению приходится отбрасывать это препятствие ногой, после чего Академия смиряется. Она не только ничем не помогает литературе, но даже ставит ей препоны, и вместе с тем Академия столь суетна и слабосильна, что под конец сама раскрывает объятия тем, кого вначале готова была проглотить живьем. Подобный институт нельзя принимать в расчет, когда говоришь о литературном движении национального масштаба; он не имеет никакого значения, он бездействует и ни на что не влияет. Единственная роль, которую иные еще признают за Академией, – это роль учреждения, охраняющего чистоту языка; но даже такая роль от нее ускользает: в наши дни больше считаются с обширным и по-настоящему научным словарем Литтре, нежели со словарем Академии; я уже не говорю о том, что после 1830 года самые видные наши писатели основательно поколебали авторитет академического словаря, – подчиняясь высокому стремлению к независимости, они создавали новые слова и выражения, извлекали из бездны забвения осужденные Академией обороты, вводили неологизмы, обогащали язык в каждом своем новом произведении, так что академический словарь, того и гляди, превратится в курьезный археологический памятник. Повторяю: Академия не играет решительно никакой роли в нашей литературе, в нее стремятся попасть только люди, страдающие мелким тщеславием.

Таким образом, великое социальное движение, начавшееся в XVIII столетии, в наш век нашло отзвук и в литературе. Писателю даны новые средства к существованию; подчинение прежней иерархии исчезает, люди умственного труда занимают место былой знати, труд становится делом почетным. Одновременно – таковы законы логики – влияние салонов и Академии исчезает, демократия торжествует и в литературе: я хочу сказать, что былые кружки избранных растворяются в массе читателей, благодаря которым и для которых рождается произведение искусства. Наконец, в литературу проникает наука, научное исследование становится повсеместным, его можно встретить теперь даже в творениях поэтов, и этот факт прежде всего характеризует нынешнюю эволюцию, натуралистическую эволюцию, которая увлекает нас за собой.

Так вот, я утверждаю, что надо смело взглянуть в лицо нынешнему положению и мужественно принять его. Напрасно недовольные жалуются на то, что прежний дух литературы исчезает: это неправда, он просто видоизменяется. Надеюсь, мне удалось это доказать. И если хотите знать, то источник нашего достоинства и всеобщего к нам уважения – деньги. Глупо с пафосом декламировать о своем презрении к деньгам, ведь они – серьезная социальная сила. Пусть желторотые юнцы повторяют общие места насчет падения литературы, поклоняющейся златому тельцу; они ничего не понимают, им не дано постичь, какую позитивную и высокую роль могут играть деньги. Сравните положение писателя в царствование Людовика XIV с положением современного нам писателя. Кто из них более полно и решительно утверждает себя как личность? Кому из них присуще истинное достоинство? Кто выполняет больший труд, чья жизнь отличается большей широтой, кого больше уважают? Очевидно, нынешнего писателя. И чему обязан он чувством собственного достоинства, всеобщим уважением, размахом своей деятельности, самоутверждением? Всем этим он, конечно же, обязан деньгам. Именно деньги, именно законный доход, который ему приносит продажа его произведений, освободили писателя от унизительного покровительства сильных мира сего и превратили прежнего придворного фигляра, прежнего домашнего шута в свободного гражданина, в человека, зависящего только от самого себя. Имея деньги, он отваживается обо всем говорить и подвергает придирчивому изучению всех и вся, не исключая короля, не исключая бога, и не боится при этом лишиться куска хлеба. Деньги эмансипировали писателя, деньги, можно сказать, создали современную литературу.

В конце концов меня начинает бесить, когда я постоянно читаю в газетах заявления молодых поэтов о том, что писатель должен домогаться только славы. Да это само собой разумеется, говорить об этом просто наивно. Но жить-то надо. Если вы от рождения не обладаете состоянием, что прикажете делать? Неужели вы станете сожалеть о том времени, когда Вольтера избивали палками, когда Расин чуть не умирал с голода потому, что Людовик XIV дулся на него, когда вся литература была на жалованье у невежественной и глупой знати? Как! Стало быть, вы не испытываете ни малейшей благодарности к нашей великой эпохе, вы даже не понимаете ее и обвиняете в меркантилизме, между тем как она прежде всего дала вам право на труд и на жизнь! Если вас не могут прокормить стихи, ваши первые литературные опыты, занимайтесь чем-либо другим, поступайте на службу в ожидании того часа, когда к вам придут читатели. Государство вам ничем не обязано. Недостойное дело мечтать о литературе, находящейся на содержании. Боритесь, ешьте картофель или грибы, днем работайте хоть каменотесом, а ночью создавайте шедевры. Но одно запомните твердо и повторяйте себе: если у вас есть талант, есть сила, вы, несмотря ни на что, достигнете славы и благосостояния. Такова жизнь, таково наше время. И стоит ли по-ребячески возмущаться им, если оно наверняка останется одной из величайших эпох в истории?

Я хорошо знаю все, что можно сказать о неприятных сторонах пресловутой проблемы денег. Широко распространившаяся любовь к чтению, появление все новых и новых газет не могли не породить меркантилизм. Но разве он помеха для истинных писателей? Уменьшились их доходы? Экая важность! Лишь бы они не голодали. Заметьте, кстати, что если, скажем, Понсон дю Террайль нажил состояние, то ведь он работает без устали, куда больше, нежели сочинители сонетов, поливающие его грязью. Конечно, его литературные достоинства ничтожны, однако именно упорный труд этого автора романов-фельетонов приносит ему крупные доходы, тем более что труд этот обогащает газеты. Мы ведь не общаемся непосредственно с читающей публикой, между ней и нами стоят ловкие дельцы, издатели или директора театров – целая категория людей, наживающихся на наших произведениях, – труд наш приносит этим людям миллионы. И вот нам предлагают отказаться от своей доли доходов, плюнуть на деньги, потому-де, что деньги – низменная материя! Все это нелепые советы, пустые и вредные заявления, против которых давно уже пора ополчиться. Так могут говорить только нищие дебютанты, страдающие оттого, что они еще не способны прокормиться своим пером, или писатели, никогда не знавшие нужды и взирающие на литературу как на любовницу, которую они всякий день угощают изысканным ужином.

А я позволю себе заметить, что деньги помогают создавать прекрасные произведения. Вообразите, что в наш демократический век некий юноша попадает в Париж без гроша в кармане. Выше я говорил о том, что некоторое время он благодаря газетам с грехом пополам зарабатывает себе на жизнь и, если у него хватает воли, не только занимается журнальной поденщиной, но и создает литературные произведения. Десять лет его жизни проходят в этой трудной борьбе. И вот наконец он добивается успеха: он не только снискал себе славу, но и составил состояние: теперь ему нечего страшиться нужды, он избавил от бедности своих близких, а то даже и расплатился с долгами, доставшимися ему в наследство. Отныне он человек независимый, он может говорить во всеуслышание то, что думает. Разве это не прекрасно? И не свидетельствует ли это об огромном значении денег?

Стало быть, вопрос о роли денег в литературе всегда ставили неверно. Следует исходить из того, что всякий труд заслуживает оплаты. Автор создает книгу; разумеется, настоящий писатель, усаживаясь поутру за письменный стол, не думает о том, как бы заработать побольше; но вот книга окончена, издатель продает ее как товар и наживается на этом: вполне естественно, что и писатель получает свою долю дохода, обусловленную договором. Поэтому мне непонятны негодующие возгласы, направленные против денег. Литература литературой, а деньги – особая статья.

В любом большом начинании есть теневые стороны. Развитие литературы роковым образом породило людей, спекулирующих на этом. Я уже говорил об авторах романов-фельетонов, заполонивших подвалы газет. По-моему, они вполне законно зарабатывают деньги. Ведь они трудятся, а некоторые даже с похвальным рвением; но их опусы, разумеется, никакого отношения к литературе не имеют. Это обстоятельство, казалось бы, все разрешает. Начинающие писатели напрасно накидываются на сочинителей романов-фельетонов, ибо на деле те вовсе не стоят на пути у подлинной литературы, – они обращаются к публике совсем особого рода, которая не читает ничего, кроме их сочинений; к таким-то недавно появившимся неискушенным читателям, не способным оценить прекрасные произведения искусства, и адресуются эти писаки. Поэтому их стоит скорее даже благодарить, ведь они как бы распахивают невозделанные земли, подобно грошовым газеткам, которые находят дорогу даже в самые глухие деревушки. Посмотрите, кстати, что происходит в политике: ни одно большое движение не обходится без крайностей, каждый шаг в развитии общества сопровождается упорной борьбой и ломкой. Подобно этому эмансипация писателя, триумф творца духовных ценностей, добившегося обеспеченного положения и почестей, прежде воздававшихся аристократам, неминуемо должны были привести к нежелательным фактам. Это, так сказать, оборотная сторона медали. Находятся люди, постыдно торгующие своим пером, поток нелепостей хлынул на столбцы газет, на нас обрушивается лавина бездарных книг. Ну и что же? В часы социальных кризисов на поверхность неизменно всплывает человеческое отребье. Давайте лучше следить за прогрессом, который совершается на высотах литературы, за титаническими усилиями великих талантов – в самом разгаре нынешних битв они отыскивают новую красоту, правду жизни и ее напряженность.