Текст книги "Тёплый ключ"

Автор книги: Эмиль Офин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 12 страниц)

Глава одиннадцатая
ВАЛЕРКА

Сергей Сергеевич закрыл коричневую папку.

– Уже всё? Как жаль, – сказала Лиза.

И сейчас же посыпались вопросы:

– А что было потом с этим мальчиком?

– Приняли его в пионеры?

– Это всамделишный мальчик, или вы всё придумали? Сергей Сергеевич не успел ответить. Открылась дверь, из дома вышел с лоханкой в руках его маленький напарник. Он сбежал с крыльца и хотел было вылить воду в канаву, но тут в окне появилась Дарья Матвеевна. Она крикнула:

– Не туда, Валерка! Не трать зря воду. Иди за дом, вылей её под яблоньку.

Мальчик послушно пошёл за дом.

Ребята все, как один, повернули головы и посмотрели ему вслед. Потом опять повернули головы и посмотрели на Сергея Сергеевича.

В полной тишине толстяк Митя сказал:

– Я думал, он просто так орёл. А он, оказывается, не просто…

Сергей Сергеевич молча улыбался.

А Фролов сказал:

– Правду написали, дядя Серёжа! Всё так и было, ребята, уж я-то знаю. Прошлой осенью случилось.

Когда Валерка вернулся с пустой лоханью, Саша Колечкин вскочил с места и протянул ему руку.

– Давай дружить, Валерка. Приходи к нам в «Искорку» на костёр. Мы тебя со всеми ребятами познакомим.

– А я тебя выучу играть сигналы, – сказал Юра. – Хочешь подуть? На! – и протянул ему свой горн.

Галя поправила красный галстук на шее у Валерки, а Митя сунул ему последнюю горсть сухих фруктов.

– Ешь. Очень полезно. Витамины!

Валерка совсем растерялся. Откуда вдруг на него посыпались такие милости? В недоумении он посмотрел на Сергея Сергеевича.

Но Сергей Сергеевич всё ещё молчал и улыбался.

В этот момент с улицы донёсся гул мотора – и к детсаду подрулил самосвал со знакомым шофёром в тельняшке.

Фролов помахал ему рукой, взглянул на часы.

– Вот и Василий пожаловал, ребята. Собирайтесь. Я с ним договорился: он попутно подбросит вас до вашей «Искорки». Принимай эстафету, Вася, да смотри, поаккуратней, не растеряй пионеров. Я ведь знаю, как ты гоняешь, чёрт полосатый.

Василий вышел из кабины, уважительно поклонился Сергею Сергеевичу и с Валеркой поздоровался, и не просто поздоровался, а за руку, да ещё Валерием Петровичем назвал.

Лиза и Галя всё никак не могли расстаться с Дарьей Матвеевной. Напоследок они попросили её несколько раз повторить слова песни «Мы – дети рабочих кварталов…»

Василий терпеливо слушал, как девочки разучивают мотив этой песни. А потом коротко скомандовал:

– Эстафета, на погрузку.

Мальчишки полезли в кузов на щебёнку, а Лиза и Галя – в кабину.

Остались позади друзья за зелёным забором детсада. Валерка, стоя у калитки, махал рукой, долго махал, пока машина не скрылась из виду.

Ребятам немножко грустно. Но это ненадолго – ведь впереди могут, быть новые приключения…

Впрочем, какие уж теперь приключения, когда быстрый автомобиль везёт пионеров домой, в «Искорку»? Полосатый шофёр гонит машину и впрямь, как чёрт. Извилистая лесная дорога так и летит навстречу вместе с плотным ветром; на поворотах рыжие стволы сосен проносятся у самых бортов, даже сердце замирает. Мальчишки сидят на щебёнке и крепко держатся друг за друга. Надо быть начеку, не то ещё вылетишь, здесь ведь не в кабине. В кабине – Лиза и Галя. Им-то что! На мягком пружинном сиденье не трясёт, не колет, как на крупной острой щебёнке.

– Дядя Василий, а куда вы эту щебёнку возите? – спрашивает Лиза.

– На Тёплый ключ. Санаторий там строится, – отвечает шофёр и показывает на приближающуюся развилку дорог. – Вон, если свернуть налево.

Это интересно – Тёплый ключ. Девочки переглядываются. Галя тычет Лизу под бок. Раз ключ тёплый, значит, в нём можно искупаться. Ах, хорошо бы перед возвращением в лагерь поплавать ещё разок трудным стилем баттерфляй, которому выучил Родион!

– Сверните, дядя Василий.

– Так вам же направо, в «Искорку»?

– Нам к восьми, а сейчас ещё рано.

Развилка быстро приближается.

– Ладно, – говорит шофёр. – Заодно разгружусь. Посмотрите, что за Тёплый ключ. Ну, а если встретится там ещё и товарищ Рогач, архитектор, – тогда совсем интересно будет.

Самосвал встряхивает, визжат покрышки на повороте, возле самого окна кабины мелькают стволы сосен. Развилка остаётся позади.

Глава двенадцатая
ГОРЯЩИЕ КАМНИ И „СВЯТАЯ” ВОДИЦА

Собственно говоря, ещё никакого санатория нет. Есть только расчищенная от деревьев строительная площадка, на которой экскаваторы, лязгая чудовищными зубами, выгрызают траншеи. Повсюду громоздятся выкорчеванные пни, холмы песка и щебня, клетки кирпича, штабеля досок. Под толевыми навесами лежат бумажные мешки с цементом, а в стороне, отдыхая до поры до времени, растянулся на земле подъёмный кран. Для него монтажники ещё только укладывают рельсы по краю котлована. Оттуда, из глубины, уже поднимается ровная полоса гранитных глыб, скованных раствором, – основание будущих стен.

Всё это объяснил своим товарищам Юра. Недаром же его старший брат – инженер-строитель. И Юра будет строителем.

– А как же стихи? – спросила Галя и немножко покраснела почему-то. – Ведь ты мне говорил, что станешь поэтом.

– И поэтом тоже буду. Вот же Родион – и ботаник, и плотник, на все руки работник.

Прерывистый стук дизеля передвижной электростанции грохочет над лесом. Белым налётом извести покрыты стволы ближайших сосен и спецовки каменщиков. На дне траншеи два сварщика в защитных масках сваривают стыки канализационных труб; в фиолетовых вспышках плавится и закипает под электродами железо.

– Это ещё что за комиссия пожаловала? А ну-ка, отойдите сейчас же!

Пионеры обернулись.

Рядом стояла женщина – невысокая, ещё молодая, в выгоревшем шарфе, наверченном на голову по самые выгоревшие брови. На ногах у неё были измазанные глиной сапоги, короткая юбка открывала загорелые колени, из верхнего кармана жакетки торчал складной метр. Глаза у женщины были сердитые, жёлтые, как у кошки.

– На сварку смотреть нельзя. Пора бы знать, не маленькие. Откуда вы свалились?

– С самосвала… – растерянно пробормотал толстяк Митя. – Нас шофёр привёз. Вон он там разгружает щебёнку. Такой полосатый, знаете?

– Какой? – женщина рассмеялась.

И ребята сразу поняли: бояться нечего.

– Мы из пионерского лагеря, из «Искорки». Хотим посмотреть…

– Смотреть пока нечего. Построим санаторий, тогда приходите.

– А почему он называется – Тёплый ключ? – спросила Лиза.

А Галя сейчас же добавила:

– Да, правда, почему?

Женщина внимательно посмотрела на них своими жёлтыми глазами, хотела ответить, но вдруг закричала:

– Осторожно! Под бульдозер угодите. А ну-ка, пойдёмте отсюда.

На двери кирпичного домика висела фанерка с надписью «Прораб», а внутри помещение напоминало парокотельную: от металлического резервуара тянулись по бетонному полу и вдоль стен разной толщины трубы со всякими разветвлениями и горловинами, как у пожарных кранов. Возле окна стоял стол, заваленный планами, чертежами, поверх которых лежали вперемежку с карандашами и угольниками затвердевшие кусочки цемента, обломки облицовочной плитки.

Справа от стола ребята увидели на трёхногой подставке прикреплённый к фанерному щиту лист ватмана и на нём – чудесную картину: под высоким чистым небом в зелени стройных елей – белые стены пятиэтажного здания; оно кажется кружевным, потому что четырежды опоясано лёгкими балконами. Внизу цветочные газоны, круглые столики под яркими зонтами, спортивные площадки – баскетбольная, теннисная – и, наконец, главное чудо: в похожем на станцию метро прозрачном павильоне из стекла – большой плавательный бассейн…

Пионеры с трудом оторвали глаза от этой картины. Саша Колечкин посмотрел в окно, за которым в хаосе вздыбленных пней, в неразберихе земляных отвалов ветер кружил песчаную пыль.

– Неужели…

– Сомневаетесь? – спросила женщина. Она стояла, положив руку на резервуар, и тоже смотрела в окно. – Не сомневайтесь. Построим. Всё будет так, как здесь нарисовано.

Внизу на листе ватмана было написано: «Бальнеологический санаторий «Тёплый ключ». Автор проекта архитектор В.В. Рогач».

– Что означает – бальнеологический? – спросил Юра.

– Водолечебный.

– А товарищ Рогач? Это он сам рисовал? Где он? – спросил Митя.

– Здесь. Совсем близко.

– А Тёплый ключ, – напомнила Галя Котова. – Где же он?

– Тоже совсем близко. С него-то всё и началось… Вы знаете, что каждое лето отряды молодежи – да и не только молодежи – отправляются в туристские походы, в экспедиции. Они ищут и находят. Так разведчиками-следопытами были открыты богатейшие месторождения полезных ископаемых… всего не перечтёшь. Порой к находке приводит просто случай.

Вот, например, один рыболов наловил рыбы и задумал её испечь. На берегу реки было много камней; рыболов соорудил из них очаг, развёл в нём огонь и принялся кухарничать. Прошло немного времени, и вдруг камни, из которых был сложен очаг, загорелись. Рыболов удивился – каждый бы на его месте удивился, – он выгреб из очага валежник, весь до последней веточки, но камни продолжали гореть стойким синеватым пламенем. Так он и изжарил свою рыбу без дров, на горящих камнях. А потом набил рюкзак такими камнями и отнёс их в город к геологам.

Так было открыто крупное месторождение горючих сланцев – ценнейшего промышленного сырья. Да вы, наверное, учили в школе: из него химики получают жидкое топливо, пропиточные масла, лечебные препараты, а зола и шлак используются для изготовления кирпича и других строительных материалов. Вот какое открытие случайно сделал этот рыболов. – Женщина бросила взгляд на стенные часы-ходики и продолжала чуть-чуть быстрее: – Но не всегда дары природы попадают в честные руки. Вот, например, жил на селе человек. Больной он был, страдал много лет желудочными болями. И вдруг в один прекрасный день выздоровел. Ест всё, что придётся, и не хворает. Боли как рукой сняло. Люди спрашивают: как ты, мол, вылечился? А он отвечает: «Господь бог меня исцелил, послал мне святой водицы». – «Так дай её мне, благодетель, – говорит одна бабка. Я давно животом маюсь».

Дал он ей. Попила она сколько-то времени эту водицу и почувствовала облегчение, словно помолодела. Бабка за дедкой, дедка за бабкой – потянулись ещё больные, и вскоре разнёсся слух о чуде, что сотворил господь бог, а этого человека так прямо и стали называть: «божий благодетель». Несли ему в обмен на водицу цыплят, яйца, свинину – кто что мог. «Божий благодетель» ни от чего не отказывался и никому не отказывал. Зачерпнёт из большого бидона кружечку водицы, пошепчет над ней молитву и говорит больному:

«Пей во здравие. Только при мне пей, не то вода свою святую силу потеряет».

И так – по кружечке – три раза в день поил он своих пациентов. Попьют недельку-другую – полегчает. Ну, и славят «божьего благодетеля». А он в ответ: господа, мол, нашего славьте, не меня, я только исполнитель воли его.

– Но ведь это же неправда! Правда? – воскликнул взволнованно толстяк Митя. – Ведь никакого бога нет. А этот «благодетель» вовсе не благодетель, а просто обманщик!

Женщина кивнула ему вполне серьёзно.

– Вот так же рассудили и местные комсомольцы. Они давно уже приглядывались к «водяному благодетелю» и твёрдо решили вывести его на чистую воду. Комсомольцы стали рассуждать: раз вода помогает больным, стало быть, она и впрямь целебная. Значит, нужно узнать, где он её берёт. Установили наблюдение. Однако «благодетель» заметил, что за ним следят, и на время прекратил свою лечебную практику.

– Эх, не было там Родиона Григорьевича! – сказал Саша Колечкин. – Уж он бы в два счёта всё разузнал.

– Но комсомольцы не отступились. Среди них оказались настойчивые парни, такие, например, как демобилизованный матрос Василий Дьяков. Он предложил организовать отряды разведчиков-следопытов. Привлекли и школьников. Эти отряды взялись обследовать ручьи и водоёмы в радиусе нескольких километров. Пробы воды относили в районную больницу. Вода везде оказывалась обыкновенная, но следопыты не унывали; поиски шли всё лето. И вот однажды группа ребят забрела в распадок между гранитными увалами.

Ни ручья, ни болота. И все же в тишине отчётливо слышалось журчанье. Оно доносилось из-под толстого слоя будто нарочно наваленных сухих ветвей. Ребята раскидали завал, под ним блеснула вода – маленькая ничтожная лужица, но на редкость светлая и прозрачная. И самым удивительным было то, что вода эта оказалась тёплой. Не просто тёплой, а почти горячей – двадцать девять градусов по Цельсию, как выяснилось потом… Да вот, убедитесь сами.

Женщина сняла с полки ковш и гранёный стакан, повернула колёсико под резервуаром. В трубе зашипело, забулькало, из крана побежала светлая струйка.

– Пробуйте, ребята, не бойтесь.

Первым схватил стакан толстяк Митя. Думал, наверно, что вкусно, но тут же скривился.

Другие тоже попробовали. Вода была тёплая и на вкус горьковато-солёная. В общем, противная.

– Как всё равно «Ессентуки», – сказала Галя. – У меня мама пьёт такую.

– Да, похоже на «Ессентуки», – согласилась женщина. – Только эта вода ещё богаче по содержанию химических лечебных элементов. Теперь она будет лечить тысячи и тысячи больных.

Открылась дверь. На пороге появился шофёр.

– Вот она где, моя эстафета. А я всю стройку облазил, думал, не приключилось ли чего… Говорил же я вам, ребята, попадёте к архитектору Рогач – заслушаетесь. Извините, Вера Викентьевна, что оторвали вас от дела.

– Зачем же извиняться, товарищ Дьяков? Твои ребята молодцы, любознательные. Только наша вода им, видно, не очень понравилась. Вон как морщатся.

– Нет, нам здесь всё понравилось! – с жаром сказал Саша Колечкин. – Спасибо вам большое, Вера Викентьевна… – Тут Саша замялся, переглянулся со своими ребятами. – Мы просим вас, Вера Викентьевна, пожалуйста, приходите к нам в «Искорку» на костёр. Надо, чтобы все наши пионеры услышали про Тёплый ключ, а то только нам пришлось… Это несправедливо.

– Благодарю, – сказала Рогач и улыбнулась своими жёлтыми глазами. – Выберу время и обязательно приду. Здесь ведь не очень далеко, Василий?

– О чём разговор, Вера Викентьевна? Да вас любой из наших шофёров в момент подбросит.

– Вот вы и подбросите на самосвале, дядя Вася. Вы тоже расскажете на костре, как перехитрили «божьего благодетеля», – обрадовался ненасытный Саша и добавил басом: – Это будет антирелигиозная беседа.

Полосатый шофёр явно смутился.

– А ну, хватит беседовать, живо на погрузку! Ехать пора.

Вера Викентьевна снова взглянула на стенные часы и тоже заторопилась куда-то. Она сдёрнула с головы свою чалму из выцветшего шарфа, и вдруг оказалось, что волосы у неё светлые-светлые, как солома. Она взяла с полки мыльницу, сняла с гвоздя полотенце и помахала этим полотенцем на прощанье, когда самосвал тронулся по лесной дороге.

Пионеры стоят в пустом кузове огромной машины и держатся за высокие борта. Вот это место – ели да сосны, горные распадки, гранитные скалы, бывшая глушь. Сюда пришёл человек, чтобы взять у природы чудесное богатство – не для себя одного, для всех – Тёплый ключ.

Солнце прячется за высокие верхушки деревьев, становится прохладно. Семь часов – вот и день кончился. Ах, какой это был день! Повторится ли такой когда-нибудь? Есть о чём порассказать на вечернем костре. То-то ребята рты раскроют, когда услышат о приключениях: про победу над пиратами, про «орла» и «кукушку», про старушку пионерку Дарью Матвеевну.

 
Мы – дети рабочих кварталов,
Мы помним заветы отцов!.. —
 

запевает Галя громко и звонко, чтобы заглушить шум мотора, и все ребята подхватывают:

 
Мы вышли из тёмных подвалов
Буржуйских палат и дворцов!
 

Летит по дороге автомобиль, летит песня по лесу… Всё-таки жаль расставаться с зелёным лесом. Вот уж и развилку проехали, скоро лагерь. Теперь-то всё. Приключения окончились, сегодня больше ничего не произойдёт…

И всё-таки произошло – такой уж это был день.

Когда разведчики явились в комнату начальницы лагеря, чтобы доложить о своём благополучном возвращении, они вдруг увидели у её стола человека в защитной гимнастёрке…

– Вот, знакомьтесь, ребята, – сказала Валентина Петровна. – Это наш новый старший вожатый. Горком комсомола прислал. Демобилизованный пограничник Родион Григорьевич Корешков.

Глава тринадцатая
ИГОЛКА И МЕДНАЯ МОНЕТА

Знакомиться с новым вожатым пришли все – от отряда младших ребят до самых старших, восьмиклассников. Даже взрослые: докторша Алла Игнатьевна, садовник Филипп, шеф-повариха тётя Поля и, уж конечно, начальница лагеря – все пожаловали к большому костру.

Звено костровых поработало на славу; эти удалые ребята приволокли на центральную площадку скамейки с аккуратных дорожек лагеря, всё равно там на них никто не сидит. Был бы Владимир Павлович, он бы ни за что этого не разрешил. В придачу к скамейкам понатащили с хозяйственного двора всяких чурбачков и пустых ящиков, чтобы всем досталось место. Хвороста заготовили целую гору.

Искры от костра летят в вечернее небо, пламя трещит, колышется, на земле шевелятся причудливые тени; всё вокруг торжественно и немножко таинственно. Так и должно быть, ведь новый вожатый – бывший пограничник, а на границе, как известно, всё окутано тревожной тайной.

– Родион Григорьевич, расскажите что-нибудь о себе, – просит Валентина Петровна. – Наверное, у вас на границе были разные героические случаи. Ребятам это будет очень интересно.

Родион сидит на чурбачке среди пятерых разведчиков, они теперь не отходят от Родиона ни на шаг. Огонь костра освещает снизу его худое загорелое лицо.

– Вот вы просите рассказать о моей пограничной службе, а сами в душе улыбаетесь, наверное. Я-то знаю, почему вы улыбаетесь. Думаете: пограничный рассказ – это обязательно, во-первых, нарушитель границы, во-вторых, образцово-показательный солдат, который задерживает этого матёрого волка; ну тут, как водится, и помощь простых людей и, уж конечно, строгий волевой начальник заставы… Ну что ж, именно таким и будет мой скромный рассказ. Ничего не поделаешь: служба.

Родион весело усмехается. Бывшие разведчики прямо-таки с обожанием смотрят на своего нового-старого знакомого.

– Начну с начальника заставы, капитана Малышева Олега Фёдоровича. Он был у нас действительно строгий и не в меру дотошный. Говорю «не в меру», потому что ему в то время едва перевалило за тридцать, а придирчивости и ворчливости у него хватало на все пятьдесят. Беда, если попадёшься ему на глаза небритым, или там без пуговицы на гимнастёрке, или, скажем, в нечищеных сапогах. Сразу прищурится, поднимет одну бровь, посмотрит зачем-то на часы и начнёт читать мораль про дисциплину и про достоинство воина-пограничника, про нарушения, про инструкции и так далее, и тому подобное. Заодно тут же припомнит прежние промашки, ежели они у тебя были. А если не было, так скажет: вот на такой-то заставе был такой солдат, вроде вас, товарищ Корешков, неряха, и дошёл он, мол, до того… И пойдёт приводить разные некрасивые примеры. И всё это ровным, занудным голосом. Лучше бы уж сразу дал наряд вне очереди – на кухню картошку чистить – и делу конец.

А ещё наш капитан очень уважал глагол «доложить». Спрягал его, как говорится, во всех наклонениях. «Доложите, рядовой Корешков, как у вас обстоит дело с личной физической подготовкой? Вы вчера взяли стометровку, если не ошибаюсь, на четыре десятых секунды ниже вашего обычного времени». Или: «Товарищ старший лейтенант, у вас рядовой Макаров последние дни скучный ходит. Почему вы не доложили мне, что он бросил курить?»

Между прочим, вышел у меня однажды такой случай. Прогуливался я как-то в свободное время с одной девушкой из соседнего посёлка в берёзовом леске неподалёку от заставы. Вдруг, откуда ни возьмись, навстречу Олег Фёдорович. Я, конечно, вытянулся, как полагается при встрече с начальником. А девушка – Марусей её звали, шутница она была – тоже встала во фронт да ещё козырнула капитану.

Тот прищурился, поднял бровь и говорит:

– Товарищ Корешков, доложите, где находится ваш головной убор?

А моя зелёная фуражка находилась в это время на кудрявой Марусиной голове, потому что недавно прошёл дождик, с берёз капли валились, я фуражку-то Марусе и отдал. Ну, что тут скажешь? Стою, руки по швам, молчу.

Капитан ничего больше не сказал. Посмотрел на часы и пошёл своей дорогой. А вечером вызвал меня к себе.

– Товарищ Корешков, кто эта девушка? – спрашивает.

– Мария Тарасова, – говорю. – Медсестра из поселковой больницы.

– Почему вы не докладывали мне об этом знакомстве?

Ну, тут я разозлился. Вслух я, понятно, ничего не сказал, а только подумал: «Чего это он к Марусе прицепился? Наверно, всюду ему мерещатся шпионы и нарушители. Вот перестраховщик!»

Впрочем, нарушители границы мерещились, я думаю, не одному Олегу Фёдоровичу. Всем нашим хлопцам мерещились. Мне, например, в особенности. Похвастать тем, что самолично задержал нарушителя, я ещё не мог, не везло мне как-то по этой части. Например, взять хоть Лёшку Макарова. У того на счету целых два задержания, – почёт, уважение, всякие поощрения, вроде отпуска домой. А что он, Лёшка-то Макаров, особенный, что ли? Никакой он не был особенный против меня. Оба мы пришли на заставу с законченным средним образованием и оба служили по второму году; оба отличники боевой и политической подготовки и оба самбисты третьего разряда. Что же касается лыжного кросса, так я всегда раньше его приходил к финишу.

Просто Лёшке везло: обязательно он в наряде, когда нарушитель идёт, а я на отдыхе в это время. Обидно, но факт. И перед Марусей неловко. Она известная насмешница. «Доложите, рядовой Корешков, сколько вы задержали нарушителей за время вашей героической службы на энской заставе?» А мне по существу и ответить нечего.

Короче говоря, мне необходимо было задержать нарушителя. Прямо до зарезу. Мечтал я об этом и в свободное время и в несвободное тем более. Лежу, бывало, в секрете, смотрю на сопредельную сторону в темноту, до ломоты в глазах смотрю, ловлю ноздрями всякие запахи, слух напрягаю: ну, иди же, мол, сюда, иди, иди, милый, я тебя давно жду…

Так я ждал «своего» нарушителя. И дождался-таки. Произошло это точно, как в приключенческом рассказе или в кинофильме. Была зимняя вьюжная ночь; луна мчится в облаках, как угорелая, ветер со свистом прочёсывает лес, наметает сугробы. Ели машут лапами, будто хотят схватить меня и моего товарища Андрея Воронова. Мы с ним обходили вверенный нам участок. С трудом шли, наваливаясь на ветер, а он лупил нас по лицу, рвал маскхалаты.

Выбрались мы к перелеску и остановились возле толстой сосны – в дупле у неё имелась точка телефонной связи. Привалились к стволу, стоим, прислушиваемся.

Андрей шепчет мне:

– Вот ночка! Самая лафа для нарушителя…

Только он это сказал, как в глубине перелеска кто-то вроде раскашлялся. Должно быть, мы это одновременно услышали с Андреем, потому что он вцепился мне в руку, как клещами.

– Тс-с-с… – приказываю. – Ложись.

Затаились мы под сосной, смотрим, слушаем. Видим, пробирается между деревьями самый что ни на есть нарушитель; идёт с чужой стороны. Прямо на нас прёт, торопится; провалится в сугроб, упадёт, поднимется и дальше – от куста к кусту, от ствола к стволу перемётывается чёрной тенью. И луны не боится!

Я подал знак. Мой товарищ меня без слов понимает. Отползли мы друг от друга в разные стороны, залегли под ёлками, замерли. И едва наш ночной гость эту засаду миновал, тут мы его и взяли в оборот. В общем, он и пискнуть не успел, как мы ему связали руки, перевернули на спину и обыскали с головы до ног.

Оружия, кроме перочинного ножа в кармане полушубка, при нём не нашлось, и документов никаких. А вещей – только кисет с табаком, спички и носовой платок. Это мне сразу показалось подозрительным: вдруг – этот для отвода глаз, а настоящий волк уже проскочил? Вот был бы номер!

Пока я осматривался, нарушитель пришёл в себя, – кашляет, трясёт кудлатой головой, будто хочет сказать что-то и не может, только таращит испуганные глаза. А лицо у него бледное, небритое.

Я приказываю:

– Встать!

А он сидит в снегу и говорит что-то, а что именно – не поймёшь. Только и удалось мне разобрать: «Пан солдат! Милости прошу, пан солдат…» А сам давится словами, путает польские и русские, и трясёт его, как в лихорадке.

Я приказываю:

– Встать! Объясняться будете на заставе.

Тут он разом вскочил на ноги и закивал:

– Застава, застава! Прошу милости, пан солдат…

Ну, не буду приводить излишние подробности. Дальше мы действовали, как положено. Связались с дежурным по телефону, вызвали наряд пограничников. Словом, доставили нарушителя благополучно. На заставе нас уже ждали старший лейтенант Берёзкин и капитан Малышев. Тот ходил по своему кабинету из угла в угол, и вид у него был спросонок довольно-таки неприветливый…

Знаете, по дороге к заставе я всё время репетировал про себя, как буду сдавать задержанного. Представлял не без удовольствия, как замру на пороге кабинета, – дескать, товарищ капитан, докладывает рядовой Корешков: на вверенном нам участке мною и рядовым Вороновым обнаружен и задержан нарушитель государственной границы… Капитан пожмёт мне руку – спасибо, мол, за службу, Родион Григорьевич. А я отчеканю стальным голосом: «Служу Советскому Союзу!»

Так я представлял себе всё это. Но на деле получилось иначе. Нарушитель испортил мне, как говорится, всю обедню. Едва я привёл его в комнату, он рванулся к капитану:

– Пан офицер, пан офицер!.. – и затараторил по-своему.

Я и рта раскрыть не успел. Стою столб столбом и жду, что дальше будет.

А дальше было так: Олег Фёдорович послушал, оглядел нарушителя и попросил старшего лейтенанта:

– Товарищ Берёзкин, переведите, пожалуйста, что говорит этот человек.

И старший лейтенант перевёл:

– Этот человек говорит, что он есть польский гражданин Юзеф Рузовский, живёт у самой границы. По его словам, у него внезапно заболела жена, требуется неотложная медицинская помощь, а в деревне у них только старик фельдшер. До ближайшей больницы – сорок километров, дороги заметены снегом, а сюда – совсем близко. Вот он и решил просить помощи у советских друзей. Так он говорит.

– Спросите у него, знает ли он, что полагается за незаконный переход государственной границы?

Старший лейтенант спросил и опять перевёл:

– Он говорит: фельдшер сказал, что жена может умереть.

Пока шёл этот разговор, я глядел на поляка. Он чуть держался на ногах от усталости – длинный, худой, спина сутулая, и мне, откровенно говоря, ребята, стало жаль этого нарушителя. Я готов был поверить ему: уж очень открыто и с надеждой смотрел он на капитана.

Может быть, эти чувства довольно ясно отражались на моём лице, потому что капитан вдруг строго поглядел на меня.

– Рядовой Корешков, доложите, – говорит, – что найдено при задержанном и какое он оказал сопротивление?

Я смутился и ответил не по форме – торопливо и совсем не стальным чеканным голосом, а просто ответил:

– По правде говоря, никакого, товарищ капитан. А вещи – вот, все в носовом платке.

Олег Фёдорович развязал узелок, высыпал на стол табак из кисета, вытряхнул спички из коробка, внимательно осмотрел нож, открыл его, закрыл, потом неожиданно сам принялся обыскивать поляка. Делал он это быстро и умело, но дотошно, как и всё, что он делает, – каждую складку, каждый шов прощупал и нашёл-таки: иголку под бортом пиджака с накрученной на неё ниткой, а ещё – в кармане штанов, промеж хлебных крошек, мелкую монету. Я аж губу прикусил: мой ведь промах, не миновать выволочки.

Но Олег Фёдорович на этот раз почему-то замечания мне не сделал. Он даже посмотрел не на меня, а на стенные часы и задумался. Крепко, видать, задумался – прищурил один глаз, поднял бровь и колотит легонько пальцами по столу. А часы тикают. И стрелки на них показывают без одиннадцати минут час.

Мы со старшим лейтенантом товарищем Берёзкиным стоим, молчим, смотрим на капитана. И поляк на него смотрит.

А на самого поляка смотреть просто невозможно, до того он извёлся. А часы всё тикают.

Наконец Олег Фёдорович спросил:

– Ваше мнение, товарищ старший лейтенант?

Старший лейтенант ответил сразу же:

– Моё мнение такое, товарищ капитан: по-моему, этот человек говорит правду. Очень хочется… Надо бы ему помочь. И врач в поселковой больнице хороший – Нина Владимировна, чудесной души человек. Но…

Тут он замолчал и развёл руками.

Но я-то отлично понял, что это за «но». Ведь не шутка – послать людей через границу, да ещё ночью. Никакой инструкцией это не предусмотрено. Дураку ясно, что сначала надо сообщить в… Ну, куда следует, связаться с кем положено и получить не какое-нибудь, а двухстороннее разрешение. Сколько времени на это уйдёт? Кто разрешит такой вопрос сейчас, глубокой ночью? Тут столько всяких «но», что и не перечтёшь. Такой риск! Кто возьмёт на себя ответственность за возможные последствия? Уж во всяком случае, не наш капитан, который даже к мелочам, вроде нечищеных сапог, придирается, вспоминает инструкцию на каждом шагу и всех в чём-то подозревает. Ну, хоть взять Марусю Тарасову.

– Товарищ Корешков, – услышал я и увидел, что капитан смотрит на меня.

В этот момент часы гулко пробили один раз – час ночи. Олег Фёдорович перестал барабанить пальцами по столу.

– Товарищ Корешков, слушайте меня внимательно. Вам, надо полагать, известно, где живёт медсестра поселковой больницы, гражданка Мария Тарасова? Отправляйтесь немедленно в посёлок, найдите её, найдите врача Нину Владимировну. Доложите ей всё, что здесь видели и слышали, и передайте от моего имени личную просьбу… Товарищ старший лейтенант, как вы думаете, согласится Нина Владимировна?

– Так точно, согласится, товарищ капитан! – поспешно ответил старший лейтенант.

Очень уж поспешно ответил. Мне даже показалось, что капитан легонько усмехнулся.

– Ну, вот и хорошо. Передайте ей, Корешков, что через границу её будет сопровождать старший лейтенант товарищ Берёзкин. Он будет ждать вас троих в известном вам пункте, возле старой сосны с точкой телефонной связи. Всё. Задание понятно?

– Понятно, товарищ капитан. Разрешите выполнять?

– Выполняйте. А я постараюсь вам отсюда помочь.

И Олег Фёдорович положил руку на телефонную трубку…

…Родион умолкает, чтобы перевести дыхание. Становится слышно, как шипят ветки в догорающем костре; костровые забыли, что надо подкладывать хворост, они, как и другие слушатели, неотрывно глядят на рассказчика. В глазах у всех нетерпеливое ожидание…

– Ну вот, ребята. По сути дела, рассказать мне остаётся немного. Я нашёл Марусю Тарасову и Нину Владимировну. Они быстро собрали свой медицинский инструмент, медикаменты. Меня нагрузили стерилизаторами, кислородной подушкой. В назначенном пункте мы встретились со старшим лейтенантом Берёзкиным, с ним был и поляк Юзеф Рузовский. Его наш дотошный капитан успел проверить вдоль и поперёк. Созвонился, как положено, с польской заставой, уж будьте спокойны.